Сейчас судьба конкурса «а» под вопросом, и особую тревогу вызывает полная информационная блокада вокруг ситуации с ним. На вопросы о планах его проведения, отправленные в РФФИ через службу поддержки КИАС, приходит стандартный ответ: «В настоящий момент у нас нет такой информации. Следите за объявлениями на сайте РФФИ». На вопрос, заданный через «Фейсбук» нашим коллегой, был получен нелепый ответ: «Вопросы организации конкурса „а“ будут обсуждаться в Фонде после завершения ограничительных мероприятий, об этом обязательно будет широко озвучено» (sic!). Можно подумать, что требования карантина как-то мешают РФФИ проводить другие конкурсы грантов и вести прочую текущую работу… Из Минобрнауки тоже приходят бессодержательные отписки, лишенные конкретики. Примером может служить ответ на вопрос о перспективах конкурса «а», заданный Евгением Онищенко во время горячей линии с министром науки и высшего образования РФ Валерием Фальковым 5 июня 2020 года.

Была надежда, что ситуация с конкурсом «а» прояснится 14 июля в ходе прямого разговора Валерия Фалькова с членами РАН. К сожалению, надежда не оправдалась. Валерий Николаевич сказал тогда лишь следующее: «Я понимаю посевное значение характера грантов, которые существуют. И понимаю всю их особенность: то, что они даются не юридическим, а физическим лицам, индивидуально (и это очень ценят исследователи), и [то, что у них] много других преимуществ». Конкурс «а» как таковой в выступлении министра не был упомянут ни разу.

Замечательно, что Валерий Николаевич признает важность грантовой поддержки науки. Очень обнадеживает его готовность встречаться и беседовать с учеными онлайн и в прямом эфире. Поэтому мы ждем от него разъяснений по поводу дальнейшей судьбы конкурса инициативных проектов РФФИ и ясных подтверждений того, что этот конкурс сохранится.

Ждем, конечно, не только мы, но и подавляющее большинство российских ученых. Об этом говорят результаты опроса ученых, проведенного Обществом научных работников [1]. К настоящему моменту в нем приняли участие уже 470 человек, и это число продолжает расти.

Читать далее на сайте Троицкого варианта: https://trv-science.ru/2020/07/28/konkurs-a-rffi/

Истоник: Троицкий вариант, 28.07.2020

Спустя месяц (22 января 2018 года) состоялась закрытая встреча В.В. Путина с президентом РАН, на которой, по словам А.М. Сергеева, Президент страны полностью поддержал позицию ученых о необходимости изменения юридического статуса РАН и согласовал план таких изменений. На первом этапе, согласно плану, предполагалась корректировка 253-го федерального закона (253-ФЗ), на втором — должен был быть подготовлен новый закон о РАН с соответствующим изменением статуса Академии. Оба этапа, по мнению и президента РАН, и Президента страны, должны были быть осуществлены «за считанные месяцы».

За прошедший год произошло много важных для отечественной науки событий:

1. 15 мая 2018 года указом Президента страны было упразднено ФАНО с передачей его функций министерству высшего образования и науки РФ. В то же время почти все чиновники ФАНО заняли соответствующие должности уже в рамках министерства, а бывший руководитель ФАНО назначен министром. Вследствие этого, стиль и методы взаимодействия ФАНО с институтами полностью копируются реорганизованным министерством.
2. При большом сопротивлении чиновников и с большой задержкой по времени приняты изменения и дополнения к 253-ФЗ. Российская академия наук получила ряд новых полномочий. Вместе с тем статус РАН пока не изменен, не говоря уже о статусе научных институтов. Закон о РАН не только не принят, но даже не начато его серьезное обсуждение. Тем временем, связь Академии с институтами продолжает распадаться.
3. Академия получила права и обязанности высшего экспертного научного органа страны. Однако пока это вылилось в бюрократическую попытку навязать Академии рутинную экспертизу десятков тысяч проектов и отчетов, в том числе вузовских. Решения стратегического характера, связанные с судьбой России и требующие компетенции на уровне РАН, по-прежнему разрабатываются в других кабинетах.
4. В 2018 году существенно возросла заработная плата научных сотрудников академического сектора российской науки. В то же время доходы ученых остаются на уровне существенно ниже развитых стран. Кроме того, сохраняются проблемы с оплатой труда инженерного-технического состава и неоправданно большие диспропорции в зарплатах по регионам. По-прежнему не выделяются средства на модернизацию материально-технической базы.
5. В России принят национальный проект «Наука», что может свидетельствовать о внимании властей к проблемам развития науки в стране. Вместе с тем Клуб отмечает, что концепция этого проекта была принята кулуарно, в результате чего большинство целей проекта имеют декларативный характер и направлены, в основном, на организацию сверхкрупных междисциплинарных центров «мирового уровня», что представляется мало реалистичным. В документах, связанных с национальным проектом, содержательные направления фундаментальной науки не упоминаются вообще. Все это вызывает опасения, что проект сведется лишь к формально-бюрократическим решениям и «освоению» бюджетных средств «эффективными менеджерами».

Необходимо отметить, что в России уже имеются научные и инновационные структуры, деятельность которых регулируется специальными актами и законами, во многом учитывающими специфику научного творчества. К ним относятся НИЦ Курчатовский институт, ОИЯИ, Центр Сколково и другие – непонятно, почему РАН не включена в этот список. Продекларированное высшим руководством признание необходимости науки в России позволяет это сделать. В связи с этим:

1.  Клуб 1 июля настаивает на необходимости безотлагательного включения пункта «фундаментальные науки» в перечень государственных приоритетов научного развития.
2. Клуб 1 июля призывает Федеральное Собрание и Президиум РАН кардинально ускорить работу по принятию нового закона о РАН и изменению статуса Академии и научных институтов и призывает руководство страны оказать этому всестороннюю поддержку. Мы считаем, что закон о РАН должен базироваться на тезисах, предложенных Клубом (http://1julyclub.org/node/192).
3. Клуб 1 июля считает необходимым переориентацию финансирования науки с кампанейщины краткосрочных программ с чисто формальными результатами на поддержку содержательных и долговременных научных исследований и на восстановление роли науки в качественном высшем образовании.
4. Клуб 1 июля еще раз подчеркивает необходимость срочной дебюрократизации науки. Бездушный формализм убивает суть научного творчества и ведет к потере позиций нашей страны в самых главных областях — выдвижения оригинальных научных идей, создания новых научных направлений и воспитания молодых талантливых ученых.

Источник: сайт клуба 1 июля

Четвертая сессия Конференции научных работников с сожалением констатирует, что Россия потеряла статус ведущей научной державы, и деградация отечественной науки продолжается. В рейтинге стран по уровню научно-исследовательской активности наша страна находится в середине второго десятка, а по удельному весу научных исследователей в структуре рабочей си­лы – в третьем десятке. «Реформа» 2013 г. существенно ухудшила ситуацию, так что сейчас речь должна идти, прежде всего, о восстановлении научной, научно-образовательной и культурной среды, без чего любые красиво написанные стратегии научно-технологического развития останутся лишь декларациями о намерениях, и никакие финансовые вливания и манипуляции с показателями и отчетностью не помогут. Поэтому главным пунктом любой стратегии должно быть восстановление этой среды, включающее конкретный план увеличения удельного веса исследователей и создание им условий для активной работы на современном мировом уровне. Только тогда появятся предпосылки для восстановления роли России в мировой науке.

Текущее состояние дел таково, что положение институтов РАН и научных работников продолжает оставаться крайне сложным. Бессмысленная бюрократизация разрушает научную среду и убивает российскую фундаментальную науку. В существующей после 2013 года системе управления наукой ученые – от рядового сотрудника института до большинства членов РАН — лишены возможности хоть как-то влиять на принимаемые решения.

Основной чертой всех принимаемых решений является их формально-бюрократический характер без понимания сути проблем и задач науки. В результате на институты выплеснулись все недостатки российской бюрократической системы, к которым добавились и новые, связанные с бездумным распространением на научную сферу подходов, применяемых в других отраслях, и переносом без должного анализа на российскую почву некоторых элементов западной системы организации науки.

Чиновники, определяющие стратегическую линию развития науки, постоянно демонстрируют отсутствие даже тактического мышления. Постоянно заявляемые тезисы о необходимости сосредоточиться исключительно на выделенных направлениях с упором на мегасайнс; поддерживать только сильнейших в науке; сделать конкурсное финансирование основным; требовать немедленного внедрения и т.д. определяют крайне примитивные меры, направленные на создание видимости расцвета науки, а в действительности для науки гибельные.

Взявшиеся управлять наукой не хотят понимать, что примитивная «либерализация» сферы научных исследований приводит к раздроблению единой системы научных институтов на отдельные независимые структуры, основной целью «ведущих коллективов» становятся не научные исследования, а борьба за гранты и конвейерный поток публикаций, зачастую бессмысленных. Серьезные, оригинальные длительные исследования и «прорывные» результаты при этом становятся невозможными.

Полностью искажены смысл и цели системы грантов. Во всем мире гранты получают не на зарплату, а на поддержку аспирантов и постдоков, поездки на конференции, на приобретение оборудования. То, что у нас научные сотрудники вынуждены «сражаться» за гранты, чтобы обеспечить себе прожиточный минимум – исключительно дикость нашей бюрократической системы. Вместо нормального решения — увеличения ставок сотрудников, придумываются искусственные конструкции, основанные на демагогических лозунгах, таких как «повышение результативности», «адресное финансирование», «междисциплинарность», «технологическая платформа» и пр.

Поражает изобретение российских управленцев, заключающееся во введении нормо-часов для учета труда ученых. Даже Госплан СССР в свое время с порога отвергал подобные нелепые предложения. Последние действия властей по выполнению «майских указов» также не улучшают ситуацию. Речь идет о разовых выплатах: они не включены в базовые зарплаты. Впрыскивание зарплатных денег, сопровождаемое абсурдными требованиями роста числа публикаций- вещи между собой слабо связанные — прямо побуждает к очковтирательству.Это требование тем более нелепо, что финансирование самих исследований (приобретение оборудование, финансирование экспедиций и т.д.) остается на прежнем ничтожном уровне.

Некомпетентность чиновников не позволяет им понять, что наука не может дать отдачу мгновенно. Цепочка от фундаментальной науки до промышленности выстраивается десятилетиями. Невозможно удерживать высокий уровень лишь по якобы «эффективным» направлениям, если исследования по большей части научных направлений будут уничтожены. Только развитие исследований по широкому фронту создает тот фундамент, тот запас прочности, на основе которого могут быть получены выдающиеся результаты и возможна эффективная либерализация инновационной сферы с постепенным расширением сети вне-академических организаций, занимающихся прикладными исследованиями в условиях свободного рынка.

К сожалению, бюрократическое государство не понимает, что такое реальные знания и реальный профессионализм. Отсюда появление безумных искусственных конструкций для определения эффективности в науке, вместо признания того факта, что эффективность в науке заключается в сохранении профессионализма, понимании законов и связей в природе и обществе, сохранении, приумножении и передаче знаний следующим поколениям.

Без науки не может быть ни должного уровня образования, ни культуры, ни современной полноценной экономики. Наука необходима, чтобы Россия была современной цивилизованной страной. Уважение к науке и образованию обеспечивает стабильность в обществе гораздо надежней, чем безмерное укрепление силовых структур.

Вопросы существования науки не должны интересовать исключительно академическое сообщество. Будет поздно, когда появится понимание, что проблемы государства, в котором наука уничтожена, затрагивают все слои общества без исключения.

Конференция считает, что для исправления ситуации должны быть приняты следующие меры, связанные со срочным изменением законодательства. Необходимо:

1)       Предусмотреть и принять меры, направленные на восстановление научной и научно-образовательной среды.

2)       Вернуть институты в оперативное управление РАН (включая, финансовое, юридическое и научное руководство).

3)       Ограничить сферу деятельности ФАНО управлением хозяйственными делами институтов РАН и решением вопросов, связанных с собственностью РАН. Остановить безудержное бумаготворчество, отвлекающее ученых от выполнения их прямых обязанностей.

4)       Первым шагом должно стать скорейшее принятие закона о РАН, устанавливающего ее особый статус в системе государственных учреждений и позволяющий выполнять задачу, поставленную в пункте 2.

5)       Существующий проект закона «О научной, научно-технической и инновационной деятельности в РФ» не выдерживает никакой критики. Он совершенно не соответствует интересам науки и научных сотрудников; предлагаемые в нем изменения могут только ухудшить ситуацию с научно-техническим развитием страны. Прохождение этого закона необходимо остановить, он должен быть кардинально переработани перед рассмотрением широко обсужден в научном сообществе.

6)       Изменить структуру бюджетных расходов на науку, выделив определенный процент на фундаментальную науку отдельной строкой, четко отделив расходы на нее от расходов «на науку» в атомной отрасли, институтах министерства обороны и других.

7)       Провести ревизию расходов «на науку» другими министерствами и ведомствами: руководство страны не задается вопросом об их эффективности, при том, что общие расходы «на науку» составляют около 960 млрд руб, на гражданскую науку -370 млрд. руб., а финансирование всех институтов ФАНО в объединенной академии – 109 млрд.руб.

8)       Признать необоснованными и прекратить все попытки нормирования труда ученых. Исправить сложившуюся абсурдную ситуацию, когда базовые зарплаты (оклад) научных сотрудников институтов РАН близок к прожиточному минимуму, а любое увеличение зарплаты должно сопровождаться увеличением количества публикаций и соответствием установленными чиновниками бюрократическим показателям. Пересмотреть региональные различия в установлении заработной платы ученых.

9)       Устранить вопиющую нелепость с юридическим различием между «научным сотрудником» и «научным работником», не позволяющую увеличивать зарплату заведующим подразделениями, заместителям директора, инженерам, стажерам-исследователям, которые ведут активную научную работу.

10)   Исправить ситуацию с отсутствием финансирования на оборудование, поддержку инфраструктуры, проведение конференций и прочее.

Программа Конференции

9.00 –Регистрация
10.00 – Открытие

1.    С.М. Стишов (ИФВД) «Вводное слово».
2.    А.В. Чаплик (ИФП РАН), В.Ф. Вдовин (ИПФ РАН) « О корректировке госзаданий».
3.     А.М. Сергеев (Президент РАН) «О текущем моменте».
4.    Представитель ФАНО
5.    А.А. Лутовинов (ИКИ) «О статусе законопроекта о научной, научно-технической и инновационной деятельности».
6.    В.В. Иванов (Президиум РАН) «Следующий этап реформы — новый закон о РАН».
7.    В.В. Бражкин (ИФВД) «Письмо-400 — что дальше?».
8.    Принятие обращения к Общему собранию РАН

Перерыв 12.00 – 12.20

9.    В.А. Рубаков(ИЯИ) «Об оценке результативности деятельности академических научных организаций».
10.    В.П. Калинушкин (Профсоюз РАН) «Финансирование фундаментальной науки: ситуация, проблемы, возможные пути решения».
11.    Е.Е.Онищенко (Профсоюз РАН) «Система финансирования исследовательских работ в научных организациях — что стоит изменить?».
12.    А.П. Кулешов (Сколтех) «Что нового привносит Сколтех в современную российскую науку, образование и инновации».
13.    В.М. Полтерович (ЦЭМИ) «Научное сообщество и власть: о стратегии противостояния и сотрудничества».
14.    А.Н. Паршин (МИАН) «Методы оценки научных результатов у нас и за рубежом (сравнительный анализ)».
15.    А.И. Иванчик (ИВИ РАН) «Об особенностях научной работы и ее оценки в гуманитарных науках».

Перерыв 14.20-14.45

16.    П.И. Арсеев (ФИАН) «Специфика грантового финансирования в России».
17.    И.А. Пшеничнов (ИЯИ и ОНР) «Хватит реформировать — дайте работать! (Заметки научного сотрудника)»
18.    Н.Н. Розанов (ГОИ) «Возможно ли проведение фундаментальных и прикладных исследований вне РАН/ФАНО (столетний опыт ГОИ им. С.И. Вавилова)?».
19.    Ю.В. Рождественский (Университет ИТМО) «Кого, как и для чего мы учим?».
20.    Выступления, дискуссия,
21.     Принятие решения.

Конференция научных работников РАН. Четвертая сессия

Прошло три года после третьей сессии конференции. За это время произошло много важных событий. Избраны новый президент и новый президиум РАН. Президиум проводит работу по изменению статуса РАН и пытается получить больше полномочий по контролю за научной деятельностью институтов. В то же время институты по-прежнему управляются ФАНО со всеми замечательными нововведениями для научной работы, как-то нормо-часы, планирование количества статей, отчеты по госзаданиям и многими другими бюрократическими инновациями. С другой стороны сейчас происходит обсуждение закона о науке и ставится вопрос о специальном законе о Российской Академии Наук.

В этой связи клуб 1-го июля счел целесообразном созвать 4-ю сессию конференции для обсуждения изложенных выше вопросов. Прошла предварительная регистрация. Сессия пройдет 27 марта, вторник 10:00, в конференц зале ФИАН.

Источник: rasconference.ru

См. также интервью с академиком РАН Виктором Васильевым.

— Сейчас, особенно после выборов в РАН, идет много разговоров о размере индекса Хирша у избранных и неизбранных. Как математики в целом относятся к индексу Хирша?

— Наш коллегиальный орган — Международный математический союз — в 2007 году учредил комитет «По количественной оценке исследований», и он серьезно этот вопрос изучил [см. английский оригинал и русский перевод доклада комитета]. Было принято решение, что любую библиометрию можно использовать в математике лишь в качестве ознакомительного или вторичного, но не основного критерия. Вторичного — только в пределах узкой области, иначе бессмысленно.

В мире не так много чистых математиков, меньше сотни тысяч человек. И хотя математика очень разрослась вширь, любой математик хорошего уровня может разобраться в работе любого коллеги, только на это нужно время — тем большее, чем дальше тематика этой работы отстоит от вашей. И когда на Западе дают премию или принимают на работу, то те, кто проводит экспертизу, либо сами разбираются в полученных соискателями результатах, либо запрашивают подробную рекомендацию у специалистов, которым они доверяют. Конечно, оценка интересности достижений субъективна, но она усредняется по нескольким экспертам. Вдобавок в математике более четко выражены критерии правильности результата, чем в других науках, поэтому проще разбираться.

Если на одну вакансию подали 100 человек, то не хватит времени разобраться во всех их теоремах. Поэтому наукометрию иногда применяют, чтобы провести первичный отсев, и смотреть уже более подробно на десяток кандидатов. При этом обычно смотрят не на показатели цитируемости, а на уровень журналов, где публикуется человек – есть некоторые представления в сообществе о престижности журналов (и они, кстати, часто не совпадают с библиометрическим ранжированием по импакт-фактору).

Так, если у человека несколько статей в Annals of Mathematics, то, скорее всего, он – хороший ученый, но опять же потом начинают разбираться подробно. Конечно, качество результата не зависит, от того, где он опубликован. Но более престижные журналы ставят планку выше, вкладывают больше времени и энергии в проверку статей, им проще найти внимательных рецензентов, так что можно надеяться, что в них среднее качество результатов выше и больше гарантии верности статей. Так что некоторый смысл в этой практике есть, и используется это только как промежуточной критерий, а потом короткий список лучших кандидатов обсуждают подробно на основании их результатов.

Собственно индекс Хирша в чистой математике совсем не применяют. Я в своей жизни только пару раз видел, как математики предлагали принять решение на его основе, и на них сразу все зашикали. В другой раз, помню, один коллега хотел продвинуть кого-то конкретного на позицию и использовал индекс Хирша как аргумент, но было очевидно, что решение он принял на основании научных результатов. Одним «Хиршем» не обойтись — есть хорошие математики с низкой цитируемостью и наоборот. Тут слишком много зависит как от области, так и от характера статей. Две статьи, одна — доказавшая важную гипотезу и тем «закрывшая» целую область в математике, а вторая — начавшая новое направление, могут быть одинаково важны. Но вторую цитировать будут больше.

Так что, подводя итог: математики применяют наукометрию только как вторичный критерий, чтобы быстро выделить несколько заявок, которые будут рассматриваться серьезно. И при этом скорее смотрят на уровень журналов, а не на цитируемость.

— В этом номере газеты опубликовано интервью с Иваном Ященко об истории появления «Сириуса». Как Вы начали участвовать в этом проекте?

— Нас пригласили быть в совете учредителей фонда «Талант и Успех». Мне кажется, что «Сириус» — замечательная идея со всех точек зрения, и пока центр оправдывает мои ожидания.

Во-первых, это отличная возможность использовать оставшуюся после Олимпиады дорогостоящую инфраструктуру. Это очень элегантное и нестандартное решение, и не все страны его находят. Есть известные проблемы Барселоны и Афин, где пустуют и ржавеют стадионы. Одно дело — Пекин, где столько жителей, что все объекты просто освоить; совсем другое — города меньшего размера — там надо придумывать что-то нестандартное.

Одно из решений, которое напрашивалось само-собой и было воплощено сразу после олимпиады, это создание в Сочи спортивного центра для детей. А потом В. Путину пришла в голову идея расширить образовательный центр, добавив другие направления, где у нас есть хорошие традиции – науку (начали с математики и физики) и искусство (начали с балета и музыки).

Во-вторых, у нас еще со времен СССР есть серьезные традиции работы со школьниками, есть много уникальных вещей, которых нет нигде в мире, многое было скопировано другими странами. Например, идея летней математической школы в Дубне была скопирована европейцами. Есть немецко-французская школа – фактически, клон Дубны. Идея научных кружков для школьников перекочевала во многие страны.

На мой взгляд, «Сириус» покрывает очень правильную нишу доступа талантливых ребят из регионов к лучшим преподавателям страны, которая ранее была не полностью освоена, несмотря на заочные и летние школы. Это и развивает существующие традиции, и добавляет важные новые элементы. Очень радует, что во всех регионах России очень много способных и увлеченных ребят, и в Сочи их заряжают на целый год, а потом они могут продолжать работу с лучшими педагогами дистанционно.

— Не кажется ли Вам «Сириус» такой ВДНХ, оазисом при общем кризисе науки и образования в России?

— Нет, не кажется. Во-первых, про науку: «Сириус», конечно, проект образовательный, но человеческий капитал — самый важный ресурс в науке, и для успешного развития российской науки очень важно, чтобы талантливые школьники из любой школы любого региона могли развить свои способности и прийти в науку. И «Сириус» начинает играть в этом важную роль. Кстати, журнал Nature только что опубликовал редакционную статью про социальные лифты в науке и доступ талантливой молодежи к образованию в разных странах, и российский опыт, включая «Сириус», был оценен положительно.

А про образование — в «Сириусе» уже есть многие вещи с широким охватом: проводятся мероприятия для учителей, началась дистанционная работа со школьниками. Если же говорить про школьников, приезжающих в Сочи, — двенадцать смен по 600 человек, то это больше вопрос о том, хватает ли такого количества на нашу страну, а если нет, то стоит ли образовательный опыт «Сириуса» распространить вширь, на региональный уровень. Если центр продолжит хорошо работать и мы увидим, что он поднимает уровень образования в России, то понятно, что нужно запустить похожие центры в других городах. Некоторые регионы уже выражали заинтересованность в создании подобных региональных центров и использовании опыта «Сириуса».

— А разве опыт «Сириуса» можно повторить, ведь это личное участие президента, финансовые, организационные и человеческие ресурсы, которые собираются под его авторитет?

— Есть регионы, где уже идет активная работа со школьниками, в том числе с участием губернаторов. И если в «Сириусе» много ресурсов тратится на билеты (ведь дети и педагоги съезжаются со всей страны), то для региональных центров на такую логистику уже не нужно будет столько денег. Работа со школьниками должна быть многоступенчатой. Школьники отличаются по интересам, способностям и мотивации, и нужно всем заинтересованным что-то предложить, а всех способных постараться заинтересовать.

Источник: Троицкий вариант — наука

На заседании Совета по науке и образованию 21 января 2016 г.  президентом было отмечено, что «Наличие собственных передовых технологий – это ключевой фактор суверенитета и безопасности государства, конкурентоспособности отечественных компаний, важное условие роста экономики и повышения качества жизни наших граждан. В этой связи считаю необходимым рассматривать стратегию научно-технологического развития как один из определяющих документов наряду со Стратегией национальной безопасности. »

Однако вслед за этим, не дожидаясь выработки Стратегии научно-технологического развития, было озвучено  решение о том, что в России имеется только около 150 сильных государственных научных организаций с высокой цитируемостью и только их и следует финансировать,
а остальные бесперспективные 1350 организаций следует закрыть, перенацелить и т.д.

Решение о 150 сильных организациях кажется  преждевременным и субъективным. По моему мнению, в России имеется гораздо больше чем 150 сильных научных организаций, если подсчитывать их количество по разумным критериям, которые еще следует обсудить и обнародовать.

В этой связи возможны  следующие предложения:

1) Отозвать преждевременное решение о 150 сильных научных организациях.

2) Поручить Российской академии наук и Правительству РФ подготовить их предложения по  Стратегии научно-технологического развития к июлю-августу 2016 г. и представить их для согласования в Администрацию президента.
В Стратегии должны быть указаны цели, сроки и необходимые для реализации ресурсы,
в том числе соответствующие научные организации, существующие или вновь создаваемые.

3) Представить президенту согласованный вариант  (или может быть, варианты) Стратегии
к сентябрю 2016 г., после чего он сможет принять окончательное решение.

Тогда и будет видно, сколько  нам потребуется сильных научных организаций,
необходимых для решения поставленных в Стратегии задач.

И.В. Волович, член-корр. РАН

05.02.2016

Источник: Официальный сайт клуба «1 июля»

Отчет о работе НКС сделал его председатель член-корреспондент РАН Юрий Балега. За год совет успел многое. Информацию об основных результатах его деятельности “Поиск” регулярно доносил до читателей. Чего не получилось (по общему мнению членов НКС и представлявшего на встрече Академию наук заместителя президента РАН Владимира Иванова), так это выстроить партнерские отношения между советом и академией. На это решили обратить особое внимание в следующем году.
Как и на прошлом заседании, много времени заняло обсуждение вопроса, касающегося отбора приоритетных направлений исследований и институтов, которые занимают в этих сферах лидирующие позиции. “Поиск” уже писал (№46), что эта задача числится первым пунктом в плане реструктуризации академической сети, который в октябре утвердил зампредседателя правительства Аркадий Дворкович.
Руководители секций НКС по областям знания (в совете их шесть) представили свои предложения по приоритетам и лидерам. Эти справки вызвали недоумение у многих их коллег.
- Институты еще не подали необходимые для проведения отборочных процедур сведения, а у вас уже списки готовы. Каков их статус? — интересовались ученые.
- Это проба пера, сделанная в инициативном порядке, — ответил глава ФАНО Михаил Котюков.
Проба вышла не слишком удачной. Представленные перечни оказались очень разными по смыслу и структуре. Одни секции составили, по меткому выражению академика Алексея Хохлова, рубрикаторы, просто перечислив все крупные направления в конкретной области науки. Другие перечислили наиболее важные, с их точки зрения, исследовательские программы, реализация которых будет способствовать развитию прорывных технологий.
Второй подход — более правильный, решили члены НКС. Но этот консенсус не спас, вопросов все равно осталось много. Что первично — направление или институт-лидер? Сколько может быть приоритетов в одной области — единицы, десятки? Как секции должны аргументировать свой выбор — мнением экспертов или численными показателями? Ну, и главное — какое место в этом процессе займут объединенные структуры, которые уже созданы и создаются под намеченные ранее задачи? Как быть, если окажется, что эти задачи не попадут в будущие приоритеты? Вновь реструктурировать только что созданные центры?
Не все ясно и с лидерами, которые должны возглавить работу по актуальным направлениям. На эту роль не могут претендовать организации, находящиеся в стадии преобразования, а их общее число уже перевалило за сотню. Получается, что многие потенциальные “центровые” выбыли из игры еще до того, как она началась.
Некоторые участники заседания отмечали, что необходимы критерии приоритетности, сформулированные хотя бы в самом общем виде. Однако в итоге решено было оставить последнее слово за секциями, поручив им вместе с отделениями РАН подготовить предложения по приоритетам без привязки к конкретным институтам.
Следующим пунктом повестки дня заседания НКС шло согласование перечня научных мероприятий, рекомендуемых к поддержке в 2016 году. Однако решить этот вопрос не удалось. Секции представили требования на гораздо большую сумму, чем готово выделить на это направление ФАНО. Они должны были распределить 25 млн рублей, а запросили примерно 41 миллион. Чтобы уже с января началось финансирование мероприятий первостепенной важности, секции должны срочно переделать списки, уложившись в отпущенные денежные лимиты.
Во время обсуждения этой темы встал вопрос о том, как выбираются достойные поддержки конференции. Оказалось, что даже не все члены НКС знают: принципы отбора нигде не прописаны. Средства делятся “экспертно” — решением секций, рассматривающих пришедшие из институтов заявки с обоснованиями. Академик Николай Похиленко предложил на будущее составить справку-рекомендацию с перечислением признаков заведомо “непроходных” мероприятий, чтобы ученые не делали лишнюю работу.
Кроме того, решено было скоординировать действия с Академией наук, которая выделила на поддержку конференций в следующем году сравнимую сумму — 24 млн рублей.
Расставаясь до следующего года, члены НКС утвердили план, по которому будут работать. В него включена деятельность по реструктуризации сети академических учреждений и мониторингу развития кадрового резерва. Кроме того, члены совета займутся разработкой предложений по таким важным для институтов темам, как укрепление связей научных организаций с госзаказчиками и вузами, поддержка научных журналов, повышение эффективности использования результатов интеллектуальной деятельности. В планы НКС входит и участие в подготовке документов, составляющих нормативно-правовую базу науки (Стратегия научно-технологического развития, Закон о науке).
Заместителя президента РАН Владимира Иванова удивило намерение совета взяться еще и за разработку “предложений по комплексному плану исследований, проводимых подведомственными ФАНО организациями”.
- Утвержденная распоряжением правительства Программа фундаментальных научных исследований госакадемий, которую выполняют академические институты, действует до 2025 года, — напомнил В.Иванов. — Вы собираетесь ее менять?
Михаил Котюков пояснил, что процитированный пункт плана фигурирует в числе полномочий ФАНО, определенных положением об агентстве, которое утверждено постановлением правительства. “ФАНО обязано по этому направлению работать, но, что получится в итоге, я не знаю”, — заявил он. Председатель НКС Юрий Балега отметил, что никаких противоречий тут нет: и ФАНО, и РАН заинтересованы в выполнении этой программы и должны совместно решать, как это сделать наиболее эффективно.

Надежда ВОЛЧКОВА

Источник: Газета «ПОИСК»

Источник: ScientificRussia.ru

ФАНО представлял его руководитель Михаил Котюков с заместителями и начальниками большинства  департаментов. Последние доложили о ходе регистрации находящегося в пользовании организаций федерального имущества, бюджете нынешнего и будущего года, новых правилах формировании госзаданий, о контрольной деятельности, кадровой политике, работе Научно-координационного совета ФАНО, о правилах ведомственной оценки результативности работы НИИ.

Михаил Котюков пообещал, что соответствующие материалы будут размещены на сайте агентства. Поэтому мы решили сосредоточиться на второй части встречи, во время которой представители ФАНО отвечали на вопросы собравшихся.

Планирует ли ФАНО целевым образом профинансировать закупку новейшего оборудования, в особенности отечественного? Ответ был положительным. Руководитель агентства сообщил, что ФАНО готово выделить на приобретение приборов часть имеющегося резерва. При этом предпочтение будет отдаваться конкурентоспособным образцам российского производства, которые стоят дешевле импортных аналогов. Институтам предложено проинформировать агентство о своих разработках. ФАНО разошлет эти сведения по организациям и будет принимать заявки на выпускаемую в России технику.

Звучали вопросы и о том, собирается ли ФАНО поддерживать центры коллективного пользования. Средства на это предусмотрены, заверил глава ФАНО, но, делая заявку на дополнительные деньги, ЦКП должны гарантировать, что будут обеспечивать потребности ученых из разных институтов. Схему планируется отработать на проведении морских экспедиций с использованием академического флота.

- Флот сосредоточен в двух наших организациях, но пользоваться им смогут все коллективы, которые развивают соответствующие тематики, — пообещал Михаил Котюков. — При агентстве создан экспертный совет, который будет анализировать заявки на организацию исследований и определять порядок работы. По мере подготовки методических рекомендаций для других ЦКП будем и им открывать финансирование.

Не планируется ли в нынешних сложных экономических условиях отменить Указ Президента РФ от 7 мая 2012 года №597, предусматривающий доведение к 2018 году средней заработной платы (СЗП) научных сотрудников до 200% от СЗП в соответствующем регионе, с надеждой спрашивали директора. Дело в том, что ФАНО заключило с ними специальные соглашения, согласно которым они лично отвечают за достижение прописанных в “дорожных картах” институтов зарплатных показателей.

- В недавнем послании президента Федеральному собранию говорится, что указы 2012 года должны выполняться, — ответил руководитель ФАНО. — У нас есть еще три года на то, чтобы достичь установленных цифр. При этом не ставится задача получить указанные соотношения в каждом коллективе, главное, иметь их в среднем по региону во всей системе ФАНО.

Как известно, Минфин выделяет целевые средства на повышение зарплат ученым. Однако, согласно Единому тарифно-квалификационному  справочнику, заведующие лабораториями и отделами, ученые секретари, директора институтов и их заместители по науке, инженеры-исследователи не относятся к категории научных сотрудников. На эти ставки дополнительные деньги не выделяются. Кроме того, зарплаты научных лидеров, которые занимают указанные позиции, не включаются в расчет СЗП ученых, что препятствует достижению установленных президентом страны показателей. Будет ли этот вопрос как-то решаться, интересовались участники встречи.

- Это серьезная проблема, — согласился Михаил Котюков. — Согласно нашим расчетам, в академических организациях трудятся около 70 тысяч исследователей, из которых к категории научных сотрудников отнесены всего 47 тысяч. Существует поручение президента и правительства проработать этот вопрос. Мы уже выходили в Минобрнауки со своими предложениями и будем продолжать этим заниматься.

Что ждет ведомственную медицину? Будут ли в 2016 году работникам академических структур выделяться бесплатные путевки в Санаторий имени Горького РАН в Кисловодске?

- Финансирование санатория в бюджете следующего года удалось сохранить, так что льготы останутся, — сообщил Михаил Котюков. — Что касается подведомственных ФАНО поликлиник и больниц, с 2015 года они не получают из федерального бюджета средства на лечебную деятельность и должны включиться в систему обязательного медицинского страхования (ОМС). Многим  удалось это сделать. В ближайшее время завершится встраивание в ОМС Центральной клинической больницы РАН и поликлиник Москвы. Если мы хотим иметь ведомственную систему медобслуживания, то должны найти источники ее обеспечения. Для этого законодательство преду­сматривает такие формы, как добровольное медицинское страхование и платные услуги.

Директорский корпус, конечно же, интересовали особенности оплаты своего труда. Непростой вопрос — имеют ли право руководители организаций получать зарплату за ведение исследовательской работы. Согласно документам Минтруда, для директоров допустимо расширение должностных обязанностей, в том числе связанных непосредственно с наукой, но запрещена работа по второму трудовому договору (внутреннее совместительство), пояснили специалисты ФАНО.

Много нареканий вызывает недавно введенная ФАНО новая система оплаты труда (СОТ) директоров, в которой размер их зарплат ставится в зависимость от достигнутых организацией результатов. При этом  агентство учитывает эффективность не только научной, но и административно-хозяйственной деятельности НИИ.

- Вопрос об учете научного и административного вклада руководителя в деятельность организации — очень чувствительный, — согласился Михаил Котюков. — Видимо, какие-то моменты здесь надо менять, внося соответствующие поправки в законы.

Что касается новой системы оплаты труда директоров, по словам М.Котюкова, она пока апробируется. После анализа результатов работы за четвертый квартал и за год в СОТ для директоров, если потребуется, могут быть внесены изменения. Данные за третий квартал показывают, что свыше половины руководителей стали получать больше, но есть и те, кто оказался в минусе. Причины понижения зарплат — непредставление необходимых данных, превышение законодательно принятого предела отношения зарплат директоров к СЗП работников (8:1), невыполнение установленных институтам показателей.

На следующее подобное совещание ФАНО пообещало пригласить весь управленческий состав институтов, включая финансистов, плановиков, бухгалтеров, юристов.

Надежда ВОЛЧКОВА

Источник: газета «ПОИСК»

О.О.: В бюджете 2016 года сокращены расходы на науку и образование. Российские университеты испытывают трудности в эпоху перемен. Нужно ли в таких условиях бороться за высшие места в международных рейтингах? Об этом мы решили спросить ректора Национального исследовательского университета Высшей школы экономики Ярослава Кузьминова.

Здравствуйте, Ярослав Иванович. Спасибо, что пришли к нам в студию.

Я.К.: Здравствуйте.

Ярослав Кузьминов, родился в 1957 году в Москве в семье профессора экономики. В 1979 году окончил экономический факультет МГУ имени Ломоносова. С 1979 года 10 лет преподавал на кафедре истории, народного хозяйства и экономических учений. В 1984 году защитил кандидатскую диссертацию по экономике общинных отношений. В 1989 году вместе с группой молодых преподавателей создал альтернативную кафедру экономической теории в Московском физико-техническом институте.

В 1990 году кафедра вернулась в МГУ, где работала на физическом и историческом факультетах. В 1992 году вместе с Евгением Ясиным предложил концепцию создания экономического вуза нового образца. С 1992 года стал ректором Высшей школы экономики. Автор более 100 научных публикаций, изданных в России и за рубежом. Соавтор более 10 монографий и учебников. Профессор, научный руководитель Института институциональных исследований Высшей школы экономики. Возглавляет комиссию Общественной палаты Российской Федерации по развитию образования. Является заместителем председателя Национального координационного совета по поддержке молодых талантов России, членом комиссии при президенте Российской Федерации по вопросам государственной службы и резерва управленческих кадров.

О.О.: Как бы вы могли прокомментировать бюджет 2016 года в той части, в которой он касается расходов на науку и образование?

Я.К.: Федеральное финансирование образования сократилось миллиардов на 60, вроде бы это 10%. Но с учетом того, что окончилась программа строительства детских садов, это, по-моему, 30 или 40 млрд. То есть если оно сократилось, то сократилось практически процента на 4 по остальным направлениям. Это не так страшно, не такое большое падение. Если мы посмотрим на науку, это порядка 300 миллиардов рублей.

О.О.: Около 14%.

Я.К.: Там ситуация по общему финансированию вроде бы нормальная. То же самое, удалось в номинале его не сократить. По структуре не очень хорошая ситуация. Сократились примерно на 12% расходы на фундаментальные исследования. Я даже не стану комментировать это дело. Мне кажется, всем понятно, что никаких прикладных разработок без фундаментальных исследований просто не бывает.

Расширилось финансирование прикладных исследований, в том числе прикладных расследований в области экономики, в области социальной политики, что, наверное, правильно. Но, подчеркиваю, сокращение даже по номиналу фундаментальной науки – это неправильное решение.

Если мы посмотрим в длинную, мне приходилось уже в Государственной Думе говорить, что мы посчитали длинный тренд, ну как длинный, за 4 года с 2012 по 2016 год у нас финансирование высшего образования сократилось на 24% в реальном выражении, финансирование школы – порядка на 12% в реальном выражении. На фоне этого финансирование здравоохранения упало тоже на 20%. То есть если рассматривать в длинную бюджет, то, конечно, тенденция плохая, и мы должны или в следующем году, или по крайней мере через год, когда экономика адаптируется как-то к новым условиям, все-таки вести речь о том, чтобы обеспечить сохранение финансирование образования и науки в реальном выражении, чего сейчас, конечно, не достигается.

О.О.: И про вектор развития. Последние годы, последние, может быть, лет 5 государство старательно пытается вывести наши лучшие университеты на международный рынок образования. Существуют разные стимулы и программы, в том числе программа «5-100″. Тем не менее, буквально в последние год-два идет какой-то такой разворот, когда страна пытается повернуть все-таки вовнутрь, какая-то капсулизация. В этой ситуации не являются ли эти действия бессмысленными, вывод наших университетов на статус международных, вообще их участие в каких-либо международных программах, если возникают какие-то такие противоречия очевидные. Вектор вовне и вектор вовнутрь.

Я.К.: Я думаю, что нет ни одной политической силы в стране, которая на вопрос «Нужно ли нам сворачивать глобальные контакты нашей науки, интеграцию наших университетов в глобальную повестку?»…

О.О.: Прямо говорит: не нужно.

Я.К.: Я таких людей не знаю. Я самых разных людей знаю, очень радикальных даже по своим взглядам, очень резко настроенных в отношении политической оппозиции и наоборот. Но я таких мнений просто ни от кого не слышал.

О.О.: А вот один из важных таких показателей участников программы «5-100″: в университетах должны быть международные исследователи или международные зарубежные сотрудники.

И вот случай: в Нижнем Новгороде, Университет имени Лобачевского, увольнение Кендрика Уайта только за то, что он американец. Разве сейчас не рискованно брать в хороший университет проректора или вообще на какую-то руководящую должность иностранца?

Я.К.: Думаю, что нет, не рискованно. Ситуация с Кендриком Уайтом – специфическая для поведения многих людей у нас. Они все время пытаются бежать перед паровозом. С одной стороны, это коллеги на телевидении, которые сделали такой сюжет. Они явно переборщили. И потом один из руководителей нашего телевидения даже специально оправдывался, говорил, что да, я за международное сотрудничество, я за то, чтобы приглашать иностранцев. Но, с другой стороны…

О.О.: Но человек уволен?

Я.К.: Нет, человек уже восстановлен после этого. Просто он восстановлен на другой должности. Я после этого даже позвонил своим коллегам в силовом блоке, попросил узнать, а что там такое. Может быть, действительно он шпион или что-то еще. Они мне сказали, что нет. Человек в России живет 20 лет, совершенно адаптировался, и никаких вопросов у соответствующих служб к нему не было. То есть это такое стремление – бежать перед паровозом с флажком.

О.О.: Паровоз движется куда? Если вы утверждаете, что он все-таки движется в сторону прогресса…

Я.К.: Вы знаете, он у нас не может ни в какую другую сторону двигаться. У нас отводного пути, даже узкоколейного. Просто альтернативы нет. Понимаете, у нас был советский эксперимент. Когда это все-таки было 40% мира, 30% экономики мира, огромный внутренний рынок. Тогда мы проиграли по экономическим причинам, по причинам технического отставания. У нас были менее эффективные технологические решения. В конечном счете, Советский Союз развалился не из-за внутреннего бунта, а из-за внутренней неконкурентоспособности. И сейчас вы предлагаете делать это, сократившись в 4 раза по сравнению с социалистическим лагерем? Это просто невозможно.

О.О.: Почему так важно нашим университетам попасть в мировые рейтинги? Почему это для нас некий знак?

Я.К.: Это символическое действие. Я думаю, что и указ президента, где написано, что обеспечить вхождение в топ-100 мировых рейтингов. Что такое мировой рейтинг? Это некое широкое признание высокой конкурентоспособности, высокого качества. Это именно признание. Оно часто отстает от реального положения дел. Но, конечно, это важный символ. И как символ, как самое короткое выражение того, что нам нужно, наверное, это правильно.

Понимаете, наука есть глобальная штука. И не быть участником мировой научной тусовки в своем предмете – это значит просто обрекать себя на глухой провинциализм и быть ненужным своей стране, в конечном счете.

О.О.: Таких систем, классификаций оценки университетов ведь очень много. Но основных три. Для Высшей школы экономики какой из них является наиболее привлекательным и реальным? Хочется попасть в один…

Я.К.: У нас есть три таких глобальных рейтинга, наиболее признанных: ARWU – самый честный, но он малоэффективный рейтинг. То есть ARWU фиксирует твои позиции за 10 лет вперед. Он считает нобелевских, филдсовских лауреатов. Я думаю, только МГУ из российских университетов имеет шансы на продвижение в ARWU, да и любые движения в нем – это вопрос 20-летней перспективы.

Два других рейтинга, Times и QS, лучше фиксируют динамику. И я думаю, что для нас, для Высшей школы экономики, для университета достаточно молодого, у которого нет 50-100-летней истории, и Times, и QS одинаково интересны. В QS мы присутствуем. В Times мы не присутствуем по техническим причинам. Я думаю, через год будем присутствовать. Там просто очень длинный лаг.

Но самое главное, что и Times, и QS – это рейтинги, в которых очень большое значение имеют экспертные мнения. Продвинуться в институциональном рейтинге, то есть в рейтинге, который охватывает весь университет в целом, в течение 5-7 лет очень сложно. Я думаю, что если мы сдвинемся с 500 на 250 – это будет огромный успех.

Но если мы посмотрим на так называемые отраслевые рейтинги, когда те же самые эксперты, но в своей зоне, скажем, медико-биологические науки, социальные науки, математика, оценивают университеты, здесь Россия добилась очень хороших результатов. Мы добились буквально за один год работы проекта «5-100″, наверное, это не только этот проект, я думаю, что это просто кумулятивное действие российских университетов, вхождения четырех университетов в топ-100 по предметным и отраслевым рейтингам: это МИФИ, это Новосибирский университет, это Физтех, это Высшая школа экономики.

О.О.: Но все-таки одним из таких серьезных преимуществ, и не только для участников программы «5-100″, но вообще для любого университета, который играет в эти игры, находится в этой гонке, являются публикации и индекс цитирования сотрудников университета. И, как правило, все это все-таки лучше развито в зоне естественных и точных наук. А это как раз тот сектор, которого в Высшей школе экономики нет. И у вас нет такой козырной карты. Что вы собираетесь делать? Вы хотите приобретать этих людей и заводить такие факультеты, или что?

Я.К.: Знаете, мы никогда не «приобретали» людей. Мы всегда были открыты для того, чтобы к нам приходили команды людей. И к нам пришли математики. Сейчас широко известен факультет математики в Высшей школе экономики. Я думаю, что он известен наряду с Мехматом МГУ. Сейчас к нам приходят физики. Они сами приходят. Несколько команд физиков. Сейчас мы договариваемся о том, чтобы они между собой договорились.

О.О.: А как это все делать в условиях сокращенного бюджета на образование и науку?

Я.К.: Ну как?

О.О.: Как вы зовете физиков? Физиков держать дорого.

Я.К.: Мы будем это делать, кооперируясь с существующими научными центрами. У нас тут регулярно опрашивают вузы — какие институты академии наук вы хотите к себе присоединить? Мы регулярно отвечаем: никаких не хотим присоединить. Но мы дружим примерно с 40 институтами Российской академии наук, мы используем их приборную базу, мы используем приборную базу ряда отраслевых центров.

О.О.: То есть в Высшей школе экономики появится физфак?

Я.К.: По крайней мере, появится департамент физики, может быть, два департамента теорфизики совершенно точно у нас будет. У нас будут, очевидно, физики, которые работают с электронщиками. Потому что они и сейчас есть. Просто они хотят оформиться.

О.О.: То есть к вам прибились такие группы, а вы их по-отечески взяли на корабль?

Я.К.: Почему по-отечески? Я надеюсь, что я по отношению к коллегам, которые к нам «прибиваются», еще не выступаю в роли патриарха. Я просто завхоз у этих команд ученых.

О.О.: Это мы у них спросим, как они вас воспринимают. Вы только что сказали о том, что вас регулярно опрашивают о том, какие институты хочет к себе присоединить Высшая школа экономики. Действительно, в конце сентября было разослано письмо министерства науки и образования.

Я.К.: Видел, да.

О.О.: Да. Оно было разослано лучшим университетам. Как вы отвечаете? Там же конкретный запрос, табличка прямо. В табличку нужно вписать: по таким-то новостям такие-то академические институты вызывают у нас интерес.

Я.К.: У нас они не только интерес вызывают. Мы имеем теснейшее отношение с целым рядом институтов, в первую очередь с математическими, в области информатики, с Институтом энергетических проблем. Но какие это отношения? Понимаете, у нас есть кадровое переплетение. Наши сотрудники, студенты там работают, коллеги оттуда у нас работают. А кто-то совсем переходит в Вышку, таких людей довольно много.

О.О.: Вы готовы к присоединению академических институтов?

Я.К.: В общем, нет. Мы недавно об этом с Фортовым разговаривали, буквально несколько дней назад. У нас есть очень тесные отношения с целым рядом институтов. Это хорошие институты. Но мы для себя оценивали, если государство все-таки так поставит вопрос. В общем, мы будем отказываться. Объясню, почему. Есть институт, в нем 300 человек. Из них минимальной научной производительностью отличается половина. Из этой половины 15% совсем перешли в Высшую школу экономики. Да, они сохраняют связи, они там на полставки работают. Но они и у нас работают. Еще столько же работают у нас по совместительству. Еще столько же с нами сотрудничают. То есть тот реальный потенциал, который в этих институтах есть, он уже у нас есть. Мы не считаем, что присоединение академического института будет означать что-то, кроме присоединения здания и, извините, 150 неработающих коллег.

О.О.: И проблем?

Я.К.: Ну, и проблем.

О.О.: То есть, вы хотите сказать, что все, что лучшее есть в тех академических институтах, которые попадают в сферу ваших интересов, вы и так уже от них имеете?

Я.К.: Да. При этом без разрушения этих институтов. Я считаю, что очень важно, чтобы у нас Академия наук выжила, потому что это одно из преимуществ нашей цивилизации.

О.О.: Ярослав Иванович, но вы же наверняка знаете, что в научном сообществе часто именно Высшей школе экономики приписывают ту реформу РАН, которая произошла в том виде, в котором она произошла, что идеи исходили от вашего университета. И вот мы получили то, что получили. Вы как считаете, в какой степени, формально или неформально, вы и ваши коллеги ответственны за это?

Я.К.: Ни в какой. Мы не имеем никакого отношения к той реформе РАН, которая была произведена. Я считаю ее неудачной.

О.О.: Почему?

Я.К.: Потому что что сделали? Забрали у Академии собственность. Ну, хорошо. Пусть, действительно, академики понимают…

О.О.: С крепостными забрали. Забрали не просто усадьбы, забрали и крестьян.

Я.К.: Забрали и финансирование. Но я не понимаю научного сообщества, которое не располагает своими ресурсами. Я считаю, что это немножко странно. Если где-то есть явно плохо работающий институт, наверное, надо его сократить, надо объединить его с более крупным. Но мне кажется, что глобальная тенденция развития Российской академии наук – это возвращение ее в форму исследовательского университета.

При советской власти АН СССР был самым большим, самым успешным исследовательским университетом. Через него проходили десятки тысяч аспирантов, стажеров, исследователей. Поскольку это было высокопрестижное место, не все там оставались, но они протекали через АН. И это фактически был такой университет, как бы мы сейчас сказали, магистерские программы плюс аспирантские. Если сравнить Российскую академию наук, ее институты и вузовское сообщество, конечно, РАН сильнее. Но в нашем секторе он слабее в социальных науках, еще в некоторых секторах наук. В гуманитарных науках он уже сильнее.

Если мы возьмем исследования в области физики, в области химии, тут даже сравнивать нечего. Мне кажется, вполне возможно передать некие слабые институты, чтобы РАН от них сам отказался. Пусть они войдут в состав региональных университетов. Но в Москве, в Питере, в Новосибирске РАН сама может поглотить некоторые университеты.

Такие, как Физтех, Новосибирский университет – это вообще университеты, которые являются частью РАН кадрово. Я считаю, что в силу нашей большой связи с очень многими институтами РАН и мы можем считать себя университетом, тесно интегрированным с РАН.

То есть движение должно быть и в одну, и в другую сторону. А самое главное – мне кажется, что правильный совершенно тезис, что наука не должна быть оторвана от высшего образования. Ее надо не односторонне рассматривать, чтобы распотрошить, а чтобы лучшие части РАН тоже стали академическими университетами.

О.О.: Ярослав Иванович, вы много ездите по разным университетам в мире. Скажите, пожалуйста, уровень университета, все его показатели – научные, образовательные, престижные, и развитие в этом университете академических свобод – насколько это обязательные вещи. Современный лучший университет и академические свободы – это связано, или может и не быть. Просто по истории Советского Союза мы знаем, что может и не быть. Но сейчас…

Я.К.: В Советском Союзе были академические свободы. Просто были идеологические вырезы из этих академических свобод. То есть что-то было нельзя, но остальное было можно и даже поощрялось.

О.О.: А сейчас?

Я.К.: Я думаю, что и сейчас со стороны государства ни малейшего покушения на академические свободы.

О.О.: А как бы вы их тогда описали в таком случае? Можете дать какое-то определение?

Я.К.: Академическая свобода – возможность человека самому выбирать направление своих исследований, это возможность для человека самому выбирать трактовку курса, который он преподает или исследования, которое он ведет. Но никто не навязывает заранее оценок, что Россия должна победить в Первой мировой войне или что черту оседлости придумали сами евреи.

О.О.: Вы считаете, что сейчас со стороны государства нет посягательств на академические свободы?

Я.К.: Нет со стороны государства посягательств на академические свободы. Я нахожусь, может быть, в самом близком к интересам государства секторе и могу сказать, что посмотрите на Высшую школу экономики. У нас там есть люди с разными взглядами – крайне левыми, крайне правыми. Хотя это единицы. Основная масса имеет вполне центристские взгляды.

Но наличие у нас десятков людей, политически прямо оппонирующих руководству России, или наличие у нас людей, крайне негативно отзывающихся о либералах по своим взглядам – показатель того, что с академическими свободами в российских вузах вроде бы нормально.

О.О.: Сотрудники Физтеха получили договора о том, что они не имеют права разговаривать с прессой без разрешения администрации. Профессор исторического факультета Московского университета Сергей Мироненко, глава архива, получил от министра культуры указание не высказываться на тему исторических трактовок документов, чтобы он молчал про 28 панфиловцев. Но он профессор-историк.

Я.К.: Простите, пусть тогда он уволится от товарища Мединского. И все у него будет нормально, будет высказываться о героях-панфиловцах, как он хочет. Давайте правда не смешивать две эти вещи. Что касается первой инициативы, которую вы описали, есть еще несколько таких инициатив, на мой взгляд, это тоже ошибка. Но здесь мы имеем дело с позицией руководства определенного вуза или определенного факультета, а не с позицией, скажем, Ливанова или Фурсенко и тем более Путина.

О.О.: Ярослав Иванович, скажите, вы помните какой-нибудь образ в литературе или в кино, где академический профессор был бы отражен наиболее точно? Ваш идеальный образ академического профессора.

Я.К.: Вы знаете, я в юности очень любил Чарльза Сноу. Это английский лорд, физик, который был министром. У него такая биография. И он автор самых лучших, на мой взгляд, серий романов об английском университете или вообще об английском обществе, в центре которого университет. Этот образ людей, которые не просто совершают, как у Гранина или у Дудинцева, подвиги. Это не люди «Девяти дней одного года». Подвиг – все-таки что-то такое сильно героическое.

О.О.: И не очень характерное для академической жизни.

Я.К.: И не характерное для академической жизни. Там есть свои ценности. И свои ценности – это ощущение себя свободным, это ощущение себя полезным не просто абстрактному обществу, а полезным своим ученикам, которые на тебя жадно смотрят, для которых ты авторитет. Это, пожалуй, лучшее, что бывает в жизни.

О.О.: А вы уже более 20 лет возглавляете Высшую школу экономики. Что вы расцениваете как самую свою большую ректорскую удачу?

Я.К.: Во-первых, то, что удалось создать Высшую школу экономики. Я считаю, что это действительно одна из уникальных попыток, когда снизу идея академиков, это исключительно профессионалы создали, это не начальство нам велело. Мы долго уговаривали начальство, в итоге это создалось и это выжило.

О.О.: А неудача или провал?

Я.К.: Наверное, самая большая неудача до сих пор, нерешенный открытый вопрос – это то, что Вышка не имеет своего кампуса. Это не только разбросанность территориальная, это просто элементарный дефицит площадей. У нас площадей, по-моему, на порядок меньше, чем у сопоставимых ведущих университетов, таких как МГУ. Слава Богу, что в МГУ они есть. Но у нас их нет.

О.О.: То есть вам мало места?

Я.К.: Конечно, мало места. Квартирный вопрос всех испортил, как говорил Булгаков. Нас он пока не испортил, но мы страдаем.

О.О.: Спасибо большое. У нас в программе был ректор Национально-исследовательского университета «Высшей школы экономики» Ярослав Кузьминов.

Источник: Гамбургский счёт (ОТР)

Разговор с профессором Пермского и Луисвилльского университетов Виктором Хеннером

— Виктор Карлович, выступая как-то перед аудиторией, вы сказали, что, находясь в Луисвилле, ощущаете себя американцем. Что это означает?

— Ну, если задуматься, то это так и не так. Как университетский профессор — а я уже почти 20 лет как профессор Пермского и Луисвилльского университетов — да. В среднем за это время месяцев шесть в году я преподавал там 100—150 студентам, столько же здесь. Если бы я занимался только исследованиями, как многие мои коллеги, уезжая за границу, наверное, было бы ощущение долгой командировки. Но я нахожусь в среде студентов, раньше повзрослевших, чем у нас, подгоняемых десятками экзаменов в течение семестра, озабоченных необходимостью получать высокие оценки. Средний балл за все годы обучения — ключ к поступлению в магистратуру или нахождению хорошей работы. Каждый день несколько студентов приходят ко мне в кабинет поговорить вообще, чаще с проблемами. Это каждодневная рутина, она полностью подстраивает под систему. Года через два—три, не сразу, пришло понимание их мотивов, того, что многие, несмотря на изначальную слабую подготовку, незаурядные люди. Как правило, студенты очень разговорчивы и откровенны. Вообще американский университет убирает барьеры между преподавателями и студентами. Каждый день в бассейне или тренажёрном зале я занимаюсь спортом с кем-то из них, часто с выдающимися атлетами — как при этом я могу на кого-то из них смотреть свысока?

Моё ближайшее окружение в Луисвилле — тоже американское. Первые несколько лет я снимал дом, но потом заскучал и стал жить с семьёй (арендую малую часть), где когда-то жила моя дочка, будучи «школьницей по обмену». Стив — известный врач-аллерголог, у него порядка 25 небольших клиник, Мэри — бывшая медсестра. На моих глазах выросли трое их детей: Чарли было два года, когда я его увидел, теперь 20. Все закончили дорогие частные школы, где есть замечательные учителя, директор одной из них, узнав от семьи обо мне, пыталась заманить меня преподавать. Частные школы заинтересованы в том, чтобы у них работали преподаватели с научными степенями. Но несмотря на все возможности, дети брали самые лёгкие классы, скорее не вышли, а выпорхнули из школы. Дружелюбные, неэгоистичные, не испорченные богатством родителей, очень с ними близкие. Общее для всех семей моих друзей, что выросшие дети хотя бы раз в неделю полдня проводят в родительском доме, неспешно ужинают, разговаривают не только о быте, как-то очень тепло. Поступили в дорогие колледжи, все на что-то из fine arts. Вот в этом я не американец, не понимаю, почему родители не прилагают усилий, чтобы дети взяли от образования максимум.

Русских знакомых у меня там всего несколько, мы очень разные. Был период, когда на физике было одновременно два—четыре бывших пермских студента — все замечательные ребята, некоторые просто мои молодые друзья. С ними было хорошо наукой позаниматься, поплавать, в футбол погонять. Но кроме этого, почти всё время в Америке я нахожусь в абсолютно американской среде. Жена могла приезжать только на короткие периоды. Первые годы был увлечён американской политикой, Буш и Чейни сильно отвадили. Венцом стал Ирак, а до него они добавили невероятной едкости в американскую внутреннюю политическую жизнь, поляризовали общество: мнения, пресса, журналистика очень изменились. Телевизор включаю только для кино или местных новостей. Когда сложится, смотрю Чарли Роуза, дочка пристрастила к шоу невероятного умницы Джона Стюарта.

Особых отличий в обыденной жизни русских и американцев я не вижу. Разве что там дни проходят более размеренно, ясно, что сегодня надо сделать. Очень редко на голову сыплется что-то неожиданное, поэтому в течение дня успеваю сделать значительно больше. И научная жизнь лучше организована, на работе времени на исследования гораздо больше. Все преподаватели и аспиранты часов по восемь проводят в университете. В российских университетах в течение дня может возникнуть куча незапланированных дел, не связанных с исследованиями. И разговариваем много, мне кажется, из-за того, что нет отдельных кабинетов. У меня в Луисвилле кабинет примерно такой же, как здесь помещение всей кафедры. На кампусе громадная библиотека, открытая практически круглосуточно, спортивные залы, бассейн. Если нет срочных дел, с кампуса можно не уходить весь день. А для разговоров, для чая есть комната с хорошей библиотекой и креслами для отдыха, где раз в неделю все собираются пообщаться. У всех преподавателей свой ключ от этого центра, чтобы передохнуть там в любое время. Он появился на деньги, которые дала семья одного из наших профессоров, Джона Диллона, в память о нём, около $400 тыс. Из них ещё платится стипендия одному аспиранту, присуждается ежегодная награда за лучший студенческий диплом.

— В России более забюрократизированная система высшего образования?

— Наверное, мне не поверят, но в ней, наоборот, недостаёт правил, норм, многое построено на договорённостях, на том, что «так было всегда». Молодые преподаватели, учёные в эту схему не встроены, не принимают реального участия в управлении факультетами, и это большое препятствие для развития. В американских университетах все решения на факультетах готовятся в комитетах, в работе которых обязательно задействован каждый сотрудник. Заведующие кафедрами, деканы пребывают на своих должностях один—два срока. Такой порядок помогает развитию, просто чувствуешь разницу в скорости, другую энергетику. Университет, факультеты, кафедры имеют свою стратегию, для кафедр обычно на пять лет, для университета и колледжей, из которых состоит университет, — на 10—15. Причём стратегия — это не пожелания, это документ, с которым университет ежегодно сверяет реально сделанное: построенные метры, привлечённое финансирование, число аспирантов и т. д.

Большой американский университет — это колоссальное бизнес-предприятие, крупный налогоплательщик, часто основная коммуникационная площадка в городе, культурный и спортивный центр. Его целью является постоянное увеличение бюджета, и многие считают, что это неправильно. Например, годовой бюджет Луисвиллского университета, довольно среднего по американским меркам (но важно, что он имеет статус исследовательского), составляет $1,5 млрд, фонд основного капитала как-то быстро при двух последних президентах перевалил за миллиард. Руководить университетом очень престижно, успешный президент получает громадную зарплату. Сейчас этот пост занимает бывший главный финансист штата Кентукки. Жёсткая управленческая вертикаль: будет сделано всё, как решили президент, коллегия (board) и одобрил штат — если университет не частный, то половина его board формируется из представителей штата, которые имеют очень серьёзное влияние на политику университета. Вторая половина — это частные лица, которые могут привлекать деньги. Именно board назначает президента, никакой демократии. Деканов колледжей тоже выбирает очень ограниченный круг лиц. Но так только с управленцами, профессоров избирают все преподаватели кафедры, обычно из 50—100 кандидатов. Своих выпускников не берут, но это отдельная история.

— То есть американский университет — это вертикально интегрированная структура, предоставляющая услуги в сфере образования и науки и нацеленная на постоянное увеличение прибыли, одним из основных заказчиков которой является правительство штата?

— Примерно треть бюджета университета — это деньги штата, ещё по трети составляют плата студентов за учёбу и гранты. Штат контролирует расходы университета, без его одобрения нельзя открыть новую программу, кафедру. Министерством образования штата часто руководят бывшие или действующие политики, не случайные люди. Иногда они предлагают университету что-то своё, но всегда начинают с обсуждения в университете, решения не спускаются сверху. Политики хотят, чтобы основные университеты штата были успешными, хотят «примазаться» к успехам — это очень хорошо.

— Вы негативно оцениваете реформу высшей школы в России, называя её реализацию карикатурой на западный оригинал, которая привела к быстрому ухудшению ситуации в образовании. Руководители министерства образования отреагировали на ваши предложения, что-то реально предпринято?

— Даже с великим академиком Арнольдом, с другими известными учёными они не вступали в дискуссию, иногда снисходительно что-то скажут, но не о конкретных предложениях оппонентов. Обсуждения реформ, действительно срочно необходимых, не было. Нет механизмов таких обсуждений. Это не только в образовании, вы сами можете привести примеры из близких вам областей. Дело не в чиновниках, это ярлык. Нет системы. Реформа высшего образования в России прошла как в басне «Мартышка и очки», мартышками оказались мы все. Инициировавшие её люди близки к власти, побывали во многих известных западных университетах. Но скопировали они чисто внешние вещи и продавили их без всякого уважения к университетам, к власти, которую они тоже не уважают, но при которой хотят быть всегда: бесконечные реформы для этого хороший способ.

В Америке невозможен диктат университетам. Университеты, научная общественность вовлечены в процесс обсуждения, преобразования готовятся годами. Но что случилось, то случилось, теперь надо максимально быстро создавать механизмы роста внутри университетов. Ожидать, что можно жить с «так было всегда» нельзя, это путь вниз. Нужно научиться работать с теми первокурсниками, что есть, помогая им и разумно вынуждая много работать. Лучших магистров и аспирантов отправлять на стажировки в сильные лаборатории по всему миру, создавать по возвращении условия для их роста. И совершенно необходимо систематически привлекать к реальному сотрудничеству учёных из сильных научных центров, университеты «окуклились», принимая на работу только своих выпускников. В нашем университете многое из этого делается, появились новые механизмы управления, ректорат энергичен и настроен на перемены. В высшей школе (вообще, не только у нас) выросли зарплаты, многие работающие учёные стали получать гранты, появилось новое оборудование. Пермский университет как среда изменился невероятно! Но эти усилия не могут компенсировать урон из-за падения уровня школьной подготовки. Если бы реформа высшей школы была проведена с понятными целями, осмысленно, университеты смогли бы извлечь из неё пользу, «облегчённо», но не халтуря, обучая бакалавров и построив сильную магистратуру.

Преимущество американской системы высшей школы заключается в её замечательной гибкости, которую наша реформа проигнорировала. Там, если выпускник школы не знает ясно, кем он хочет быть, он просто поступает в университет на какое-то общее направление, в течение первого года примерно начинает понимать, про что каждая наука, и может набирать всё больше и больше предметов в той области, к которой у него появляются интерес и тяга. Студент может выйти из бакалавриата с двойным дипломом, например химика и биолога, хотя, поступая, думал, что хочет заниматься физикой. Действует система советников (advisors), которые помогают каждому поступившему на первый курс составить план обучения на каждый год. Этот план можно ежегодно корректировать, но приступить без него к занятиям невозможно. Advisor следит, есть ли у студента нужное число предметов в специальности, которую он выбрал как основную, какие классы нужно взять, чтобы не упустить шанс сменить специальность, если такая возможность наметилась. Студент может учиться на бакалаврской программе больше четырёх лет, если не может быстро определиться, и набрать нужное число курсов по специальности. Принцип простой — плати деньги и учись, сколько угодно.

В России была скопирована двухступенчатая модель бакалавриата и магистратуры, но без этой гибкости, которая составляет её основу. Университет не имеет права принять студента не на конкретную специальность, в 17 лет он должен определиться, будет ли, например, поступать на экспериментальную или теоретическую физику. Сейчас, когда большинство выпускников школ так слабы, это очевидная нелепость. В результате отсев на естественнонаучных факультетах составляет до 50%.

— Каков уровень подготовки ребят, поступающих на первый курс пермского университета?

— За последние три—четыре года падение ускорилось. Не знаю, что творится в российской школе, но, несмотря на разговоры о невероятной загрузке детей, машина работает вхолостую. На первый курс приходят ребята, которые с трудом делают простейшие математические преобразования, им всё трудно. Конечно, всегда есть заветные 5% одарённых детей, которые обучаются очень быстро, им интеллектуальная работа в радость, они очень гибкие. Что хорошо — все стали более приятными в общении, дружелюбны.

В Америке аналогичная ситуация со средним уровнем подготовки школьников. Дети очень заняты в школе, море какой-то активности, домашние задания, но их выполнение связано не с тем, чтобы сесть и решить много-много задач, почувствовать, что тебе это далось и уже не пугает, а кого-то даже очень радует. Фишка заключается в том, чтобы написать какой-то «проект», что-то «исследовать». Много высоких слов, но результата нет. Дети не могут концентрироваться больше чем на 5—10 минут в течение занятия. Этот бич повсюду.

Но в Америке это гораздо меньше сказывается на университетах, уровень подготовки специалистов остаётся стабильным на протяжении тех лет, что я там преподаю. В бакалавриат американские вузы, как и российские, берут почти всех, это бизнес. Есть общий экзамен, наподобие нашего ЕГЭ, минимальный балл устанавливает каждый колледж. Разница заключается в том, что в течение семестра там происходит настоящий контроль над уровнем обучения студентов, обычно проводятся три промежуточных экзамена, пересдач нет. Получил неудовлетворительную оценку, должен снова взять этот предмет полностью. Американская система в этом смысле более честная, мне как профессору не нужно подстраивать уровень курса под слабых студентов. Формально наши университеты перешли на схожую систему. Но в реальности мы опустили планку преподавания очень сильно, иначе при «естественном» отсеве в 50% просто учить будет некого. Это очень плохо.

Но самые большие различия между системами начинаются в магистерских и аспирантских программах. В Америке на них учатся только сильные, мотивированные студенты, это full time job. Конкурсы и нагрузка на них очень серьёзные. Правда, если ты учишься за свой счёт (около $50 тыс. в год), то достаточно просто сдавать все предметы. Но если за счёт университета (обычно это деньги из гранта профессора, на которого ты работаешь, или деньги кафедры), конкурсы на такие места очень высокие. В этом году на физфак в Луисвилле конкурс в магистратуру был 8,5 человек на место, половину составляли выпускники иностранных университетов. Поэтому в магистратуре очень приличные студенты, а в аспирантуре совсем хорошие. Это уже настоящая оплачиваемая работа.

В России большинство аспирантов где-то работают и в университет приходят изредка. Тех, кто реально делает существенные исследования, меньшинство. У нас на выходе тоже есть отличные ребята, но их очень мало. Количество аспирантов в естественных и технических науках в России и Америке отличается в десятки раз. И соответственно запросы на таких специалистов. С зарплатами всё наоборот — «технари» в Америке существенно больше зарабатывают, чем «экономисты», и работу они намного легче находят.

— Сейчас ещё можно что-то исправить, чтобы уровень подготовки в российских вузах не продолжал ухудшаться?

— Нет ничего безвыходного, надо работать. Реформы и управление вузами сверху такие, какие есть, школа не изменится к лучшему, это уже социальный тренд, так что университету, который хочет не просто выживать, а быть лидером, надеяться приходится на себя. Малыми шагами не обойтись, нужны структурные изменения. Считаю, что необходимо убрать или хотя бы уменьшить барьеры между схожими факультетами, объединить их в колледжи. Ввести на них единое поступление, дальнейший переход на те или иные специальности — не раньше чем через год по конкурсу текущих оценок. Хороший результат школьного ЕГЭ можно принимать во внимание как один из факторов. Как я понимаю, сейчас университеты не имеют на это права, хотя в некоторых что-то схожее начинает делаться. Как первый шаг, разрешить хорошо успевающим студентам свободное «перемещение» по университету, помочь им с индивидуальным планом, определить список двойных специальностей, например физика — математика, химия — биология. Отменить пересдачу экзаменов (или ограничить максимум одной), дать возможность (за плату) взять предмет снова. По всем причинам в совокупности число студентов на общих курсах может заметно вырасти, поэтому каждый общий курс должен читаться в каждом семестре — сейчас они читаются раз в году. Факультетам эти меры могут добавить средств, а также пресечь отвратительную систему выставления удовлетворительных оценок почти ни за что. Эти меры нужно провести, не «ломая» людей в очередной раз, так как большинство факультетов будут стоять за сохранение настоящей структуры. Все боятся «оптимизации», как произошло в медицине, сокращения ставок. Я не думаю, что в ректоратах такой настрой, в конце концов наши университеты хотят расти, а не сокращаться.

Снова приведу в пример американские колледжи, в которых много чего объединено. Все большие университеты сохранили чистую (не прикладную) математику, а у нас в Перми, где она была замечательной, давно исчезла, и наше научное сообщество ничего не делало, чтобы её сохранить. Боюсь, что сейчас это происходит и в других науках. Частично это результат эгоизма руководителей на факультетах, пекущихся об интересах только своих кафедр. Мне кажется, что разумные объединения, более жёсткое управление университетом со стороны ректората позволит сделать шаги, зависящие от нас самих. И университет должен стать открытым, со многими приглашёнными профессорами: у нас это уже энергично делается, ректор поддерживает программу таких связей, находит дополнительное финансирование. Часто совершенно выдающиеся люди читают лекции в университете, мы делаем видеозаписи и выкладываем на сайт университета, в раздел «Лекции приглашённых учёных». Посмотрите — много интересного найдёте. Если любите биологию, мой совет — начните с лекций Эдуарда Коркотяна, если химию — Владимира Геворгяна, физику и математику — Александра Непомнящего. О мотивах переезда, карьере в Америке, создании стартапа — послушайте Алексея Фадеева (специально даю ссылки только на «бывших наших»).

Важная вещь — иностранные студенты в университете. Есть замечательные истории: в этом году у нас два с половиной летних месяца учились 22 студента из Оксфорда, 11 из них физики — такого уровня ребят я не видел со времён аспирантуры в Новосибирском академгородке и потом работы в Дубне. Кажется, эта программа обучения студентов из Оксфорда становится ежегодной. Чтобы это работало, нужны соответствующие структуры в университете и пассионарные люди — ими в этой истории оказались члены обновлённого международного отдела университета, Карен Хьюит и Людмила Каджая. Сложно переоценить, как учёба и исследования вместе с этими студентами важны для наших ребят.

— Университетские выпускники естественно-научных и технических специальностей востребованы в Америке?

— Они все находят работу в науке либо в исследовательских отделах компаний. Все ребята, которые после российских вузов окончили аспирантуру в Луисвилльском университете, нашли работу со стартовой зарплатой $50—60 тыс. в год. Через три—четыре года в среднем стали зарабатывать тысяч на 20 больше. Это хорошие по американским меркам деньги, но и траты там выше. Знаю четырёх человек, кто более $200 тыс. зарабатывает. Но, кстати, в науке, в университетах, зарплаты небольшие, там другая мотивация.

— Кто стал учиться в Америке с вашей помощью?

— Те, кто уже закончил университет по естественным специальностям и по каким-то причинам настроен уехать учиться в аспирантуре за границей. Я только пишу рекомендательное письмо, а дальше это дело кафедры, конкурс очень высокий. Часть переехавших ребят была настроена на дальнейшее занятие наукой и понимала, что здесь их это не прокормит, они будут вынуждены заниматься десятью шабашками. В 1995 году я защитил в МГУ докторскую диссертацию, а через неделю после этого разгружал с друзьями по спорту баржу со спиртом «Рояль», чтобы подзаработать. Многие молодые так жить не хотели. Мой сын и его талантливейший друг по школе и физфаку Дима Вольфсон в конце 1990-х уехали на «постдок работу» и уже не вернулись. Я помню, они говорили, что их здесь $1 тыс. в месяц устроила бы, но без «Рояля». Тогда это было совсем невозможно. Другая часть ребят просто была настроена на успех, они понимали свою силу. И все вдумчиво и очень хорошо учились в школе и университете.

— А сейчас?

— Это закончилось. С одной стороны, можно сказать, как это здорово, пусть работают здесь, с другой стороны, это объясняется тем, что уровень выпускников упал, мало кто чувствует в себе силы броситься во что-то совсем новое, потому что и здесь с трудом учатся. Лучшие, их мало, остаются здесь, а второго эшелона просто нет. И теперешние аспиранты, если хорошо работают, участвуют в разных программах, ездят по миру, участвуют в конференциях — соблазн «заграницы» исчез.

— Как поступать родителям, желающим, чтобы их ребёнок получил хорошее образование и стал профессионалом?

— Это отдельный и долгий разговор, да я и не рассматриваю себя как советчика. Скажу о простых вещах. Пока ребёнок маленький, дошкольник, потом в первых классах, родители возятся с ним изо всех сил. Потом управлять им становится сложнее, он начинает отказываться делать многие вещи, например читать, учиться осмысленно, немереное время проводит с планшетом и телефоном. У большинства родителей нет выдержки и терпения, они быстро отступают, говоря банальное «они теперь все такие». Но, во-первых, они не все такие, есть очень способные, их мало, они всё ухватят, а ваш, если он «как все», почти ничего не вынесет из школы. А во-вторых, «отпуская» ребёнка, большинство родителей по-прежнему серьёзно надеются, что он всё равно добьётся многого. Но пусть его в школе не мучают всякими ненужными вещами. Ненужное — это то, что посложнее. Никогда не будем говорить, признаваться себе, что ребёнок почти ничего не знает, не читает, неважно обучаем. И школа поддерживает эту конформистскую позицию, родителям уже в младших классах рассказывают, что у нас «экономическое направление», дети поступят в «престижные вузы». Под этой маркой «облегчают» до невозможного уровня базовые предметы, математику. Всем меньше хлопот, будем делать «проекты» вместо решения задач и диктантов. И через год—два поезд ушёл — единицы смогут вырваться из этой пошлости.

Мне нравится в американских родителях, что они не завышают уровень ожиданий об успехах детей, отдают себе отчёт о возможностях ребёнка (хотя это и уровень школьных предметов — не тема для обсуждений), но зато в школе ему комфортно, у него там fun. Ну, а в какой-то колледж он всё равно поступит. Да, будет зарабатывать на треть, вдвое меньше, чем умный студент из азиатской семьи, ставший инженером, главное, чтобы был счастлив. Там считается нормой, если ребёнок в карьере преуспел много меньше, чем отец. У нас я такое никогда не слышу.

Источник: Новый компаньон

В Чианг-Мае (Таиланд) завершилась 56-я Международная математическая олимпиада. Сборная российских школьников показала на ней небывалые результаты: впервые за всё время участия в подобных соревнованиях, то есть более чем за полвека, наши ребята не получили ни одной золотой медали. Никогда ещё не случалось, чтобы никто из шестерых членов нашей сборной не сумел решить хотя бы четырёх из шести олимпиадных задач; теперь случилось. Победили школьники США; наша команда по сумме баллов, завоёванных участниками, стала восьмой, в командном зачёте (по медалям, как на спортивных олимпиадах) - двадцать первой.

Следует пояснить: медали на ММО индивидуальные. Золотых медалей у сборной столько, сколько участников в ней показали действительно выдающиеся достижения. Так вот, у сборной Перу – две золотых медали, у Ирана – три, по три и у Северной и у Южной Кореи; у австралийцев, украинцев, сингапурцев – словом, у двадцати больших и малых стран золотые медали есть, у нас – ни одной. Результат – на фоне блистательных традиций отечественного математического образования – прямо позорный. Будто надпись «Пива нет» в мюнхенском ресторане. А ведь эти соревнования – никак не отвлечённая забава. Достаточно упомянуть, что двое наших Филдсовских лауреатов, Григорий Перельман и Станислав Смирнов, впервые заявили о себе как раз на таких олимпиадах, набрав абсолютный балл, 42 из 42, и получив золотые медали.

К сожалению, таиландский провал не назовёшь случайным: мы шли к нему планомерно. Долгие не годы даже, а десятилетия наша команда неизменно была в числе лидеров. Ещё ММО 2007 года наша команда выиграла, 2008-2010 годы – мы вторые и третьи, 2011-2014 – четвёртые. И вот сделали качественный скачок вниз. Хотелось бы верить, что нынешняя громкая неудача побудит образовательное начальство к решительным шагам по перелому ситуации, но верить получается плохо. Потому что исправлять надо не только организацию подготовки национальных команд и даже не столько её (хотя специалисты знают: исправлять там необходимо очень многое), сколько гораздо более масштабные вещи, которые Минобр трогать явно не собирается. Начиная, конечно, с внутренних (и не только математических) олимпиад, которые всегда были прекрасным механизмом отбора самых способных и мотивированных ребят, но на глазах перестают им быть – с тех самых пор, как стали важнейшим ходом поступления в вузы в объезд ЕГЭ, а потому начали резвенько «коммерциализироваться». Нужна чудесная наивность, чтобы не увидеть связи между этим процессом – и идущим параллельно обвалом результатов на ММО.

Но и это, в сущности, мелочи. Да, результаты сборной страны на таком состязании и качество национального математического образования не одно и то же. Но связь между ними бесспорна, и нынче в Таиланде мы увидели результаты проходивших в последнее десятилетие процессов деградации и школьного образования вообще, и системы работы с одарёнными детьми в особенности. Множество стран внимательно изучали отечественную систему, основы которой заложил великий Колмогоров, – и изучили. Команды этих стран теперь и обгоняют нас в итоговых таблицах ММО. Мы же у себя эту систему всем ходом реформы образования старательно загоняем под плинтус. А теперь математику в наших школах стало можно и совсем не учить («базовый» ЕГЭ по математике без всякой подготовки напишет на тройку любой нормальный шестиклассник) – так лет через пять мы пропустим вперёд и Зимбабве, и Вануату.

Нужно принимать срочные меры. Если не принимать, то неудача в Чианг-Мае покажется светлым пятном на фоне результатов 2016-го и последующих лет.

Источник: Эксперт-онлайн

Сегодня, как мы и договаривались, обсудим вопросы, связанные с выбором приоритетов научно-технологического развития. Здесь необходимо исключить какой‑либо ведомственный, корпоративный лоббизм, предвзятость, субъективные подходы. Понятно, что задача очень сложная, поэтому все решения должны приниматься максимально открыто, прозрачно, по понятным обществу принципам.

И ещё один существенный момент. Задавая систему приоритетов, мы не можем ограничивать свободу творческого, исследовательского поиска, право на эксперимент. Некоторые небезосновательно, видимо, считают, что выбрать приоритет вообще невозможно, тем не менее для того, чтобы грамотно организовать работу и, что самое важное, обеспечить финансирование, придётся всё‑таки это сделать.

Мы понимаем, что наука – это не вещь в себе, она не может развиваться в отрыве от задач развития страны, от тех вызовов, с которыми сталкивается государство в геополитической, экономической, демографической, социальной сферах, в области национальной безопасности.

В мире происходят стремительные изменения, они затрагивают все стороны жизни, в том числе научно-техническую сферу. Ведущие государства стремятся гибко реагировать на такие тенденции, создавать новые механизмы поддержки и развития системы научных исследований. И мы, безусловно, должны быть готовы к такой конкуренции. Собственно, это вопрос о нашем научном и технологическом суверенитете, о том, чтобы внешние вызовы, какие‑либо ограничения, попытки сдержать Россию, а также слабость собственного научного потенциала не становились барьером для развития, для нашего роста.

Речь вовсе не о том, чтобы уметь делать всё самим. Я уже это неоднократно говорил и применительно к теме, которую мы обсуждаем сегодня, повторю ещё раз: [речь] не о технологической или научной автаркии, это невозможно. Подобная интеллектуальная изоляция способна привести лишь к отсталости. А если мы сможем обеспечить лидерство по ряду ключевых направлений, если от российских технологий будут зависеть партнёры, и при этом мы будем способны быстро впитывать и использовать чужие наработки, то такая взаимозависимость будет серьёзно укреплять наши позиции, и мы сможем на равных разговаривать с другими участниками глобального технологического развития и будем застрахованы от разного рода рисков.

Хотел бы отметить несколько важных моментов.

Первое. Мы хорошо знаем и много раз уже об этом говорили, говорим об этом постоянно: нам нужно осваивать Сибирь, Дальний Восток, Арктику, наращивать промышленный потенциал, обеспечивать продовольственную безопасность. И эти задачи требуют принципиально новых, нестандартных технологических решений в сфере энергосбережения, производства и транспортировки энергоресурсов, в целом повышения энерговооружённости экономики. Другая проблема – это рациональное использование природных ресурсов. Она у нас до сих пор не решена, мы позволяем себе недопустимую расточительность.

Просил бы руководство наших добывающих компаний, промышленных предприятий ещё раз обратить внимание на эти вопросы и при планировании своих расходов на НИОКРы, на экологические программы выстроить практическую работу с российскими учёными, занимающимися проблемами ресурсосбережения.

Не менее важно сосредоточиться на создании отечественного производственного оборудования, станочного парка. Это основа основ развития индустриального, оборонно-промышленного потенциала страны.

И конечно, нам нужно заниматься вопросами качества жизни человека, а это – передовые медицинские технологии, производство здоровых продуктов питания, экология, безопасные материалы для жилищного строительства. Словом, это всё то, что обеспечивает человеку долгую, комфортную, активную жизнь.

Второе. Нужно определить само понятие, содержание приоритета научно-технологического развития. У таких приоритетов должны быть чёткие цели, измеримые индикаторы исполнения, механизмы реализации. Потребуется мощное аналитическое, ресурсное сопровождение.

Третье. Очевидно, что приоритетов не может быть много, иначе обесценивается само понятие приоритета. При этом, если мы выбираем конкретные ключевые направления, то их финансирование необходимо обеспечить в полном объёме. Нам нужно научиться концентрировать ресурсы, избавляться от слабых, неконкурентоспособных структур в научно-образовательной сфере. Мы вчера вечером в достаточно узком составе с некоторыми из здесь присутствующих эти вопросы предметно обсуждали применительно, правда, к фундаментальной науке и к науке в целом.

А в целом следует серьёзно заняться вопросами повышения эффективности использования бюджетных средств. Сложившаяся система бюджетного планирования в сфере науки и научных исследований пока ещё очень размыта. Отсутствуют единые, внятные критерии результативности использования ресурсов. Прошу Правительство внимательно посмотреть этот вопрос и предложить варианты его решения.

Четвёртое. Понятно, что в соответствии с выбранными приоритетами надо будет готовить кадры, развивать научную инфраструктуру. Здесь много вопросов, связанных с развитием собственной инфраструктуры и с использованием того, что есть у наших партнёров.

И в заключение хотел бы предложить следующее. Считаю, что по итогам нашего сегодняшнего разговора нам необходимо приступить к разработке стратегии научно-технологического развития России на долгосрочный период. Подчеркну, это должен быть документ, базирующийся на наших существующих заделах, но при этом, безусловно, ориентированный в будущее, на серьёзные интеллектуальные прорывы, учитывающий качественно новые вызовы, как внешние, так и внутренние, стоящие перед Россией. И конечно, в нём должна быть заложена логика повышения роли науки как важнейшего инструмента и института развития общества.

Большое спасибо за внимание.

Источник: официальный сайт Президента РФ

В воскресенье, 31 мая, в Москве прошел митинг преподавателей высшей и средней школы, к которым присоединились родители учащихся. Около 200 участников акции, организованной профсоюзами, выступили с критикой реформы образования. Корреспондент DW попыталась разобраться, какие проблемы заставили людей выйти на улицу и насколько обоснованны их претензии к властям.

Оптимизация не вызывает оптимизма

«Наш митинг — это часть всероссийской акции, которую мы проводим во многих городах страны», — рассказала DW представитель профсоюза «Учитель» Ольга Мирясова. По ее словам, в ходе реформы накопилось много проблем, большинство из которых не решается. Учителя выступают против несправедливой системы оплаты труда, неконтролируемого роста нагрузки и повсеместной бюрократизации учебного процесса.

«Сегодня каждая школа должна сама сводить свой бюджет. Это заставляет директоров экономить любыми способами. Президент потребовал довести зарплату учителя до средней по региону. Но решается эта задача негодными средствами — за счет неконтролируемого роста нагрузки», — считает представитель профсоюза. По ее словам, в школах сократили всех совместителей, чтобы те не портили общую статистику. В результате очень сильно увеличилась нагрузка на штатных преподавателей. «Фактически сегодня средний учитель работает на 70% больше полной ставки. Времени на подготовку к урокам почти не остается», — рассказывает Мирясова.

По мнению профсоюзов, новая система оплаты труда учителей также требует пересмотра. Сегодня больше половины дохода учителя — это стимулирующие выплаты, решение о начислении которых принимает директор. «Принципы, по которым начисляются такие выплаты, абсолютно не ясны. Поэтому учитель попадает в зависимость от прихотей руководства и не чувствует никакой уверенности в завтрашнем дне», — уверена представитель профсоюза педагогов. Ко всему этому добавляется неимоверная бюрократизация учебного процесса. «Обычному человеку трудно представить, сколько всевозможных анкет, справок и отчетов мы вынуждены заполнять почти каждый день», — возмущается Ольга Мирясова.

Пришедший на митинг профессор Вячеслав Шупер рассказал DW, как происходит оптимизация расходов в высшей школе — на кафедре региональной экономики и географии Российского университета дружбы народов. Там он возглавляет государственную экзаменационную комиссию. «До реформы на кафедре работало 20 преподавателей. Когда в соответствии с указом президента решили увеличить среднюю зарплату, почти всех сократили и оставили только 5 человек, потому что общий фонд оплаты труда ничуть не увеличился», — говорит географ.

Объединили с ПТУ

Одна из самых болезненных проблем — слияние школ. Леонид, как и пятеро других родителей, пришел на митинг, чтобы защитить 120-ю московскую школу, которую оканчивал сам и в которой теперь учится его сын. Эта школа всегда была на хорошем счету, и некоторые москвичи даже меняли место жительства, чтобы их дети имели право поступить туда. Однако недавно власти решили объединить ее с местным профессионально-техническим лицеем.

«Там совершенно другой уровень образования. Учат на повара, плотника или сантехника. В университет никто из этих ребят не собирается, — рассказывает отец школьника. — В этом так называемом лицее 900 учеников, но лишь один класс будет сдавать ЕГЭ. Кому понадобилось такое слияние?»

По словам Леонида, родители учащихся 120-й школы с самого начала возражали против объединения. Но их мнение не было принято во внимание. Недавно они даже обратились в суд, пытаясь доказать, что реорганизация идет во вред качеству образования. Суд в жалобе отказал. «Нам объяснили, что нет никаких доказательств того, что образование в ПТУ хуже нашего», — горько усмехается Леонид.

Не так страшен черт…

Опрошенные DW эксперты скептически относятся к требованиям митингующих. Так, ректор Московского городского педагогического университета Игорь Реморенко считает акцию профсоюзов во многом популистским шагом: «Это молодые амбициозные организаторы, которые стараются громкими акциями заработать политический капитал. Их требования носят медийно-крикливый характер без какой бы то ни было конкретики».

Руководитель вуза убежден, что организаторы акции далеки от реальных проблем реформы. «У нас, к примеру, действительно идет сложная дискуссия: куда направить сэкономленные средства — на базовую зарплату или на стимулирующие выплаты, — поясняет он. — Эти вопросы каждая образовательная организация решает сама. Где-то нашли оптимальный баланс, где-то нет. Но нельзя мазать все одной черной краской!»

На взгляд ректора, профсоюзы пока не научились формулировать требования, которые действительно можно удовлетворить. «У нас остается огромное количество проблем. Например, инициатива с едиными учебниками, накачивание муштры в школе, обновление учительских кадров. Решить эти проблемы шапкозакидательскими лозунгами невозможно», — убежден Реморенко.

С ним во многом согласен директор Института образования ВШЭ Александр Сидоркин: «Да, происходят реформы. Где-то лучше, где-то хуже, но они идут в мировом тренде. И кричать «караул» нет никаких причин». Эксперт признает, что закрытие малокомплектных школ стало одним из самых болезненных эпизодов реформы. «Экономически ни одна страна не может вынести маленьких школ. К сожалению, во всем мире приходится эти школы консолидировать», — напоминает он.

Комментируя претензии учителей к системе оплаты труда, Сидоркин отмечает, что стимулирующие выплаты специально были введены как гибкий инструмент. Некоторые регионы научились пользоваться им, а некоторые нет. «У нас, к сожалению, нет объективных методов отделения эффективных учителей от неэффективных. Отсюда и некоторый произвол», — считает директор института.

Тем не менее, он полностью согласен с требованием профсоюзов снизить бумажную отчетность. «Каждый чиновник считает своим долгом отправить запрос на имя директора школы, а тот спускает это учителям — срочно всем сдать отчетность к завтрашнему дню. Это неправильно, учителя должны тратить время на работу с детьми», — убежден Александр Сидоркин.

Источник: DW.de

Публикуемый текст, как и его название, должны были ещё меняться. Наш давний друг Александр Михайлович Абрамов долго работал над этой статьёй, предназначавшейся для «Эксперта», и позавчера, в субботу, обещал по телефону нашему редактору уже в воскресенье  прислать нам окончательную версию.

Но в воскресенье 24 мая он скончался.

 Размышления о педагогической науке

Александр Абрамов (05.06.1946 — 24.05.2015), член-корреспондент Российской академии образования 

После событий 27 июня 2013 года, когда как гром среди ясного неба прогремело решение о реформе академий, прошло без малого два года. Реформа «большой» (РАН), медицинской (РАМН) и сельскохозяйственной (РАСХН) академий, подлежащих объединению, приобрела затяжной характер. По-видимому, это обусловлено двумя главными причинами. Во-первых, проявлена известная осторожность со стороны власти, не стремящейся вступать в явную конфронтацию с академическим сообществом, которое резко критически отнеслось к идее «реформирования». Во-вторых, как выясняется, изначально отсутствовало сколько-нибудь внятное понимание того, как именно должна функционировать наука при принципиально новых правилах игры, неожиданно заданных сверху.

Как бы то ни было, о судьбе РАН, РАМН и РАСХН пока еще можно только гадать. А вот реформа Российской академии образования (РАО) уже практически состоялась. Так что можно подвести некоторые предварительные итоги.

Краткий курс истории АПН-РАО (1943-2015)

Академия педагогических наук РСФСР (АПН РСФСР) была создана по инициативе наркома просвещения РСФСР В. П. Потемкина. Постановление Совнаркома РСФСР о ее создании датируется 6 октября 1943 года. 14 февраля 1944 года СНК РСФСР утвердил Устав академии и начальную сеть ее учреждений. АПН создавалась при министерстве просвещения. Подчиненное положение министерству подчеркивает и такой факт: первые президенты АПН являлись одновременно наркомами просвещения: В. П. Потемкин (1944-1946 гг.) и И. А. Каиров (1946-1956 гг.). Соответственно, основными задачами академии были научное обеспечение работы школ и подготовка научных кадров для пединститутов и университетов. Первый состав из 13 действительных членов и 13 членов-корреспондентов был утвержден в марте 1944-ого года; далее проводились выборы.

Нельзя не отметить такое обстоятельство: АПН была создана в военные годы, всего через пару месяцев после Курской битвы. До этого помимо Академии наук СССР существовала сельскохозяйственная академия (создана в 1929-ом году, т.е. в год Великого Перелома в деревне). Вряд ли факт создания АПН служит доказательством исключительного внимания И. В. Сталина к проблемам педагогики. Существует, правда, версия, что немалую роль сыграло осознание остроты проблем патриотического воспитания; в годы войны было немало перебежчиков. Но скорее речь шла о реализации более крупного сталинского плана послевоенной организации системы образования и науки.  В 1944 году была создана академия медицинских наук, в 1947 – академия художеств, позднее появились республиканские академии во всех союзных республиках. В рамках административно-командной системы это было логичное решение: создавалась система стимулирования ученых, а, главное, выстраивалась система научных исследований под строгим контролем государства, выступающего главным заказчиком. При этом, разумеется, т. н. университетская наука, не обладающая в целом мощной государственной поддержкой, изначально уступала академическим структурам (нужно, впрочем, отметить, что сразу после войны зарплаты работников высшей школы были повышены в разы, а в 1948-ом году началось строительство нового здания МГУ).

В 1960-ые годы по решению Политбюро ЦК КПСС в Советском Союзе начинается масштабная реформа школы. Для координации этой работы в 1966 году было организовано Министерство просвещения СССР, в том же году принято решение о преобразовании АПН РСФСР в союзную академию АПН СССР с подчинением ее новому министерству. До конца 1970-ых годов основная задача академии – научное обеспечение реформы школы и партийных решений в сфере школьного образования. Сеть подведомственных научных учреждений последовательно расширялась; в союзных республиках появились НИИ педагогики.

Среди членов АПН было немало действительно выдающихся ученых, внесших заметный вклад в развитие национальной системы образования. Но в целом авторитет академии во все времена не был высок. Примечательно, например, высказывание крупного советского математика П. С. Александрова, являющегося около 20 лет действительным членом АПН РСФСР: «А академия педнаук пребывает в состоянии постоянного возбужденного бездействия». Вполне закономерно поэтому, что в революционные годы перестройки критика АПН резко обострилась. Итогом стало решение о ее второй реорганизации: в 1992 году АПН СССР была преобразована в Российскую академию образования (РАО); решающая роль в принятии этого решения принадлежит Э .Д .Днепрову, который в 1990-1992-ом годах являлся министром образования РФ. Крупных нововведений было два. Во-первых, РАО, в отличие от предшественниц, ответственна за разработки для всей национальной системы образования, а не только для школы. Во-вторых, РАО обрела формальную независимость от министерства и действовала на принципах самоуправления.

В силу целого ряда причин РАО не сумела воспользоваться дарованными свободами. На деле зависимость от министерства образования и науки только возросла. В условиях конкуренции (не всегда, впрочем, здоровой и, в частности, с активным применением административного ресурса) РАО уступила лидирующие позиции. Не случайно, например, столь велико сегодня влияние, которое оказывает на образовательную политику Высшая школа экономики.

Итоги последних 23 лет истории АПН-РАО плачевны. В 2013 году, вскоре после объявления о реформе академий, президент РАО Н. Д. Никандров подал в отставку; похоже, что отставка не была добровольной. Президентом избрана Л. А. Вербицкая, которая до этого долгое время была ректором Санкт-Петербургского университета. Именно она возглавила процесс «реформирования», который практически завершился. Вкратце существо преобразований таково:

- как количество структур РАО, так и численность сотрудников резко сокращены;

- сформированы шесть новых институтов (ранее было около 20 центров и институтов), отныне являющихся подразделениями министерства;

- институт действительных членов и членов-корреспондентов сохранен (включая выплату гонораров), но реальных структур, подчиненных Президиуму РАО, по-видимому, не будет.

Таким образом, де-факто год 2015-ый становится последним в истории АПН – РАО. Без собственных научных структур РАО становится довольно бессмысленной организацией, единственная цель которой – сохранение традиции иметь руководящий Президиум и звания членов академии независимо от наличия или отсутствия реальных заслуг. Тезис «реформаторов » о том, что члены академий образуют «клуб экспертов» для оценки важных государственных решений, не убедителен. Во-первых, те примерно две с половиной тысячи человек, которые являются членами «государственных академий» — это многовато для клуба экспертов. Во- вторых, за последние 15-20 лет к мнению этих « экспертов» никто никогда не прислушивался, хотя весьма критических статей на разные темы отдельные «эксперты» напубликовали предостаточно. В-третьих, для проведения детальных экспертиз нужны соответствующие процедуры, а в первую очередь – невозможность принятия решений при отрицательных заключениях экспертных групп; над этим, похоже, никто не думал и думать не собирается.

В заключение краткого исторического очерка остается привести небезынтересную статистику. По случаю своего 50-летия, 60-летия и 70-летия РАО издавала сборники с указанием персонального состава. Согласно этим источникам, за все годы в АПН-РАО было избрано 430 человек. Из них 280 стали академиками, 150 остались членами-корреспондентами. Во времена АПН РСФСР в академию было избрано 60 человек, в АПН СССР – 115. Так что, несмотря на то, что после распада СССР кандидаты из союзных республик уже не участвовали в конкурсах, пик избраний приходится на период после 1992-ого года (в настоящее время «плотность членов РАО» составляет примерно 2 человека на миллион населения, в советское время около 1/2.) Соответственно, менялась общая численность. В 1967–ом году численность академии составляла 50 академиков и 80 членов-корреспондентов. В 1991-ом году – 60 академиков и 90 членов-корреспондентов; в 1993-ем – 93 академика и 132 члена-корреспондента. В настоящее время в РАО около 125 академиков и 150 членов-корреспондентов.

Пейзаж после битвы

Для оценки сложившейся на сегодня ситуации с академией ближе всего идея, выраженная в известной поговорке: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Заслужила ли РАО столь бесславный финал? Для меня ответ на этот вопрос весьма не прост: в 1970 году я поступил в аспирантуру АПН СССР и затем либо работал непосредственно в академии, либо тесно был с ней связан; в 1992 году избран членом-корреспондентом, несколько лет являлся членом Президиума. Но в интересах истины мой ответ на поставленный вопрос таков: да, заслужила.

Есть две главные причины, в силу которых решение о фактической ликвидации РАО нужно признать справедливым. Во-первых, это ее неэффективность, а во-вторых, принципиальная нереформируемость РАО.

Сначала о неэффективности и ее причинах. Задача науки – постоянное расширение области достоверного знания. Подлинная научная деятельность – это творческий процесс, немыслимый без интеллектуальной свободы, критичности и честности мышления, без постоянных содержательных дискуссий. Административно-командная модель, положенная в основу АПН, изначально предполагала большие ограничения на эти естественные принципы, тем более в условиях единственно верной Идеологии. Несколько поколений т. н. педагогов-исследователей воспитывалось при жесткой цензуре и самоцензуре; резко ограничивались как поле проблем, так и направления их решения. Немаловажно и отсутствие свободных международных контактов. Все это не могло не сказаться как на качестве работы, так и на уровне профессионализма людей, работающих в педагогических науках.

В эпоху РАО все эти негативные факторы резко усилились. С одной стороны, государство российское не формулировало и не формулирует внятных крупных задач в сфере образования, ограничиваясь имитацией активности в форме проектов, далеких от реальных горящих проблем: т. н. национальный проект «Образование», «Стандарты» для школы и системы педагогического образования, ЕГЭ, подушевое финансирование и т. п. В этих обстоятельствах в руководстве РАО не нашлось достаточного числа инициативных людей, способных предложить альтернативы, ориентированные на подлинное развитие национальной системы образования. С другой стороны, обострившиеся в постперестроечный период проблемы выживаемости различных структур, вызванные экономическими обстоятельствами, постоянно стимулировали конформизм и исполнительность как в руководстве академии, так и среди сотрудников. Результат – резкое снижение производительности и качества; рост бессодержательности и наукообразия.

В итоге РАО не только утратила былой монополизм, но оказалась неконкурентноспособной. Приведу пример. Разработка школьных «Стандартов» велась под руководством РАО начиная с 1992 года. В итоге в 2012 году был утвержден совершенно позорный документ, в котором начисто отсутствовали какие-либо явные представления о том, каким должно быть содержание школьного образования. Ключевой вопрос «Чему и как учить детей в российской школе XXI века?» не получил сколько-нибудь убедительного и мало-мальски вразумительного ответа. Но есть множество свидетельств того, что уровень знаний современных школьников по всем предметам (включая базовые – русский язык и математику) крайне низок. Второй пример характеризует общий стиль работы. Как известно, множество решений о школе: ЕГЭ, введение в школу элементов религии, укрупнение московских школ, крайняя бюрократизация работы школ и т.д. – вызывает активные протесты. Так вот: за все последние пятнадцать лет РАО ни разу не высказала официально своей точки зрения как на состояние дел, так и на существо «инноваций». Эти проблемы попросту не включались в повестку ежегодных общих собраний, являющихся высшим органом РАО.

Теперь о нереформируемости. РАО – это достаточно сложная система. Она призвана решать большое число сложных и многообразных задач. Проблемы РАО объединяют большое число людей, придерживающихся весьма различных взглядов. Для реформирования подобных систем должна сформироваться некая критическая масса высокопрофессиональных людей, убежденных в необходимости реформ, имеющих яркие идеи, представляющих себе общую программу действий и способных ее реализовать. К тому же временной ресурс на каждом этапе реформ резко ограничен: отсутствие заметных позитивных сдвигов быстро подрывает доверие к проводимым преобразованиям и обрекает реформу на неудачу.

Думаю, что последний шанс серьезной реформы был упущен в октябре 1997 года, когда на выборах президента мнения членов академии разделились практически пополам. Формально речь шла о том, будет ли переизбран на новый срок президент А. В. Петровский. По существу же обсуждались варианты развития академии. В известном смысле «оппозиция» победила: президентом был избран один из ее кандидатов Н. Д. Никандров, который неожиданно смог собрать большинство голосов. Однако именно Н. Д. Никандров несет главную ответственность за последующую деградацию академии, завершившуюся полным крахом: время его президентства с 1997 по 2013 гг бездарно потеряно… Временной ресурс был истрачен полностью: академия лишилась доверия и в «верхах», и в «низах».

Одновременно нарастал кадровый дефицит. Начиная с 1990-ых годов не предпринималось никаких действий, направленных на передачу эстафеты новым поколениям. В настоящее время средний возраст членов академии около 75 лет; ежегодно 10-12 человек уходит из жизни. Примерно такая же картина и в бывших институтах РАО. Приходится с сожалением констатировать, что главной задачей Н. Д. Никандрова стало удержание им поста президента. Коль скоро судьба президента решалась на выборах, проводимых раз в пять лет, главное внимание уделялось именно отбору удобных для него кандидатов, разработке предвыборных и выборных технологий. Все содержательные проблемы системы образования и самой РАО отошли на второй план.

Отбор кандидатов в члены академии начинается с объявления номинаций, что сразу отсекает многих претендентов, имеющих достойные результаты, но не соответствующие объявленным правилам игры. На деле часто номинации отбирались исходя не из интересов дела, а из стремления провести своего заранее определенного кандидата. При анализе динамики персонального состава РАО, пополнявшегося за последние 15 лет, бросается в глаза быстрый рост числа избранных в академию крупных чиновников системы образования, представителей бизнес — структур. Самый яркий пример «ученого героя нашего времени» — Б. П. Мартиросян, сделавший головокружительную «научную карьеру». Он стал помощников президента РАО в 2000 году, но быстро объявил себя заместителем президента. В 2001 году защитил кандидатскую диссертацию, через три года докторскую, после чего сразу был включен в число кандидатов на звание члена-корреспондента. История нового «крупного ученого» была столь вызывающей, что на трех выборах его кандидатура не проходила, несмотря на мощную поддержку президента Никандрова, который делал упор на то, что «Борис Пастерович хорошо решает финансовые вопросы». В 2005 году сопротивление было сломлено. К тому времени среди членов академии было уже достаточное число сторонников Никандрова, и Мартиросян был избран, набрав (возможно!) всего на один голос больше установленного порога. На следующих выборах он стал академиком уже без проблем, а позднее получал награды и государственные премии. На протяжении десяти лет его влияние в академии было совершенно фантастическим. В кулуарах академии гуляла такая шутка: «Как зовут заместителя заместителя президента Мартиросяна? – Николай Дмитриевич» (имеется в виду, разумеется, Никандров).

Нельзя сказать, что оппозиции в РАО не было. Так, в 2007 году перед выборами президента была издана брошюра «Последний отсчет», содержащая, в частности, резко критические тексты академиков РАО А. И. Пискунова и В. В. Краевского. Цикл тревожнейших статей опубликовали Э. Д. Днепров и вице-президент РАО В. П. Борисенков, который, естественно, после этого уже не избирался в вице-президенты. Но все попытки «оппозиционеров» стать услышанными были безуспешны. В последние годы правления Н. Д. Никандрова стало невозможно добиться даже доступа к трибуне с критическим выступлением.

Итак, внутри академии идеи ее реформирования не могли реализоваться. К сожалению, это практически не могло произойти и вне стен РАО. Причина – в удручающем положении, сложившемся в системе присвоения научных званий в области педагогики. Научные степени кандидата и доктора педагогических наук крайне девальвированы. В последние годы усилиями «Диссернета» привлечено довольно активное внимание общества в проблеме «липовых» диссертаций, т.е. диссертаций, содержащих явный плагиат. (Я бы добавил к ним и «дубовые», т. е. работы, начисто лишенные содержания. И еще «заказные», т. е. выполненные под заказ «литературными неграми» за деньги). Созданы и важные прецеденты: лишены звания кандидатов исторических наук примерно половина из 25 проверенных работ, защищенных лишь в одном научном совете. Признано, что качество диссертаций в области гуманитарных наук крайне невысоко. Однако в сфере педагогики все много хуже.

Дело в том, что в этой сфере понятие качества настолько размыто, что при некотором попустительстве открываются широкие возможности для защиты совершенно пустых, хотя и наукообразных текстов. Защитить диссертацию на соискание степени кандидата или доктора педагогических наук существенно проще, чем в других областях. Заметный рост количества педагогических диссертаций (и, соответственно, рост откровенной халтуры) начался в 1970-ые гг. Стала распространяться и практика заказных, т.е. оплаченных диссертаций; при этом самой трудной задачей соискателя стала демонстрация понимания смысла «своей» работы во время защиты при благожелательном отношении со стороны оппонентов и Ученого совета. Этот процесс резко ускорился в 90-ые годы: наличие диплома кандидата и доктора наук стало практически необходимым условием карьерного роста. Наметился мощный приток как мелких, так и крупных чиновников в «педагогическую науку». В советское время существовали гласные и негласные инструкции, ограничивающие доступ начальства к защитам. В 90-ые годы эти ограничения были сняты. (На мой взгляд, защиту диссертации крупным чиновником следует, как правило, рассматривать как заявление об увольнении по собственному желанию в связи с полным служебным несоответствием, факт наличия которого доказан наличием диссертации. В тех редких случаях, когда чиновник пишет работу сам, основанием является манкирование служебными обязанностями: от службы у чиновника остается слишком много времени для свободных размышлений о вечном. В случае заказных диссертаций основание – злоупотребление служебным положением и мошенничество). Документированный результат диссертационной активности в области педагогики – десятки тысяч кандидатских и докторских дипломов. Недокументированный – массовая кадровая деградация и крайняя засоренность педагогической литературы пустыми, наукообразными и откровенно халтурными текстами.

Вывод: кадровый резерв отечественной педагогической науки крайне ограничен. Остается добавить, что именно АПН-РАО несла ответственность за подготовку научных кадров, в том числе за аспирантуру и присвоение научных званий.

Почему «третья реформа» обречена

Отсутствие вопросительного знака в этом заголовке означает, что, по моему мнению, очередная попытка реформировать РАО обречена на очередной (и скорый) провал.

Во-первых, предпринятые действия не затрагивают существа дела – они не устраняют ни одного из обозначенных выше негативных факторов. Во-вторых, предложенная структура институтов не имеет никакого обоснования: не поставлены задачи; не обосновано создание именно этих институтов; установленная им численность явно определяется стремлением к экономии, но не точным расчетом. В-третьих, передача институтов в ведение министерства означает, что в новой иерархии крупнейшими учеными назначены мелкие чиновники. Не меняет дела и наличие кураторов в высоких должностях.  Насколько можно судить, за педагогическую науку отвечает первый заместитель министра образования и науки Наталья Третьяк; непосредственный начальник педагогической науки директор департамента государственной политики в сфере общего образования Анастасия Зырянова. Все-таки для того чтобы принимать ответственные решения в столь деликатной области, необходимо как минимум иметь опыт работы в сфере образования и науки. Желателен и заслуженный авторитет.

Слов нет: РАО было за что критиковать. Но это все-таки не основание для того чтобы заменять плохую модель на худшую. Главной целью реформы было объявлено повышение эффективности академии. При объявленных способах реформирования об этом не может быть и речи. Пора ясно признать: министерство образования и науки, ведущее бескопромиссную борьбу за эффективность образования и науки, само неэффективно. Об этом свидетельствует очевидная деградация высшей школы, фиксируемая и самим министерством, которое на основании пусть и искусственных критериев вынуждено отбирать лицензии у сотен псевдовузов. Но необходимо напомнить, что фактически всеобщее высшее образование в России создано было усилиями самого министерства, в течение длительного пери ода плодившего новые вузы и охотно выдающее им многочисленные лицензии. Катастрофические дефициты рабочих специальностей (в том числе в стратегически важных отраслях) – следствие разрушения системы начального и среднего профессионального образования. Никак не лучше дела в системе общего среднего образования. Уровень элементарной грамотности школьников снижается с каждым годом, а призывы к повышению уровня подготовки  учителей сопровождаются лишь закрытием многих пединститутов и уничтожением остатков методической культуры.

Поразительный пример чиновничьего беспредела – события в Москве, где под видом оптимизации системы начальник департамента образования И. И. Калина провел искусственное объединение школ, детских садов и колледжей в «образовательные холдинги» (своего рода коллективизация по-московски), ликвидировал сначала окружные методические центры, а затем и окружные управления образованием. Как и в медицине, в сфере образования действует принцип Гиппократа: «Не навреди!» Поэтому во все времена и во всех серьезных странах крупным преобразованиям в области образования всегда предшествуют локальные эксперименты; крупные изменения проходят только эволюционно. «Оптимизация Москвы» по Калине – это проявление законченного волюнтаризма, непрофессионализма и авантюризма. Тот факт, что это стало возможным, свидетельствует и о непонимании существа дела мэром города С. С. Собяниным, который хотя бы для приличия обязан был провести и консультации, и серьезные общественные обсуждения.

История современного Минобрнауки – это история ваяния все новых и новых документов, в которых предлагаются очередные «инновации». Каждый из этих документов вызывает резкую критику со стороны специалистов и СМИ. По понятным причинам. — Инициативы, затрагивающие существо дела (содержание образования и подготовка кадров на всех уровнях , социология и статистика образования, реальные проблемы развития науки и т.д.) отсутствуют. Зато в изобилии готовятся «концептуальные» документы: концепция развития математического образования, концепция работы с одаренными детьми , стратегии развития и реформирования образования и науки до 20-ого и 30-ого годов. Все эти документы отличает блистательная пустота. К тому же сегодня многие из них стали совершенно бессмысленными и ненужными в новой суровой политической и экономической реальности, требующей секвестирования множества проектов. При этом странным образом выдвинутое президентом В .В. Путиным предвыборное обещание о создании 2020-ому году 25 млн. высокотехнологичных рабочих мест, имеющее самое непосредственное отношение к образованию и науке и требующее колоссальных усилий, не нашло поддержки у министерства.

Поражает бесконтрольность и безответственность. В дореволюционной России на всех уровнях власти ежегодно публиковались отчеты о работе системы министерства народного просвещения. Ничего подобного в наше время не существует. Единственный пример экспертизы деятельности министерства анекдотичен: существует экспертный общественный совет при министре, собирающийся 4-5 раз в год на 2-3 часа.

Явный дефицит сотрудников министерства, имеющих серьёзный опыт работы в сфере образования, и избыток «эффективных менеджеров» объясняется в основном тремя обстоятельствами. Во-первых, с 1990-ого года министерство реорганизовывалось более 10 раз; при полной перетряске кадров с меняющимися целями и министрами ; опытные сотрудники при этом как правило оказывались лишними людьми. Во-вторых, согласно административной реформе (2004 г.) министерства отвечают не за состояние системы, а лишь за политику в подведомственной сфере. Наконец, в третьих, значительную часть энергии министерства занимает распределение бюджета, проведение всевозможных конкурсов и раздачу грантов.

Так что проблема реформирования системы разработок для сферы образования существенно сложнее и шире, чем это представляется реформаторам. Контуры возможной программы действий обсуждаются ниже.

К программе действий

Итак, после «реформы РАО» ее статус и ресурсный потенциал резко понижены. На первый план выходит задача построения новой системы структур, способных эффективно вести разработки для национальной системы образования. С учетом масштабов и разнообразия этой системы , с учетом кризисного состояния структур РАО задача эта весьма не проста.

После ряда событий прошлого года Россия оказалась в крайне неблагоприятной политической и экономической ситуации. Как ответ на многочисленные новые угрозы национальной безопасности страны возник естественный лозунг импортозамещения. Реализация его возможна лишь при очень больших усилиях и государства, и общества. Очевидно при этом, что в основе будущей грандиозной программы импортозамещения (которую еще предстоит и разработать, и реализовать!) лежит «импортозамещение рук и мозгов». Неразрешимых задач нет – есть люди, которые не хотят или не умеют их решать. Таким образом, образование, наука, культура, ответственные за воспитание личности и подготовку специалистов, за развитие человеческого потенциала страны, сегодня стали ведущими факторами национальной безопасности страны.

Следует учитывать и другое: уровень развития т.н. педагогических наук невысок (это касается далеко не только нашей страны). Есть две объективные причины такого положения дел. С одной стороны, действовал и продолжает действовать остаточный кадровый принцип: большинство способных людей выбирают себе поприще, слабо связанное с образованием, а тем более с «педагогическими науками». С другой стороны, проблемы познания процессов образования человека, то есть обретения своего, присущего только ему человеческого образа, чрезвычайно сложны. Как заметил Марк Блок в своей «Апологии истории», «все, что связано с человеком, самое сложное».  Практически все процессы формирования личности слабо познаны. В отличие, скажем, от естественных наук, в которых за долгий период развития в ходе длительных наблюдений за повторяющимися событиями обнаружены фундаментальные законы, явления повторяемости в жизни и человека, и общества, выражены слабо. Так или иначе, ясно, что область достоверного знания в педагогических науках много уже, нежели, скажем, в медицине. Эпоха великих открытий в педагогике еще не наступила.

Отсюда отнюдь не вытекает, что к обоснованным рекомендациям в сфере педагогики не следует прислушиваться. Сказанное означает лишь, что рекомендации «педагогической науки» должны тщательнейшим образом проверяться и перепроверяться. При выстраивании новой системы исследовательских структур, связанных с образованием, необходимо сначала выделить ключевые задачи, для решения которых следует создавать эти структуры. Поскольку национальная система образования (и школа в первую очередь) является ведущим человекообразующим и народообразующим институтом, эти задачи определяются общей стратегией развития страны на краткосрочный и среднесрочный периоды. Отсюда вытекает, что первый шаг к созданию эффективной системы разработок – это отказ от глубоко порочной системы принятия решений в сфере образования, действующей в последнее десятилетие. Предстоит переход от имитационной модели к программе активных продуманных серьезных реформ. В применении к образованию это означает в частности, что необходимо создать принципиально новую модель системы управления на всех уровнях — федеральном, региональном, муниципальном — при самом тщательном отборе сотрудников. Проблема в том, что предстоящие преобразования затронут интересы многих. В «верхах» имеется множество влиятельных людей, не желающих признавать свои ошибки и терять привычные кресла: большие кадровые перемены неизбежны. Требуется также большая разъяснительная работа, объясняющая необходимость и смысл преобразований.

Вывод из сказанного крайне неутешителен: мы имеем дело с тремя порочными кругами. Во-первых, для того чтобы изменить ситуацию в образовании и педагогической науке к лучшему, необходима принципиально новая образовательная политика: от имитации активности к сущностным преобразованиям, от административно-командных методов к сотрудничеству Власти и Науки. Но разработка такого курса, требующего научного обоснования, упирается в неразвитость и неэффективность имеющихся структур педагогической науки. Во-вторых, нужна решительная перестройка всей системы образования, функционирования науки, системы управления. Но сторонники такой перестройки сегодня явно в меньшинстве как в «верхах», так и в «низах». Наконец, в-третьих, сложилась ситуация исторического цейтнота. С одной стороны, нужны решительные и оперативные меры, призванные остановить ускоряющиеся процессы деградации образования и науки. С другой стороны, эти системы неизбежно консервативны, быстрые их преобразования опасны, а позитивных результатов реформ приходится ждать долго.

Чтобы разорвать эти порочные круги, необходима политическая воля. Во избежание угрозы не слишком отдаленного летального исхода систем образования и науки в России необходима сложная и не лишенная риска операция. Для осознания этого сложилась система активных стимулов. Государство Российское начинает осознавать, что в сложившихся исторических обстоятельствах образование и наука – ключевые факторы национальной безопасности страны: без их достаточно быстрого развития мечты о высоких технологиях и росте обороноспособности превращаются в полную маниловщину. Представители образования и науки понимают, что дело идет к полной гибели всерьез того дела, которому они служат. Так что правильный выбор позиции – вопрос профессиональной чести и профессионального долга. Наконец, родителям совсем не все равно, как учат их детей. И имеется множество признаков, свидетельствующих о том, что недоверие к «инновациям» в образовании растет. Рано или поздно это проявится: все-таки забота о собственных детях и внуках – витальная потребность.

Хороший пример програмы действий в подобной ситуации подсказывает история. В конце 1980-ых годов, т.е. в годы перестройки, естественно обозначилась проблема реформ в сфере образования и главным образом в средней школе. Чтобы сменить «консервативный» состав в системе управления, в марте 1988-ого года было принято решение о создании нового Государственного комитета по народному образованию, объединяющего три старых министерства. Удачным оказался выбор председателя – им стал Геннадий Алексеевич Ягодин. Он предложил следующее. В марте было объявлено решение о созыве съезда работников народного образования в декабре; в течение нескольких месяцев во всех областях СССР проводились выборы делегатов, обеспечившие в целом представительный состав участников съезда. Для подготовки документов к съезду приказом Г .А. Ягодина был создан Временный научно-исследовательский коллектив «Школа» (руководитель – Э. Д. Днепров), который всего за три месяца подготовил необходимый пакет предложений. ВНИК «Школа» собрал несколько сот активных сотрудников. Тем самым множество малоизвестных ранее ярких людей и идей оказалось востребовано. Одновременно во всех средствах массовой информации и главным образом в «Учительской газете», тираж которой доходил тогда до 1,5 млн, шло активное обсуждение подготавливаемых разнообразных проектов. Итоговые документы после активных обсуждений и отнюдь не единогласных голосований были приняты на Съезде. Эти документы наряду с Законом об образовании (1992 г.) сыграли несомненно позитивную роль: в очень трудные 90-ые годы они стали основой развития системы образования. За короткое время нельзя решить все проблемы, но можно наметить пути их решения – это и сделал ВНИК.

Этот «ход Ягодина» представляется оптимальным решением и сегодня – с двумя существенными дополнениями. Во-первых, как показывает печальный опыт современного Минобрнауки, это министерство следует разделить на Министерство народного просвещения, сосредоточенное на проблемах школы, и Комитет по делам науки и профессионального образования. Во-вторых, жизненно важен принцип отбор аппарата начиная с должности министра: на смену «эффективным менеджерам» должны прийти профессионалы, отвечающие за состояние своей отрасли и способные изменить положение дел к лучшему.

Таким образом, становление новой системы организации разработок для системы образования – предмет серьезной общенациональной содержательной дискуссии. Решить проблемы педагогической науки, не решая актуальнейшие задачи национальной системы образования, нельзя. Продолжать делать вид, что существует некая стратегия развития образования и науки, уже не получается

Как воссоздать систему педагогических наук?

В сложившейся на сегодня ситуации употребление глагола «воссоздать» в применении к педагогическим наукам представляется наиболее уместным. В предыдущей части этой статьи я весьма критично оценивал состояние дел. Существовавшая долгое время модель была крайне несовершенна. Но она позволяла поддерживать признаки жизни в системе разработок для сферы образования. С крушением РАО не стало никакой системы: очевидно, что институты при министерстве – это временная конструкция, которой не грозит долгая и мало-мальски полноценная жизнь.

По моему убеждению, строительство педагогической науки в России следует начинать заново, Разумеется, есть немало хороших традиций и разработок. Пока есть и люди, способные передать эстафету новым поколениям. Но выстраивание новой системы педагогических наук нужно начинать с чистого листа, если, конечно, мы хотим исправить многочисленные дефекты старой модели и выстроить в разумные сроки новую эффективную систему. Цель последующего текста – инициация дискуссии вокруг конкретных предложений. Для этого следует явно выделить некоторые важные проблемы и наметить подходы к их решению. В процессе написания выяснилось, что наиболее удобный способ изложения – жанр вопросов и ответов. Разумеется, список следующих далее вопросов никоим образом не претендует на полноту – это лишь примеры проблем для обсуждения.

Является ли актуальной проблема новой организации педагогической науки в современной России? Осознана ли необходимость ее решения?

Судя по легкомыслию, с которым проведена реорганизация РАО, в верхах важность проблемы не осознается. Усугубляет ситуацию крайне пассивное отношение к развитию событий со стороны профессионального сообщества. Так что наиболее вероятно последующее сокращение штатов и структур в обсуждаемой сфере, сопровождающееся секвестированием расходов. Это лишь обострит положение дел – ведь серьезная работа в сфере педагогической науки необходима по следующим причинам.

- Пора честно признать, что национальная система образования деградирует с возрастающим ускорением. Это – следствие глубоко порочной системы в принятии решений в сфере образования. Перестройка этой системы на всех уровнях — неотложная задача, решать которую нужно «по–научному».

- Как известно, в сложившейся внешнеполитической ситуации проблема импортозамещения – это проблема национальной безопасности страны. Импортозамещение начинается с импортозамещения рук и мозгов, что очевидным образом требует серьезной программы действий в сфере образования, науки, культуры.

- Признано, что мир вступил в эпоху «экономики знаний»: главное «сырье» — знания, решающий ресурс развития – люди. Весьма вероятно, что через два-три десятилетия благодаря современным информационным технологиям комплекс наук об образовании окажется на передовых позициях. Чтобы не пропустить очередной рывок, необходимо поддерживать высокий уровень разработок для сферы образования.

Итак, с точки зрения господствующей административной логики проблема педнаук находится на далекой периферии. С точки зрения высших национальных интересов проблема науки вообще и педагогической науки в частности крайне важна.

Как должно быть устроено разумное взаимодействие в системе «Власть и Наука»?

Критерий «разумности» очевиден: эффективность как науки в целом, так и по разным ее направлениям. Необходимое условие научной деятельности – интеллектуальная свобода ученого: его задача – честный поиск достоверного знания. Не дело чиновника активно вмешиваться в жизнь науки: это не его профессия. Поэтому административно-командные методы со стороны чиновников, курирующих науку, должны быть исключены. В частности, федеральные, региональные и отраслевые научные структуры могут быть полностью подчинены ведомствам лишь в редких случаях – в основном при решении оборонных задач.

Показательны два исторических примера. Активная господдержка госаппаратом «великих идей» Т. Д. Лысенко привела к катастрофическим последствиям для сельского хозяйства и биологической науки. С другой стороны, советский атомный проект — хороший пример грамотного взаимодействия Власти и Науки: при всей жесткости режима была признана решающая роль ученых, а государственная политика была направлена на создание условий для успеха проекта. Очень важную роль играло осознание общей ответственности ученых и представителей власти.

Во взаимоотношениях с Наукой у Власти (федеральной, региональной, отраслевой) есть две основные функции, организационная и контролирующая. Задачи организационного характера – создание благоприятных условий для развития науки, определение приоритетных задач в контексте общей стратегии развития страны, принятие решений о выделении необходимых ресурсов для решения этих задач. Контролирующая функция – проверка результативности научных исследований, проводимых под эгидой государства, мониторинг научных потенциалов страны по разным направлениям.

Приложение этих принципов к педагогической науке приводит к выводу, что передача институтов РАО в ведение Минобрнауки – ошибка. Современный чиновник полагает, что знает истину по праву занимаемой должности. Категорическое нежелание признавать даже очевидные ошибки – как, например, в случае с ЕГЭ или со школьными «стандартами» – и  приводит к крайне тяжелым последствиям. Об эффективности подчиненной министерству структуры можно судить на примере Федерального института развития образования (ФИРО): эта структура действует уже около десяти лет, но не потрясла научный мир своими достижениями. Во избежание конфликта интересов за министерством следует оставить только организационную функцию. Контролировать достижение результатов должны независимые от министерства структуры,

Особая проблема – безотчетность и безответственность министерства. Необходимо возродить традицию ежегодных отчетов министерства народного просвещения, существовавшую до революции. Злободневная задача – определение ответственности госслужащих за ненадлежащее исполнение обязанностей и оперативное реагирование на негативное развитие событий.

Каковы должны быть первоочередные меры для оздоровления педагогических наук в России?

Требуются сильнодействующие средства. Необходимо навести элементарный порядок при защитах педагогических диссертаций. Естественное решение – остановить на два-три года работу всех соответствующих ученых советов, после чего в рамках разработанных новых процедур возобновить защиты, существенно сократив количество защищаемых работ. (Кстати говоря, диссертации в сфере психологии тоже вызывают многочисленные вопросы в сообществе психологов).

В сложившейся ситуации существование РАО как управляющей структуры потеряло смысл. Соответственно, Президиум РАО следовало бы упразднить. Опыт АПН-РАО показывает, что выплата академических гонораров действует развращающе. Сохраняя эти выплаты для уже избранных членов академии (обязательства государства должны выполняться), естественно на будущих выборах, если таковые будут сочтены целесообразными, исходить из того, что членство в РАО — символический знак признания, не сопровождающийся материальным вознаграждением. Разумеется, весь комплекс вопросов, связанных с судьбой академии и ее членов, следует обсудить на специально организованном Общем собрании РАО.

Особый сюжет – президентские и правительственные премии в области образования. За время существования этих премий лауреатами стали около 800 авторских коллективов. Являясь в течение нескольких лет членом комиссии по присуждению этих премий, должен прямо сказать, что собрать «золотую библиотеку российской педагогики» из награжденных работ никак не удастся. Количество ежегодно присуждаемых премий должно быть резко сокращено.

Неотложная задача – устранение причин, лежащих в основе провалов при подготовке документов федерального уровня, определяющих развитие событий в сфере образования. Тут нужна широкая гласность на всех этапах подготовки, от идеи до итогового текста. Важен отказ от анонимности: список разработчиков обязательно публикуется. Необходим новый и весьма строгий порядок проведения независимых экспертиз и профессиональных обсуждений; современная псевдодемократическая система, при которой несколько недель выделяется на «заочное обсуждение», после чего итоги «обсуждения» подводят, по существу, сами авторы обсуждаемого текста, является неприкрытой профанацией.

Большая ошибка – ставка на тендеры при определении разработчиков. Поскольку в обсуждаемой сфере нет эффективных структур, тендеры не могут быть эффективны; к тому же есть множество примеров, показывающих, что часто победители тендеров определяются задолго до объявления. Открытые конкурсы следует проводить среди потенциальных руководителей проектов, предусматривая как широкие их права, так и обязанности, включая формы ответственности.

Какой может быть программа действий для создания сети структур, специализирующихся на разработках для сферы образования?

Основной смысл необходимых преобразований – переход от модели, характеризующейся практически полной монополией государственного аппарата на принятие решений в сфере образования и организацию педагогической науки, к общественно-государственной системе, в которой решающую роль играют профессиональные сообщества. Главное условие эффективности такой системы — способность к самоорганизации. Основная форма самоорганизации – профессиональные ассоциации (союзы), объединяющие людей и структуры, специализирующихся на тех или иных направлениях педагогической науки. Надо ясно признать, что в настоящее время подобных активных структур мало; практически отсутствуют и устойчивые традиции. Но альтернатива – сохранение статус-кво, что, как показано выше, контрпродуктивно.

Общая задача профессиональных ассоциаций — организация и поддержка регулярных обменов людьми, идеями, информацией. С этой целью необходимо возродить постоянно действующие исследовательские семинары, конференции, съезды для обсуждения ключевых проблем. Совершенно необходимое начальное условие – резкая активизация издательской деятельности, т.е. возрождение достаточно широкой сети специализированных журналов, регулярные издания монографий. Для этого в свою очередь следует возродить систему распространения при сложившихся экономических реалиях. Целесообразно и создание специализированных издательств. Другое перспективное направление – создание специализированных порталов и сайтов, в которых системно организованы публикации и дискуссии корреспондентов (в том числе зарубежных) на различные конкретные темы.

Очевидно, что разработчики для сферы образования должны иметь немалый опыт работы в образовании. Это означает, что роль т. н. университетской науки будет возрастать, что делает актуальным анализ зарубежного опыта организации педагогических исследований. Что касается школьной тематики, то естественными центрами являются институты повышения квалификации учителей ( ныне многие из них стали академиями).

Принципиально важно выделить ключевые направления развития педагогической науки и поставить первоочередные задачи на близкую перспективу, среднесрочный и долгосрочный периоды. Итогом этой работы могли бы стать два национальных доклада, на основе которых можно уточнить задачи и определить как потребность в специалистах по разным направлениям, так и структуры будущей сети исследовательских центров на федеральном и региональном уровнях. Следует также по возможности точно представить общую архитектуру современной педагогической науки. Это непростая теоретическая проблема, требующая серьезного анализа отечественного и зарубежного опыта.

При всей открытости списка задач, к трем проектам следует приступить незамедлительно. Это, во-первых, проект обновления содержания школьного образования. Вопрос о том, чему следует учить в российской школе XXI века? – ключевой. От ответа на него зависит развитие всей системы образования и в первую очередь систем школьного и педагогического образования. Во вторых, это образовательная индустрия, т.е. разработка и производство всего, что необходимо для функционирования современной системы образования – начиная от дидактических игр, лабораторного оборудования и заканчивая современными обучающими программами, сложными приборами и т.д. Уместно напомнить, что соответствующая федеральная целевая программа была принята в 1999 году, но была полностью провалена. Эта проблема имеет самое непосредственное отношение к импортозамещению. Потенциальная мощность этой отрасли экономики — многие миллиарды долларов ежегодно. Наконец, в третьих, приоритетными разумно признать статистику и социологию образования. Принимать решения на основе неверной и отсутствующей информации более нельзя.

Как повысить достоверность педагогического знания?

По-видимому, есть два основных средства. Первое – это организация открытого информационного пространства и постоянных дискуссионных площадок для обсуждения публикаций. Второе – поиск способов экспериментальной проверки педагогических теорий и отдельных их положений. Необходимо, в частности, вернуться к практике экспериментальных школ. В настоящее время эта сеть практически уничтожена. Но в свое время позитивную роль сыграли и опытно-показательные школы Наркомпроса, школы Макаренко, Сухомлинова и т.д. «Что такое педагогический эксперимент?» — вопрос, требующий и осмысления, и разработки довольно жестких правил. Многочисленные примеры «экспериментов», в том числе последнего времени (ЕГЭ, «профильная школа» и т.п.) подтверждают правило, появившиеся еще в фольклоре 70-ых: «Все педагогические эксперименты заканчиваются фантастическим успехом, а соответствующие реформы – бешеным провалом».

По-видимому, только через серию тонких экспериментов можно получить обоснованные ответы на старые вопросы: сколь нужно выделять часов на изучение того или иного школьного предмета?

Что нужно и что можно сделать в системе воспитания?

Проблем множество. Остановлюсь на трех из разряда первоочередных.

Воспитание происходит далеко не только в семье и школе. Есть такое важное понятие – образовательная среда, т.е. совокупность всех факторов, так или иначе влияющих на формирование личности. Среди этих факторов – средства массовой информации и в первую очередь телевидение. Любая культура (в том числе массовая) призвана возвышать человека, а не опускать его. В современном отечественном ТВ доминирует антикультура, усердно пропагандирующая ложные цели и ценности. В этих условиях обсуждение проблем воспитания – занятие не слишком осмысленное. Необходим поэтому резкий поворот СМИ к подлинному просвещению и подлинной культуре (Пушкин был прав: «О, сколько нам открытий чудных готовит Просвещенья дух!»). Если энергию «вертикали власти» использовать в мирных целях, то совершить такой поворот можно довольно быстро. Было бы желание.

Качественное образование (а это понятие включает в себя воспитание, обучение и развитие) — это всегда большой и хорошо организованный совместный труд ученика и учителя в течение всех лет обучения. Сегодня «труд» — слово забытое. Несуществующая пока концепция современной российской школы должна исходить в частности из того, что за школьные годы ученик должен выполнить довольно большой объем работы. В частности, современное положение, при котором для получения аттестата достаточно сдать всего два экзамена в примитивной форме ЕГЭ, недопустимо. Разработка новой системы контроля обучения, действующей с первого по выпускной класс, могла бы оказать большую помощь в воспитании трудолюбия и ответственности.

Общепризнано, что интерес к чтению у детей за последние 10-15 лет резко снизился. Отношение к этому факту в целом спокойное: считается, что процесс чтения переключился с книг на Интернет. Замена совершенно не равнозначная как ввиду специфичности текстов, прочитанных и написанных в Интернете, так и вследствие низкой еще популярности электронных книг. Но есть более серьезное обстоятельство. Главная особенность вида гомо сапиенс – способность к поиску, распознаванию и продуцированию смыслов. Смыслы фиксируются в текстах, устных и письменных. Поэтому большой объем тренировок в разнообразной работе с текстами (чтение и написание) – совершенно необходимое условие полноценного развития личности. Отсутствие должных навыков в этой деятельности недопустимо — это угроза развитию и личности, и вида. Человек Нечитающий – это Человек Немыслящий; к тому при отсутствии эрудиции резко снижаются способности к ассоциативному мышлению. Есть и чисто прагматическое соображение: непонимание текстов на родном языке крайне затрудняет изучение всех школьных предметов.

Вот почему возврат к традициям «самой читающей страны мира» и воспитание потребности в чтении с малых лет – крайне важная задача. Для ее решения потребуется целый комплекс мер. Это пропаганда семейного чтения и пропаганда книг в СМИ. Это резкое увеличение объема работы с текстами в школьные годы, включая сочинения на разные темы и в разных жанрах. Это и новая издательская политика, направленная на рост тиражей и существенное снижение цены книг, особенно для детей дошкольного и школьного возраста.

Последний вопрос — самый популярный в современной России: откуда возьмутся деньги для становления педагогической науки?

Следует заметить, что речь идет о сравнительно небольших ресурсах: дорогостоящих исследований в педагогике практически нет, а людей, для которых профессия разработчика становится основным делом, не так много.

Источников финансирования несколько. Если рационально использовать средства, выделяемые сегодня Минобрнауки на НИР в области педагогики, то сложится весьма немалый бюджет. Другой источник – образовательная индустрия (см. выше). Наконец, можно рассчитывать на участие бизнеса, особенно при введении налоговых льгот на проекты для сферы образования.

В целом же нужно согласиться с мнением выдающегося советского экономиста Матроскина: «Средства-то у нас есть. У нас ума не хватает»…

Источник: Expert.ru

Репортаж о Третьй конференции научных работников.

Источник: Science-tv.ru

Nature, April 23, 2015 (vol. 520), pp. 429–431

Лейденский манифест для наукометрии

Для управления оценкой научных исследований следует использовать десять принципов, – предупреждают Дайана Хикс, Пауль Воутерс и их коллеги

Перевод А. А. Исэрова

Точные данные все чаще используют для управления наукой. Оценка научных исследований, которые ранее была индивидуальна и выполнялась силами коллег, теперь стала рутиной и опирается на наукометрию[1]. Проблема состоит в том, что в основу оценки сегодня положены скорее точные данные, нежели суждения. Распространилась наукометрия: обычно с хорошими намерениями, не всегда хорошо обоснованная, часто плохо применяемая. Поскольку организации все чаще оценивают научную деятельность, мы рискуем испортить систему теми же самыми инструментами, которые были созданы, чтобы ее улучшить.

До 2000 г. на CD-ROM существовал созданный Институтом научной информации (Institute for Scientific Information) Индекс научного цитирования (Science Citation Index), который использовался экспертами для специального анализа. В 2002 г. Thomson Reuters запустила интегрированную веб-платформу, сделав легко доступной базу данных Web of Science. Были созданы конкурирующие индексы цитирования: принадлежащий Elsevier’y Scopus (запущен в 2004 г.) и Google Scholar (бета-версия выпущена в 2004 г.). Возникли такие веб-инструменты, как InCites (на основе Web of Science) и SciVal (на основе Scopus), которые позволили легко сравнивать исследовательскую производительность и научное воздействие (импакт) различных научных организаций, а также программное обеспечение для сопоставления публикаций отдельных исследователей с использованием Google Scholar (Publish or Perish, выпущено в 2007 г.).

В 2005 г. физик из Университета Калифорнии в Сан-Диего Хорхе Хирш создал h-индекс, популяризовав подсчет цитирования индивидуальных исследователей. После 1995 г. уверенно рос интерес к импакт-факторам журналов (см. «Одержимость импакт-фактором»).

В последнее время набирает силу наукометрия, связанная с социальными сетями и онлайн-комментариями: в 2002 г. был основан F1000Prime, в 2008 г. – Mendeley, в 2011 г. – Altmetric.com (при поддержку Macmillan Science and Education, которому принадлежит Nature Publishing Group).

Как специалисты по наукометрии, обществоведы и научные управленцы, мы с растущей тревогой наблюдали широко распространившееся ошибочное применение индикаторов к оценке научной деятельности. Вот лишь некоторые из многочисленных примеров. По всему миру университеты охватила одержимость позициями в глобальных рейтингах (таких как Шанхайский рейтинг и список Times Higher Education), хотя эти списки основаны, по нашему мнению, на неточных данных и произвольных индикаторах.

Некоторые работодатели требуют от кандидатов показатели h-индекса. Есть университеты, которые основывают свои решения о карьерном продвижении сотрудников на их пороговых величинах h-индекса и на количестве статей в журналах с «высоким импакт-фактором». Исследователи, особенно в биомедицине, получили возможность хвастаться этими показателями в своих резюме. Повсюду научные руководители просят аспирантов публиковаться в журналах с высоким импакт-фактором и получают на это внешнее финансирование.

В Скандинавии и Китае некоторые университеты распределяют средства или бонусы на основе количественного показателя: к примеру, рассчитывая индивидуальные импакт-факторы, чтобы распределить «ресурсы по показателям научной деятельности» или предоставить исследователю бонус за публикацию в журнале с импакт-фактором выше 15[2].

Во многих случаях исследователи и те, кто их оценивает, все равно приходят к сбалансированному суждению. Однако злоупотребления наукометрией стали слишком распространены, чтобы не обращать на них внимания.

Таким образом, мы представляем Лейденский манифест, названный так по итогам конференции, на которой он был разработан (см.http://sti2014.cwts.nl). Его десять принципов не станут новостью для занимающихся наукометрией, хотя никто из нас не смог бы изложить их во всей полноте, поскольку до сего времени такая кодификация отсутствовала. Светила этой дисциплины, такие, как основатель ISI Юджин Гарфилд (Eugene Garfield) уже провозглашали некоторые из этих принципов[3]. Но их не принимают во внимание, когда специалисты по оценке научной деятельности отчитываются перед университетскими управленцами, которые не являются экспертами в соответствующей методологии. Ученые, занятые поиском литературы, чтобы с ее помощью оспорить ту или иную оценку, находят материалы в разрозненных и – с их точки зрения – неизвестных журналах, доступ к которым у них ограничен.

Мы предлагаем основные принципы в оценке исследовательской деятельности, основанной на наукометрии, с тем, чтобы ученые могли бы проверять тех, кто их оценивает, а «оценщики» могли бы проверять свои индикаторы.

Десять принципов

1. Количественная оценка должна дополнять качественную, экспертную оценку. Количественные измерения могут уравновесить возможное предубеждение перед экспертным рецензированием (peer review) и упростить обсуждение. Они должны усиливать экспертное рецензирование, поскольку трудно судить коллег, не владея спектром необходимых сведений. Тем не менее, специалисты, проводящие оценку научной деятельности, не должны следовать соблазну переложить принятие решений на числа. Индикаторы – не замена информированному суждению. Каждый сохраняет ответственность за свою оценку.
2. Сопоставляйте научную деятельность с исследовательскими задачами организации, группы или ученого. Цели исследовательской программы должны быть описаны в начале работы, и индикаторы, используемые для оценки научной деятельности, должны четко соответствовать этим целям. Выбор индикаторов и пути их использования должны принимать во внимание широкий социально-экономический и культурный контекст. У ученых разные научные задачи. Исследование, сдвигающее границы научного знания, отличается от исследования, сосредоточенного на поиске решений общественных проблем. Экспертная оценка может быть основана не только на академических идеях о научных достижениях, но и принимать во внимание достоинства, важные для политических решений, промышленности или общества. Ни одна модель оценки не применима ко всем контекстам.
3. Отстаивайте научное качество в исследованиях, важных для того или иного региона. Во многих частях мира высокое качество научного исследования приравнено к публикациям на английском языке. Испанское законодательство, к примеру, утверждает желательность публикаций испанских ученых в журналах с высоким импакт-фактором. Импакт-фактор рассчитывается по расположенной в США и все еще в основном англоязычной базе Web of Science. Такого рода предубеждение создает особые проблемы в общественных и гуманитарных науках, где исследования в большей степени регионально и национально обусловлены. Многие другие дисциплины также имеют национальное или региональное измерение – например, эпидемиология ВИЧ в Африке южнее Сахары.

Этот плюрализм и общественная значимость могут подавляться в пользу написания текстов, которые бы представляли интерес для «сторожей» высокого импакт-фактора – англоязычных журналов. В Web of Science широко цитируют тех испанских социологов, которые работают на абстрактных моделях или изучают данные по США. Теряются характерные черты работы тех социологов, чьи испаноязычные статьи имеют высокий импакт-фактор, с такими темами, как местное рабочее законодательство, здравоохранение для пожилых семей или занятость иммигрантов[4]. Наукометрия, основанная на высококачественной не-англоязычной литературе, поможет определить и вознаградить высокий научный уровень в исследованиях, значимых для конкретных регионов.

1. Сохраняйте сбор данных и аналитические процессы открытыми, прозрачными и простыми. Создание баз данных, требуемых для оценки, должно четко следовать определенным правилам, установленным до завершения оцениваемого исследования. В последние десятилетия это правило было обычной практикой среди академических и коммерческих групп, создававших методологию библиометрической оценки. Эти группы публиковали свои протоколы в рецензируемой литературе. Такая прозрачность делала возможным тщательную проверку. Например, в 2010 г. общественное обсуждение технических качеств одного важного индикатора, используемого одной из этих групп (Центром изучения науки и технологии в Лейденском университете в Нидерландах) привело к пересмотру расчета этого индикатора[5]. Коммерческие организации, которые недавно начали заниматься подобной деятельностью, должны отвечать тем же стандартам; никто не должен соглашаться с существованием «машины для оценки» в черном ящике.

Простота – достоинство для индикатора, поскольку расширяет прозрачность. Но грубо упрощенная наукометрия может искажать результаты (см. принцип 7). Эксперты, занимающейся оценкой, должны стремиться к балансу – простым индикаторам, соответствующим сложности исследовательского процесса.

1. Позволяйте оцениваемым исследователям проверять данные и анализ. Чтобы обеспечить качество данных, все исследователи, включенные в библиометрические подсчеты, должны получить возможность проверки верного определения их научных результатов. Каждый, кто руководит процессами оценки или занимается ими, должен обеспечивать правильность данных через самопроверку или проверку третьей стороной. Университеты могут реализовывать этот принцип в своих информационно-исследовательских системах, и именно он должен стать основным в отборе поставщиков этих систем. Чтобы получить точные, высококачественные данные, нужны время и деньги. Отведите на это средства.
2. Дисциплины отличаются друг от друга по практике публикаций и цитирования. Лучше всего составлять ряд возможных индикаторов и позволять дисциплинам выбирать среди них. Несколько лет назад группа европейских историков получила относительно низкий рейтинг в оценке, поскольку они писали больше книг, а не статей для журналов, индексируемых Web of Science. Этим историкам не повезло – они работали на департаменте психологии. Историкам и обществоведам важно, чтобы в подсчет их публикаций входили книги и литература на национальных языках; специалистам по информатике нужно, чтобы учитывались доклады на конференциях.

Количество цитат зависит от дисциплины: математические журналы с наивысшим рейтингом имеют импакт-фактор около 3, а такие же журналы по клеточной биологии – около 30. Требуются нормализированные индикаторы, и наиболее  убедительный метод нормализации основан на процентилях: каждый текст оценивается на основе процентиля, к которому он принадлежит в распределении цитат в своей дисциплине (к примеру, верхние 1%, 10%, 20%). Одна высокоцитируемая публикация несколько улучшает положение университета в рейтинге, основанном на перцентильных индикаторах, но может вознести университет с середины на самый верх рейтинга, разработанного на средних показателях цитирования[6].

1. Основывайте оценку отдельных исследователей на качественной оценке их резюме. Чем вы старше, тем выше ваш h-индекс, даже если вы больше ничего не публикуете. H-индекс отличается по дисциплинам: максимум у ученых в области наук о жизни составляет около 200, у физиков – 100, обществоведов – 20–30[7]. Он зависит от базы данных: есть исследователи, чей h-индекс составляет около 10 в Web of Science, но 20–30 в Google Scholar[8]. Чтение и оценка работы исследователя куда важнее, чем опора только на один показатель. Даже в сопоставлении больших групп ученых наилучшим подходом будет тот, где принимается во внимание больше сведений об уровне знаний, опыте, деятельности и влиянии отдельного исследователя.
2. Избегайте неуместной конкретности и ложной точности. Научно-технологические индикаторы подвержены концептуальной двусмысленности и неопределенности, так что требуют четких постулатов, с которыми не все соглашаются. К примеру, долго обсуждалось значение подсчетов цитат. Итак, лучше всего использовать разнообразные индикаторы, чтобы обеспечить более убедительную и плюралистичную картину. Если погрешности и ошибки можно квантифицировать, например, через показатель величины ошибки («усы»), то такие сведения должны сопровождать публикацию показателей индикаторов. Если это не возможно, то те, кто подсчитывают индикаторы, должны по крайней мере избегать ложной точности. К примеру, журнальный импакт-фактор публикуется с тремя десятичными знаками, чтобы избежать совпадения показателя. Тем не менее, если принять во внимание концептуальную двойственность и случайную изменчивость подсчетов цитат, нет смысла различать журналы на основе очень маленького различия в импакт-факторе. Избегайте ложной точности: гарантирован только один десятичный знак.
3. Признавайте системное воздействие оценки и индикаторов. Индикаторы меняют систему через те стимулы, которые они устанавливают. Это воздействие нужно предугадывать. Это означает, что набор индикаторов всегда предпочтителен – использование лишь одного создаст дух азартной игры и сместит цель (целью станет показатель). Например, в 1990-е гг. Австралия финансировала университетские исследования на основе формулы, в основном построенной на количестве материалов, опубликованных организацией. Университеты могут подсчитать «стоимость» материала в рецензируемом журнале; в 2000 г. она составляла 800 австралийских долларов (около 480 долларов США в том году) в финансировании исследований. Предсказуемо, что число материалов, публикуемых австралийскими учеными, выросло, но размещаться они стали в менее цитируемых журналах, что позволяет сделать предположение о падении качества статей[9].
4. Регулярно подвергайте индикаторы тщательной проверке и пересмотру. Исследовательские задачи и цели оценки меняются, и с ними развивается и исследовательская система. Когда-то полезная наукометрия становится неадекватной, но возникает новая. Системы индикаторов нужно пересматривать и порой менять. Поняв последствия своей упрощенной формулы, Австралия в 2010 г. ввела более сложный показатель – инициативу «Исследовательское превосходство для Австралии», которая делает акцент на качестве.

Следующие шаги

При соблюдении этих десяти принципов оценка исследовательской деятельности может играть важную роль в развитии науки и ее взаимодействии с обществом. Наукометрия может обеспечить ключевую информацию, которую было бы сложно собрать или понять средствами индивидуальной экспертизы. Но нельзя позволять этой количественной информации превратиться из инструмента в самоцель.

Лучшие решения принимаются, когда надежная статистика сочетается с вниманием к целям и природе исследования, которое подвергается оценке. Требуются как количественные, так и качественные данные; и те и другие по-своему объективны. Принятие решений в науке должно быть основано на высококачественных процессах, основанных на данных высочайшего качества.

Авторы:

Дайана Хикс (Diana Hicks) – профессор публичной политики, Джорджийский технологическом институте (Атланта, Джорджия, США)

Пауль Воутерс (Paul Wouters) – профессор наукометрии и директор Центра изучения науки и технологии в Лейденском университете (Нидерланды)

Лудо Валтман (Ludo Waltman) – исследователь, Центр изучения науки и технологии в Лейденском университете (Нидерланды)

Сара де Рийке (Sarah de Rijcke) – ассистент, Центр изучения науки и технологии в Лейденском университете (Нидерланды)

Исмаэль Рафолс (Ismael Rafols) – исследователь научной политики, Испанский национальный совет по исследованиям, Политехнический университет Валенсии (Испания)

diana.hicks@pubpolicy.gatech.edu

Проходящие в Российской академии наук реформы осуществляются в соответствии с законом и по согласованию с коллективами ученых, утверждает руководитель ФАНО Михаил Котюков

Аббревиатура ФАНО стала символом реформы Российской академии наук (РАН), проводимой с 2013 года. В соответствии с законом о реформе в академии должен был быть создан «федеральный орган исполнительной власти, специально уполномоченный правительством Российской Федерации на осуществление функций и полномочий собственника федерального имущества», закрепленного за тремя академиями наук — РАН, РАСХН и РАМН, которые, согласно этому закону, слились в одну, получившую общее название РАН.

Такой орган в октябре 2013 года был создан: им стало Федеральное агентство научных организаций. Его руководителем назначили Михаила Котюкова, заместителя министра финансов РФ. Хотя первоначально претендентом на это место считался президент РАН Владимир Фортов. Надо признать, что назначение на пост фактического руководителя российской науки кадрового финансиста вызвало у многих представителей научного сообщества недоумение.

И если вчитаться в положение о ФАНО, принятое правительством РФ, то можно обнаружить, что в нем полномочия нового органа существенно расширены по сравнению с ранее принятым законом. Ведомству поручено не только управление имуществом РАН, но и «нормативно-правовое регулирование и оказание государственных услуг в сфере организации деятельности, осуществляемой подведомственными организациями, в том числе в области науки, образования, здравоохранения и агропромышленного комплекса».

Хотя в положении оговаривается, что большинство своих функций ФАНО осуществляет «с учетом предложений федерального государственного бюджетного учреждения “Российская академия наук”», тот факт, что эта роль отведена органу, который никак — ни организационно, ни кадрово — не связан с РАН (если не считать возможности «учета предложений»), вызвал у многих сотрудников РАН недовольство.

Справедливости ради стоит отметить, что ФАНО заключило с РАН несколько соглашений (регламентов), в которых описан механизм «учета предложений», и большинство комментаторов отмечают, что ФАНО действует в рамках этих соглашений. До сих пор активность ФАНО ограничивалась тем, что президент Владимир Путин де-факто объявил на затрагивающие РАН имущественные и кадровые решения годовой мораторий, охватывающий 2014 год.

Многие руководители академических институтов отмечали, что ФАНО, с одной стороны, бомбардирует их потоком бумаг, с другой — решает многие имущественные и бюджетные вопросы значительно «оборотистее», чем в прошлом — аппарат президиума РАН. Но в 2015 году ситуация изменилась. ФАНО представило общественности план реструктуризации академии, предусматривающий многочисленные слияния институтов академии и другие организационные новшества. Начались увольнения директоров институтов — ведомство обосновывало это завершением контрактов и достижением учеными предельного возраста пребывания в должности. Все это вызвало новую волну дискуссий относительно будущего РАН и вообще науки в России.

На минувшей неделе состоялась конференция научных работников, объединяющая критиков реформы, где обсуждались все эти вопросы (мы предполагаем дать слово организаторам и участникам конференции на страницах нашего журнала).

В предыдущем номере «Эксперта» было опубликовано интервью Александра Асеева, председателя Сибирского отделения РАН, решительного оппонента начавшихся преобразований. В этом номере мы предоставляем слово руководителю ФАНО Михаилу Котюкову, который любезно согласился разъяснить читателям журнала многие спорные вопросы реформы РАН.

— Вы были заместителем министра финансов и совершили необычный переход от финансов к науке, к совершенно другой в общем-то сфере деятельности. Она предполагает руководство большим коллективом, прямо скажем, незаурядных людей, которые не очень любят, когда ими руководят, с которыми нелегко найти общий язык, особенно человеку из другой сферы. Чего вы ожидали от службы на новом месте?

— В Минфине я четыре года курировал в том числе и сектор науки. Поэтому представлял, что ситуация требует определенной работы. Я хорошо знал, как работает система в плане финансово-бюджетных взаимоотношений. Что касается других вопросов, например имущественного, кадрового, организационного, то в них пришлось погружаться. Но тот базис, который был ранее накоплен, конечно, помог, особенно на ранних этапах. Мы смогли в начале 2014 года достаточно оперативно наладить финансирование институтов и в первые же рабочие дни передать им средства.

— Да, многие директора признавали, что вам удалось «маневр» такой произвести.

— Мы это сделали в том числе благодаря опыту, который был получен в Минфине.

— А какие проблемы, с которыми вы столкнулись на новом месте, вы бы выделили как ключевые?

— Первое: мы должны были решить вопросы, условно говоря, правового характера, сформировать нормативно-правовую базу для работы научных институтов в новой системе. Пришлось разрабатывать большой массив документов. Нужно было изменить уставы организаций, привести их в соответствие с законодательством, так как многие из них не отвечали правовым нормам, установленным для федеральных государственных бюджетных учреждений. Необходимо было навести порядок в трудовых отношениях с директорами институтов. Многие из них работали без трудовых договоров — это была очень странная система.

— Они, наверное, как поступили на работу еще в советское время, так и работали? В трудовой книжке запись есть, и все.

— Но трудовое законодательство требует определенных процедур. Получалось, что человек, не имеющий должным образом оформленных трудовых отношений, руководит коллективом, подписывает документы, в том числе финансовые, юридически значимые. Здесь нужно было навести порядок. Большой блок работы был связан с анализом имущественного комплекса. Мы за год выявили более шести с половиной тысяч зданий и земельных участков, которые в государственных системах ранее не значились. Сейчас мы завершаем оформление вверенного нам имущества и параллельно вместе с академическим сообществом приступили к анализу научной инфраструктуры — это приборы, установки и научный флот, судьба которого в последнее время широко обсуждалась. Еще одно важное направление работы касается формирования и развития системы кадрового резерва, которая позволит молодым ученым повысить свой научный потенциал и управленческие компетенции. Эту работу необходимо завершить очень быстро, чтобы в бюджете 2016 года все расходы были учтены правильно.

— Бумаги, которые порождало ваше ведомство, академическое сообщество часто встречало ироническими замечаниями. Например, бумага с указаниями о том, как действовать в случае смерти руководителя организации, вызвала в академическом сообществе, я бы сказал, нервный смешок.

— Разные были бумаги. Наведение порядка, в том числе в кадровых вопросах, требовало соответствующих решений. Вы же понимаете, что организация не может оставаться без руководителя. Поэтому и нужна была технология быстрого принятия решения, которая может потребоваться в случае форс-мажора. Но отмечу, что еще до того, как были определены процедуры, регламентирующие выборы директоров, кадровые назначения в институтах мы старались согласовывать с РАН.

Люди учатся в процессе работы. Штат агентства мы в основном формировали, опираясь на людей, которые ранее работали в президиумах академий наук, примерно половина сотрудников оттуда смогли к нам перейти.

— А каков сейчас штатный состав агентства?

— Сегодня в центральном аппарате ФАНО России работает порядка четырехсот человек. Это существенно, в разы меньше, чем было в совокупности в президиумах трех академий.

— Это только в Москве или у вас есть какие-то территориальные органы?

— Еще есть три территориальных управления: в Екатеринбурге, в Новосибирске и во Владивостоке. Но четыреста человек — это центральный аппарат.

— Вы были заместителем министра финансов. Это организация, которая старается всех заставить экономить. А Академия наук — это вообще-то организация, которая в основном тратит, причем старается потратить как можно больше, и всегда в претензии, что денег мало. Вы ставите перед государством проблему нехватки денег и начинаете требовать или же говорите: сколько нам дали, столько и дали, этим и ограничимся?

— Однозначного ответа на этот вопрос нет. Почему? Первое: Минфин — это не организация, которая требует от всех экономии. Минфин требует обеспечивать сбалансированность бюджета и в его рамках решать задачи социально-экономического развития. Бюджетное планирование — сложный процесс. Расходы должны быть сверстаны так, чтобы обеспечить устойчивую реализацию долгосрочных программ развития. Нельзя сегодня выделить средства на развитие той или иной отрасли, а завтра сказать: денег нет, мы эти решения не выполняем. Результатом будет полная утрата доверия ко всем государственным институтам.

В академическом секторе есть своя специфика. Здесь свой подход к оценке результативности, следовательно, должен быть и свой подход к бюджетированию. Сейчас мы разрабатываем принципы координации научных исследований. Эта система будет учитывать специфику научного сектора при распределении бюджета. Сегодня весь научный бюджет в стране — более 700 миллиардов рублей. Доля нашего участия — чуть больше десяти процентов. Мы считаем, что расходы на фундаментальную науку, которые существуют сегодня в государственных программах, необходимо собрать в одной госпрограмме «Развитие науки и технологий». В дальнейшем нужно будет решить, как распределять эти деньги между академическими институтами: либо в виде государственного задания, либо в виде грантов. Это в том числе позволит и нашим подведомственным организациям увеличить свой бюджет, необходимый для решения задач научно-технического развития России.

Конечно, мы будем работать и над тем, чтобы по возможности в рамках сегодняшнего бюджета получить какие-то дополнительные средства. В течение 2014 года мы смогли нарастить наш бюджет на двадцать процентов. Думаю, что и в этом году мы сможем найти дополнительные средства. Удастся ли повторить прошлогодние показатели, трудно сказать, потому что бюджетная ситуация в стране в этом году несколько иная. Но мы эту работу ведем системно.

Кроме того, сейчас завершается формирование системы оценки результативности научных учреждений. Мы должны вместе с Академией наук разработать четкие показатели, которые помогут дать ответ на вопрос, какой коллектив лучше справляется со своими задачами, а какой — хуже.

— Вокруг проблемы оценки работы научных организаций сломано много копий. Как, на ваш взгляд, все-таки нужно оценивать научные организации?

— Оценивать нужно взвешенно и очень аккуратно.

— Хорошо сказано.

— Нельзя оценивать механически. Поэтому система оценок, которая создана на уровне правительства Российской Федерации, — это межведомственная оценка. Мы во взаимодействии с академическим сообществом, что очень важно, выработали согласованную позицию по двум вопросам. Во-первых, определили механизмы работы ведомственной системы оценки. Во-вторых, набор показателей, по которым мы будем оценивать работу институтов.

Подход к оценке результативности будет строиться на двух принципах. Там в обязательном порядке будет и количественная оценка определенных показателей, и экспертная оценка потенциала каждого института либо каждого коллектива.

Корпус экспертов, который будет заниматься качественной оценкой, формировался открыто. Голосование по кандидатурам было публичным. Оно проходило в интернете. Нас критиковали за такой подход: как же так, вы в интернете отбираете экспертов?

— Интернет не кажется подходящей площадкой для отбора специалистов в очень узких научных проблемах.

— Но такая процедура помогла нам увидеть, кто из экспертов пользуется наибольшей поддержкой и авторитетом в научной среде. Победители голосования по каждому из направлений набрали голосов на порядок больше, чем их конкуренты. Мы рассчитываем, что сможем опереться на этих людей как в рамках оценки эффективности работы научных организаций, так и при решении других задач. Все решения мы стараемся принимать, предварительно их обсудив.

— Сейчас в интернете появились методические рекомендации по распределению субсидий.

— На выполнение госзадания.

— Профсоюз академии считает, что это приведет к сокращению Академии наук вдвое. Как вы оцениваете этот документ и эти оценки?

— Существуют разные взгляды и подходы к тому, как лучше организовать финансирование науки. Документ, о котором вы говорите, — это лишь одна из возможных моделей. Ее разработчик — Министерство образования и науки. Дискуссия идет о том, в каких пропорциях необходимо сочетать совокупное финансирование научных организаций. В мировой практике это соотношение составляет примерно 70 процентов базового финансирования на 30 процентов конкурсного. То есть конкурсная часть не превышает трети общей суммы, которую в год получает институт. Я думаю, что будут приняты разумные решения, нельзя допустить ситуацию, когда институты с серьезными научными школами, с большой научной инфраструктурой лишаются базового финансирования из-за того, что не стали победителями какой-либо грантовой программы. Поэтому должно быть найдено оптимальное соотношение между базовой составляющей и той, которая пойдет через конкурсные процедуры.

— Еще одна тема, которая, конечно, сейчас всех сотрудников академии затронула и всех волнует, — реструктуризация. Казалось бы, есть институты, они работают, они более или менее успешны. Если какой-то из них провалил работу, то по нему конкретно надо принимать решение: закрыть или куда-то влить. В чем смысл реструктуризации?

— Смысл один: нам надо создать систему, которая поддерживала бы ведущие научные коллективы, повышала конкурентоспособность российской науки в целом. Существует президентский указ: довести объем российских публикаций в общемировом потоке до 2,44 процента. Есть сектора, в которых этот показатель значительно превышает установленное значение. Например, в естественно-технических науках. Это не значит, что мы будем сокращать их финансирование. Напротив, наши лидирующие конкурентные отрасли надо и дальше поддерживать, чтобы они сохраняли и наращивали свой потенциал. Но есть направления, где этот показатель меньше десятых долей процента. Речь идет прежде всего о тех отраслях, которые обеспечивают сферу гражданской безопасности страны: медицина, сельское хозяйство, науки о живых системах и так далее. Их необходимо поднимать. Когда три академии были объединены, перед ними поставили в том числе и задачу развивать исследования в этих направлениях. Чтобы получать серьезные результаты, востребованные в агропромышленном комплексе и в перерабатывающей промышленности, специалисты в области сельскохозяйственных наук должны получить возможность работать с институтами биологического и химического профиля. И такие интеграционные проекты у нас уже есть.

Принципиально важно, что сейчас в рамках структуризации мы обсуждаем проекты, которые инициированы научными организациями. Мы вместе с Академией наук еще в прошлом году разработали и согласовали регламент обсуждения проектов структуризации научных организаций. Его базовое условие: инициатива объединения научных организаций должна исходить снизу, от научных коллективов. Дальше проект проходит несколько этапов общественной экспертизы — на публичных площадках в научном сообществе и в структурах академии. Результаты этих обсуждений выносятся на совместную рабочую группу ФАНО России — РАН. Проекты, безусловно поддержанные всеми участниками, мы запускаем. Некоторые предложения отправляем на доработку. Сегодня у нас более 180 различных инициатив, с которыми мы работаем. Из этого опыта видно, что предложения инициирует сама система. Сегодня пять проектов уже запущены и в значительной степени реализованы. Один из них — воссоздание Всероссийского института растениеводства. Уникальная коллекция генетических ресурсов растений, которая получилась при объединении порядка десяти организаций, возможно, будет третьей в мире по величине.

— А сейчас она рассеяна?

— Она была рассеяна. А в Новосибирске Институт цитологии и генетики присоединил к себе Институт растениеводства. И там мы тоже ждем серьезных достижений. Хотя люди, которые занимаются наукой, понимают, что срок от начала разработок до выхода их в готовое товарное производство может исчисляться десятилетиями. И вот одна из задач науки — попытаться этот путь сократить. Мы считаем, что наши интеграционные проекты дают решение этой проблемы. Напомню, что на сегодня пять проектов уже запущены, семь проектов согласованы, а еще пять необходимо доработать.

— Нет ли здесь угрозы, что слишком большая концентрация приведет к монополизации разработок в одном месте? Даже в советское время старались запараллелить работы, которые велись в одном направлении. Известный пример — авиационные КБ, которых было пять или шесть.

— Конкуренция должна сохраняться всегда. У нас нет цели создать монопольные организации, чтобы только они занимались определенными темами. Я думаю, что это в принципе невозможно.

— Многие годы, даже десятилетия именно региональные научные центры были привычной для ученых этих центров формой координации. А сейчас многие из них ликвидируются или становятся просто названием объединенных институтов, ранее в него входивших в качестве независимых организаций.

— До тех пор пока научные организации Академии наук не были государственными бюджетными учреждениями, региональный научный центр выполнял административные функции. Он распределял финансирование между институтами, назначал в них руководителей. С его помощью решались имущественные вопросы и так далее. Однако после того, как в 2010–2011 годах академические институты приобрели статус государственных бюджетных учреждений, система изменилась. Эта привычная конструкция лишилась легитимной основы в принципе

— А до этого какими организациями были учреждения Академии наук?

— Они были учреждениями Российской академии наук. Не имея статуса государственных бюджетных учреждений, они были лишены возможности получать государственные инвестиции. Поэтому, собственно, и было принято решение перевести их в разряд ФГБУ. Академия должна была привести уставы институтов в соответствие с новым законодательством. Я как раз в Минфине тогда работал. Нужно четко понимать, что привычная функция региональных научных центров была ликвидирована еще в 2010 году. Не в 2014-м.

— Но они могут выступать как координирующие центры.

— Поэтому в прошлом году мы потратили достаточно много времени на взаимодействие с руководителями всех 33 центров, вносили изменения в их уставы, наделяли их дополнительными полномочиями.

Возможно, у них будут новые задачи. Они станут центрами для регионов, где мы еще не представлены. Может быть, это будут центры международного уровня. Здесь пока нет готового ответа. Пока мы продолжаем обсуждение. В новом виде конструкция может сохраниться. Но не как управленческая структура. Потому что одно государственное учреждение, каковым является любой региональный научный центр, над другим государственным учреждением, каковым является институт, власть получить не может. Они равнозначны с правовой точки зрения. Чтобы поменять эту конструкцию, нужно принять специальный федеральный закон. А иначе они все равны.

— В интервью «Эксперту» председатель Сибирского отделения РАН Александр Асеев в качестве примера нерационального подхода к научным центрам приводит реорганизацию Красноярского научного центра, в котором все институты центра, очень разнородные по профилю и решаемым задачам, сливаются в одну организацию. При этом как минимум теряются всемирно известные бренды, нарушаются общепризнанные принципы организации науки.

— Он сам себе противоречит.

— В чем?

— Поначалу он говорил, что нужно искать новые формы организации науки и предлагал объединить Академгородок с Новосибирским университетом.

— Но это немного другое.

— Не спросив при этом мнения коллективов. В случае же с Красноярским научным центром есть согласованная позиция научных коллективов тех институтов, которые принимают участие в объединении. Более того, в поддержку интеграционного проекта высказались объединенные ученые советы Сибирского отделения РАН. Самое главное, что уже подготовлено, насколько я знаю, порядка сорока научных программ, которые в случае объединения центр сможет реализовать. Они носят междисциплинарный характер. К исследованиям в области сельского хозяйства подключаются биохимики, химики, физики, математики. Это очень серьезный пилотный проект.

Кроме того, в Красноярске есть Сибирский федеральный университет, который тоже тесно взаимодействовал с Академгородком, реализовывал с нашими институтами совместные программы и проекты. И это сотрудничество, насколько я знаю, поддержано на уровне рабочих групп и будет продолжаться.

— Потом будет трудно вернуться, если вдруг обнаружится, что что-то не сложилось.

— Никогда не трудно вернуться, если для этого есть разумные основания.

— Всемирно известный Институт физики в Красноярске предлагается объединить с Институтом леса, тоже одним из самых известных в России. Как объединять столь разные институты? Оба имеют свой мировой бренд, то есть их знают по публикациям, по достижениям. Мы сливаем их и теряем эти бренды. Новые бренды должны заново доказывать свое право на существование.

— Для того чтобы приобрести что-то новое, иногда нужно отказаться от чего-то существующего.

— Вопрос, насколько это разумно.

— Работы научных коллективов Красноярского центра в достаточной степени востребованы. Средняя заработная плата там выше, чем в среднем по региону, и выше той, которой предполагалось достичь к 2018 году согласно «дорожным картам», утвержденным правительством. И если люди, которые эти результаты обеспечили, сегодня считают, что есть основание объединить усилия, для того чтобы дать новый, лучший результат, почему нужно им мешать? Поэтому, если кто-то из состава президиума Академии наук считает, что это неправильно, — это его частное мнение.

— Я вам процитирую проект постановления Третьей конференции научных работников о реструктуризации: «Слияния и поглощения научных институтов без ясных целей и задач».

— Без ясных целей и задач никого объединять не будем.

— Я к тому, что там это не члены президиума академии… Как их убедить, что это не так?

— Я не буду их убеждать в этом. Это люди, которые работают в научных организациях. Это важная для нас площадка, важное сообщество. Для нас важно их мнение. Однако еще раз повторю, что все решения, которые принимаются, имеют ясную цель и реализуются под конкретные задачи, которые понятны инициаторам и поддерживаются сообществом. Не подписано ни одного приказа о реорганизации там, где нет полного согласия коллективов. Механического объединения, как я уже говорил, не будет.

Другое дело, что коллеги, инициировавшие этот текст, очевидно, исходят из той логики, что нужно сначала объявить государственные приоритеты, под которые затем формировать программы и объединять коллективы.

— Так это главное…

— Тот план структуризации, который мы подготовили, состоит из нескольких этапов. На первом этапе мы работаем с инициативами научных коллективов. Определяем с ними общие подходы к объединению, в том числе с учетом государственных приоритетов. Только после того, как проговорены цели и учтены интересы всех участников интеграционного проекта, возможен следующий этап, когда сформированные коллективы смогут взять на себя ответственность за выполнение государственных задач. При этом конструкция, которую мы создаем, очень гибкая. При необходимости ее можно будет дополнить новыми организациями, если того потребует выполнение научной задачи. Более того, она не предполагает обязательного юридического объединения участников проекта. Ведь многие задачи можно решать в рамках горизонтальной кооперации. Такой опыт в отечественной истории есть. Даже такой масштабный проект, как атомный, был реализован в форме консорциума, без юридического объединения всех его участников. Другое дело, что консорциумы предполагают участие сильных коллективов, на которые можно положиться. Потому что кто-то должен взять на себя ответственность, стать главным интегратором программы, отобрать соисполнителей и вместе с ними выполнять задачи, управляя проектом в целом. Такая форма интеграции тоже возможна. Отказываться от нее нельзя. Сейчас же мы обсуждаем инициативы, когда люди говорят: мы станем сильнее за счет объединения.

— И все-таки оргкомитет этой конференции объединяет очень крупных ученых. 

— Безусловно, в ней участвуют люди, которые имеют серьезные научные достижения. Но большинство из них не обременено тяжелым грузом хозяйственных проблем и забот, связанных с управлением коллективами и институтами. Они формируют позицию исходя из своего понимания управления наукой. Поэтому нам ценна эта площадка, и мы с инициаторами этого мероприятия находимся в постоянном контакте. Встречаемся, обсуждаем, имеем совместные программы.

— Мы заговорили о крупных ученых, и это напомнило мне о громких скандалах вокруг увольнения некоторых выдающихся ученых. Скажем, академика Галимова, директора Института геохимии и аналитической химии. Недавно уволен или перемещен на другую должность академик Пармон, директор новосибирского Института катализа. И эти увольнения или какие-то перемещения проводятся без согласования с президиумом академии, хотя вроде бы было решено, что кадровые вопросы решаются совместно.

— При назначении. А при увольнении, тем более в связи с истечением трудового контракта, кадровые решения ни с кем согласовывать нам не нужно. Так записано в трудовом законодательстве. Если заканчивается трудовой контракт, то его можно продлить при условии, что не нарушается федеральный закон. Законодательство поменялось, установлен предельный возраст для руководителя научной организации. И без изменения закона принять другие решения невозможно.

— Но бывают разные формы…

— Форма может быть разная, а юридический смысл всегда один. Директор — он и есть директор.

— Надо считаться с тем, что речь идет о всемирно известных ученых…

— Мы очень внимательно относимся к научным достижениям директоров наших институтов и всячески будем стараться сохранить этих людей в научных организациях, подбирая для них статус, который не противоречит закону.

— Вы только что признали, что выполнение даже крупных проектов возможно на условиях кооперации без объединения юридических лиц. Многие проекты в мире успешно выполняются по методу сетевой организации.

—Кто в этом случае будет отвечать за результат?

— Это может быть поручено одной из организаций.

— Это должна быть организация, которая обладает серьезными компетенциями и способна взять на себя ответственность. Дает ли такую возможность сетевой принцип? Юридическую форму нужно определять в каждом конкретном случае исходя из: а) масштаба задачи; б) инфраструктуры, которая способна эту задачу решить. В каждом конкретном случае должен быть свой набор управленческих решений. Все должно быть взаимосвязано и очень хорошо продумано.

— То есть вы хотите сообщить научному сообществу, что никакого насилия над научными коллективами, чтобы объединять их, даже если это обосновано, может быть, какими-то соображениями, не будет? Будет убеждение, постановка задач, демонстрация того, ради чего это делается?

— Инициативы, как мне представляется, не могут быть насильственно навязаны. Они либо есть, либо их нет. В этом году мы работаем с интеграционными проектами, которые были инициированы научными коллективами, не дожидаясь установок, спущенных сверху. Исследователи сами поставили перед собой задачи, понятные в научном сообществе и востребованные конкретным заказчиком.

Источник: Expert.ru

В Москве прошла Третья конференция научных работников. Со всей страны съехались полторы тысячи ученых, чтобы обсудить проблемы устройства науки с руководителями Министерства науки и Федерального агентства научных организаций. Конференция созывалась экстренно.

О чем говорили ученые с чиновниками, рассказывает научный обозреватель ОТР, ведущая программы «Гамбургский счет» Ольга Орлова.

Источник: программа «Отражение», ОТР

В конце прошлой недели сотрудники Российской академии наук собрались в основном конференц-зале президиума РАН на экстренную третью сессию постоянно действующей Конференции научных работников. Эта неформальная организация исследователей возникла в 2013 году как протест против объявленной правительством академической реформы.

Ученые неоднократно утверждали, что аналогичное мероприятие в 2013 году позволило существенно снизить угрозу уничтожения РАН — основного на сегодня генератора научных результатов в России. На этот раз они собрались с той же целью: защититься от новой и, как они полагают, убийственной атаки со стороны чиновников, предложить свой план реформ и попробовать договориться с теми, кто эти реформы проводит, о таком варианте, при котором фундаментальная наука в России пострадает меньше всего.

Точный план реформ РАН

Экстренность созыва вызвана появлением документов, созданных в министерстве науки и образования и Федеральном агентстве научных организаций (ФАНО) и представляющих собой детально разработанный план дальнейших реформ Академии. Главное возражение вызвал, как ни странно, пункт об увеличении доли конкурсного финансирования научных исследований. Странность эта заключается в том, что в 90-х годах прошлого века за такое увеличение ратовало большинство российских ученых, а академические власти всеми силами этому сопротивлялись. Теперь же лекарство, так активно прописываемое российской науке, превратилось для нее, по мнению членов в конференции, в смертельный яд.

Евгений Онищенко, сотрудник Физического института РАН, член Центрального совета профсоюзов работников РАН и человек, создавший междисциплинарный сайт Scientific.ru, проверил числами план чиновников и пришел к выводу, что предлагаемое ими конкурсное финансирование попросту убивает российскую фундаментальную науку.

Из его анализа следует, что исходя из «Методических рекомендаций по распределению субсидий для выполнения государственных заданий научными организациями» (документа, подготовленного к утверждению Министерством образования и науки) базовое финансирование уже в следующем году делится на три части. Первая — поддержка ведущих ученых, осуществляющаяся по конкурсу, вторая — опять же конкурсная поддержка ведущих лабораторий, остальное — поддержка инфраструктуры. Первая и вторая части финансирования должны занимать не менее 75 процентов (15 процентов — первая и 60 процентов — вторая), — таким образом из базового финансирования академической науки, и без того нищенского, изымается три четверти.

Конкурсы на вылет

Фактически это означает, что три четверти ведущих исследователей Академии и ее лабораторий, проиграв конкурс, останутся при инфраструктуре, но без зарплат, и потому вынуждены будут исчезнуть. Академик Валерий Рубаков, ведущий научный сотрудник Института ядерных исследований РАН, одним из первых выступавший на конференции, заявил, что в этой игре на выбывание он принимать участия не желает: «Я не хочу в таких условиях конкурировать с коллегами из Уфы, Красноярска или Махачкалы, потому что я не хочу, чтобы из-за этого мои коллеги были выброшены на улицу».

Ситуацию делает еще более угрожающей то обстоятельство, что выигравшие конкурс исследователи и сотрудники лабораторий заживут с новыми и очень хорошими зарплатами. Конечно, можно было бы только порадоваться, скажем, за московских ученых, которые станут получать оклады, минимум в четыре раза превышающие средние по региону, но денег на это, по оценкам Онищенко, просто не будет. Только на заработные платы при этом должно тратиться в год около 200-259 миллиардов рублей, что намного превышает весь бюджет институтов ФАНО, составивший в этом году чуть больше 80 миллиардов рублей.

Старший научный сотрудник Института физики полупроводников им. А.В. Ржанова СО РАН, глава Совета научной молодежи ИФП СО РАН, доцент НГУ, кандидат физико-математических наук Илья Игоревич Бетеров пояснил «Ленте.ру», почему взгляд ученых и чиновников на то, что нужно делать в условиях жесткого ограничения ресурсов, существенно отличается: «Текущее базовое финансирование обеспечивает устойчивость: не выиграли в каком-то году грант, но год все же можно пережить, работать на имеющемся заделе и выиграть грант в следующем году. С нами такое было неоднократно, собственно, и сейчас после утраты академического финансирования мы находимся в очень острой ситуации».

По мнению Бетерова, сокращение финансирования помешает в первую очередь привлечению молодых сотрудников, а дальнейшее сокращение числа научных сотрудников губительно для научной среды: «Как правило, в науке люди выбирают место работы там, где есть научная среда, где можно обсудить свои идеи, что-то сделать вместе. Это невозможно купить за деньги». Он отмечает, что решающую роль в неудаче может играть не низкий научный уровень, а отсутствие административного ресурса. При этом ученый признает, что есть и сторонники перераспределения ресурсов.

О том, что одних только денег для формирования научной среды недостаточно, говорит Руслан Юнусов, генеральный директор Российского квантового центра, не входящего в РАН: «На примере РКЦ могу сказать, что ключевым является создание полноценной экосистемы, в которой исследователи могут сосредоточиться на творчестве. Здесь кроме достойных зарплат необходимо обеспечить и международную научную интеграцию, и справедливую, неформальную систему оценки результатов, и гибкую административную поддержку».

Слияние институтов

По мнению Онищенко, уровень проработки документов, представляющих основу ведомственного плана дальнейшего реформирования российской науки, «чудовищно низок» как с финансовой, так и с юридической точек зрения. Если все требования, заявленные в них, начнут неукоснительно выполняться, это приведет к катастрофе. При «мягком» же варианте их реализации, если массовых сокращений удастся избежать, это превратится в бессмысленный процесс, приводящий только к увеличению бюрократической нагрузки, и без того уже непосильной для нашей науки. Следовательно, утверждает он, предложения Минобра и ФАНО ни в коем случае нельзя редактировать, их можно только отбросить и начать реформаторский процесс заново.

Среди прочих реформаторских нововведений, предлагаемых министерством и агентством, особое неприятие исследователей вызвало представление чиновников о реструктуризации академических институтов, куда включается уже ведущееся сейчас слияние исследовательских организаций РАН. Таким «слившимся» организациям — например, созданным и создающимся таким образом федеральным исследовательским центрам — присваивается совершенно новый, раньше к ним не применявшийся автономный статус, — в первую очередь, по мнению академика Рубакова, автономный от Академии наук.

Существует так называемое «правило двух ключей», возникшее после недавнего постановления правительства о разграничении полномочий между ФАНО и Президиумом РАН, при котором финансовые, имущественные и прочие того же рода вопросы находятся в ведении агентства, а вопросы, касающиеся науки, остаются у Академии. По словам Рубакова, такой автономный статус есть прямой путь к разрушению академической системы, к растаскиванию академических институтов. «Ни для кого не секрет, что есть множество охотников забрать себе академические институты — для того, например, чтобы повысить свой рейтинг, а то и просто поживиться имуществом», — утверждает ученый.

Переговоры или перезагрузка

Источник: Лента.ru

Дорогие коллеги и родители!

Профсоюзы «Учитель» и «Университетская солидарность» при поддержке Конфедерации труда России, «Гражданской инициативы за бесплатное образование», инициативных групп родителей и общественных организаций проводят в День защиты детей и накануне него акцию в защиту образования и трудовых прав педагогов.

На данный момент согласованы или находятся в процессе согласования следующие акции:

В Москве — 31 мая в 13.00 на Суворовской площади (метро «Достоевская») (акция согласована)

Санкт-Петербург — 31 мая в 13.00 на пл. Ленина (напротив Финляндского вокзала) (акция согласована)

Нижний Новгород — 31 мая в 16-00 на Театральной площади (уведомление в процессе согласования)

Барнаул — 31 мая с 12.00 до 14.00, пикет у к-та «Мир» (акция согласована)

Владивосток - 30 мая в 12 часов митинг на Привокзальной площади (акция согласована)

Омск — 31 мая в 15.00 пикет у кинотеатра Маяковский. Организатор – профсоюз «Новопроф»

Самара, серия одиночных пикетов

Новосибирск — 30 мая в 13-00 пикет в Первомайском сквере (уведомление в процессе согласования)

Ижевск — 31 мая в 12-00 пикет в сквере около Вечного огня (акция согласована)

Волгоград — 30 мая с 11 до 12 часов на площади Ленина в Центральном районе пройдет пикет против проводимой волгоградскими властями политики экономии на детях (акция согласована).Организаторы — региональное движение «Волгоградские родители за права детей».

Иваново — 1 июня в 18.20 пикет на пл. Ленина (заявка в процессе согласования)

Казань -  30 мая, с 10-00 до 11-00 флеш-моб перед главным зданием Казанского федерального университета (ул.Кремлевская, 18)

Екатеринбург — 31 мая в 14-00 пикет на площади Труда напротив памятника Татищеву (уведомление в процессе согласования)

Невинномысск (Ставропольский край) — 31 мая в 8-00 пикет на ул.Гагарина (у торгового центра «Кристалл») (уведомление в процессе согласования)

Пос.Лучегорск Пожарского района Приморского края — 1 июня в 16-00 пикет на центральной площади Лучегорска (акция согласована)

В своем выступлении  А. Медведев привел статистику, согласной которой на академический сектор приходится лишь 10% тех средств, которые государство тратит на всю науку в стране. В нынешних условиях нарастить финансирование возможно, привлекая к сотрудничеству частный бизнес. Тем более, что лишь 30% исследований, которые проводятся в академических институтах, являются фундаментальными. Оставшиеся 70% имеют ориентированный или прикладной характер.

«Для академической науки сегодня ключевой дефицит — это отсутствие координации исследований и механизма трансляции полученных разработок в реальный сектор экономики. Нам важно устранить этот пробел», – подчеркнул он.

По его словам, сегодня прорывные технологии рождаются на стыке различных областей знаний. Чтобы успешнее конкурировать за ресурсы, необходимо изменить концепцию развития академической науки, объединить научный потенциал и интеллектуальные ресурсы исследовательских институтов.

«Эксперты сегодня отмечают атомизацию российской науки. Это подтверждается и нашей статистикой. Общее количество тем, над которыми работают академические институты в рамках госзадания, составляет 9 тысяч. Из них большая часть – это темы, разрабатываемые лабораториями по отдельности. А число тем, над которыми совместно работают два и более института не превышает пятой части от общего числа. По современным мерках  — это очень мало», — сообщил он.

При этом главная роль в формировании новой концепции должна принадлежать научным коллективам, убежден первый заместитель руководителя ФАНО России. Без воли ученых создать эффективно работающую систему невозможно.

«Все преобразования в науке нужно проводить аккуратно, опираясь на мнение научного сообщества. Каждая деталь нового механизма должна быть продуктом консенсуса между государством, Академией наук и учеными. Вот почему в рамках структуризации академической сети мы опираемся, прежде всего, на инициативы самих институтов», — подчеркнул он.

Первый заместитель руководителя ФАНО России А. Медведев напомнил участникам конференции, что в настоящий момент в рамках структуризации ФАНО России и РАН рассмотрели 20 интеграционных проектов.  По тринадцати из них уже есть согласованная позиция, при этом пять проектов уже оформлены в качестве новых юридических лиц.

Пресс-релиз ФАНО России

Впрочем, некоторые представители научного сообщества увидели в проекте документа угрозу стабильности работы организаций науки, увольнения сотрудников. Так ли это на самом деле? За разъяснением последствий принятия ведомственного приказа STRF.ru обратился к директору Департамента науки и технологий Минобрнауки России Сергею Салихову.

Сергей Владимирович, какую роль играет государственное задание в сфере науки среди инструментов государственной научно-технической политики?

– Весьма существенную. Одна из важнейших функций государственной научно-технической политики – финансирование фундаментальной науки. Главными инструментами её реализации являются государственное задание и система государственных фондов. К примеру, доля госзадания в структуре финансирования Программы фундаментальных научных исследований в Российской Федерации на долгосрочный период (2013–2020 годы), утверждённой распоряжением Правительства России № 2538-р от 27 декабря 2012 года, составляет 73% (110 миллиардов рублей из 150 миллиардов). И этот инструмент должен обеспечить наилучшие результаты фундаментальной науки на основе конкурсности и адресности финансирования.

Каковы цели государственного задания?

– Одна из целей – поддержка поисковых научных исследований, заделов фундаментальной науки, проектов развития, или «точек роста». Скажем, если бы Эйнштейн подавал работу по теории относительности на конкурс, он бы никогда его не выиграл, потому что не было экспертов, которые смогли бы по достоинству оценить эту работу. Классический пример из настоящего – новая исследовательская группа, которая занимается несвойственной для научного института поисковой темой, вряд ли получит грант в первый год своего существования.

Конечно, мы говорим и об адресной поддержке научных работников, достигших высоких научных результатов, лучших коллективов структурных подразделений научных организаций.

Ещё одна цель госзадания – развитие научной инфраструктуры. Речь идёт о поддержке центров коллективного пользования оборудованием в научных институтах или межкафедральных лабораторий в университетах, о зарплатах инженерно-техническому персоналу, закупке расходных материалов, обеспечении информационными ресурсами, включая подписку на научные издания.

Таким образом, у государственного задания три основные цели: решение значимых научных и научно-технических задач, развитие научного и кадрового потенциала, поддержка инфраструктуры сектора исследований и разработок.

Объём государственного задания в сфере науки разделяется на базовую и конкурсную части. В чём их отличия?

– Базовая часть государственного задания обеспечивает достижение вышеперечисленных целей, конкурсная – финансирование конкретных, наиболее результативных научных групп. Правила, по которым субсидии, выделяемые научным организациям по государственному заданию, распределяются для той и другой части, разные. Они как раз и разъясняются в проекте Методических рекомендаций.

При этом во многих организациях подобная структура финансирования уже давно и успешно реализуется. Мы взяли практики ведущих университетов по конкурсной поддержке постдоков, лучших лабораторий, научных лидеров и попытались их упорядочить, выработать единый подход к формированию государственного задания в сфере науки. И делается это во исполнение поручений Президента Российской Федерации от 17 мая 2013 г. № Пр-1144 и от 15 января 2014 г. № Пр-46, последовавших за майскими, 2012 года, Указами, итогами заседаний президентского Совета по науке и образованию. И нормативная база для этого есть – постановление Правительства России № 671 «О порядке формирования государственного задания в отношении федеральных государственных учреждений и финансового обеспечения выполнения государственного задания» от 2 сентября 2012 года, приказы Минфина и Минэкономразвития, регламентирующие порядок содержания имущества.

Идея введения нового порядка финансирования научных организаций детально обсуждалась с Советом по науке при Минобрнауки, который поддержал его основные принципы, и председатель Совета академик Алексей Хохлов публично разъяснял необходимость их реализации.

Поскольку речь идёт о фундаментальных и поисковых исследованиях, а в федеральном бюджете предусмотрено увеличение финансирования таких исследований, мы считаем, что финансовое обеспечение конкурсной части госзадания тоже должно расти в корреляции с этим увеличением. Конкретные параметры каждое ведомство определит для себя самостоятельно.

Мы считаем, что изменения такого рода должны подробно обсуждаться с научным сообществом. Именно поэтому Методические рекомендации нами были согласованы с Советом по науке и вывешены на общественное обсуждение. И сейчас мы рассчитываем согласовать все позиции, полученные от активно работающих ученых, профсоюзов и т.д.

Некоторые участники общественного обсуждения всерьёз обеспокоены тем, что лишатся работы после утверждения методических рекомендаций.

– Прежде всего, стоит отметить, что общий объём средств госзадания остаётся на уровне, определённом законом о бюджете. Многие замечания представителей научного сообщества были учтены ещё до вынесения проекта рекомендаций на общественное обсуждение. Но были и популистские заявления, например, профсоюзов: если увеличивать зарплату по госзаданию одним сотрудникам, то при фиксированном объёме финансирования придётся кого-то увольнять. Возникают встречные вопросы. Я думаю, что справедливость ведь не в равенстве в нищете, а в достойной оплате труда наиболее результативных учёных.

Основная задача государственного задания – защита прав активно работающих учёных.

К тому же госзадание – не единственный источник финансирования научных организаций. У сильных институтов на него приходится лишь треть бюджета. Не говоря уже о том, что доля государственного задания в общем объёме внутренних затрат на исследования и разработки составляет порядка 15%.

Строго говоря, благосостояние коллектива, показатели заработной платы – это зона абсолютной ответственности не учредителя или министерства, а директора института. Ему предоставлены широкие полномочия, позволяющие обеспечить максимальную эффективность вовлечения всех сотрудников, получающих деньги по госзаданию, в исследовательский процесс. В том числе путём участия в конкурсах по грантам научных фондов, в привлечении внешнего финансирования научных проектов.

Формируя единый подход к определению размера субсидии на выполнение государственного задания в сфере науки и технологий, мы создаём условия для координации исследований, включая междисциплинарные, для использования научной инфраструктуры организациями разной ведомственной принадлежности.

Источник: STRF.ru

29 мая в Москве в Российской академии наук пройдет третья конференция научных работников. В работе конференции примут участие представители научных центров со всех регионов РФ, а также руководители ведомств, причастных к управлению наукой: Федеральное агентство научных организаций (ФАНО), Российская академия наук, Российский научный фонд, Министерство науки и образования РФ.

Конференция созывается экстренно, так как закончилось действие моратория на кадровые и имущественные преобразования в сфере науки, введенного Владимиром Путиным осенью 2013 года. В связи с этим Минобрнауки и ФАНО разработали ряд документов, которые вызывают крайнюю обеспокоенность научного сообщества. По мнению ученых, цель этих документов – «перевести всю российскую науку исключительно на конкурсное финансирование».

Оргкомитет постоянно действующей конференции научных работников обратился с открытым письмом к председателю правительства Дмитрию Медведеву с просьбой отложить утверждение ряда подготовленных Минобрнауки РФ и ФАНО РФ документов. Речь идет прежде всего о проекте распоряжения правительства Российской Федерации «Об утверждении Программы фундаментальных научных исследований в Российской Федерации на долгосрочный период», проекте ведомственного приказа «Об утверждении методических рекомендаций по распределению субсидий, предоставляемых федеральным государственным учреждениям, выполняющим государственные работы в сфере научной (научно-исследовательской) и научно-технической деятельности» и проекте плана реструктуризации научных организаций.

Мне бы хотелось высказать некоторые соображения, которые, возможно, окажутся полезными и будут приняты во внимание лицами, принимающими решения по реформе науки в России.

Фундаментальный провал

Итак, проект Минобрнауки «О программе фундаментальных научных исследований в РФ на долгосрочный период».

Минобрнауки представило этот проект новой программы правительству РФ для утверждения со ссылкой на Указ президента России от 7 мая 2012 года, Федеральный закон № 253 «О Российской академии наук…» и другие законодательные акты. При этом проект распоряжения правительства РФ отменяет действующую программу на 2013–2020 годы.

Однако отсутствует упоминание о поручении президента России, которое он сформулировал на заседании Совета по науке и образованию 8 декабря 2014 года: «Напомню, что общий объем финансирования Программы фундаментальных научных исследований на период до 2020 года составляет более 834 млрд руб. Это действительно серьезные средства, и их нужно использовать с максимальной отдачей для страны. Считаю, что в эту программу следует внести необходимые дополнения и коррективы с учетом долгосрочных приоритетов научного и технического развития страны. Просил бы такие приоритеты определить».

Таким образом, поручение президента России вовсе не отвергает действующую программу и не предлагает создать новую программу. Следовательно, инициатива Минобрнауки не соответствует поручению президента России. Более того, процедура представления проекта противоречит Закону РФ № 253 о Российской академии наук: согласно ст. 17 этого закона, проект такой программы должна представлять РАН, а не министерство. Следовательно, представление новой программы неправомерно.

В обсуждаемом проекте содержание программы представлено формально, в виде рубрикатора областей и направлений имеющихся (современных) знаний, но не ключевых проблем, требующих исследования. Вместо предусмотренного ФЗ № 253 плана проведения исследований как части программы назван лишь порядок его ежегодного формирования. Целевые показатели реализации программы ориентированы на наукометрическую оценку, несмотря на убедительную критику такого подхода многими российскими и зарубежными учеными.

Отсутствует предусмотренное ФЗ № 253 обоснование размеров бюджетных ассигнований по областям науки. Это может привести к значительному свертыванию научных учреждений и исследований по ряду областей. Например, на общественные науки в 2015 году предполагается выделить  Российскому научному фонду, Российскому фонду фундаментальных исследований, Российскому гуманитарному научному фонду  3220 млн руб., а организациям по ведомству ФАНО  2199,8 млн руб. То есть на все научные учреждения ФАНО (а это все институты РАН) в области общественных наук предусмотрено менее 70% ассигнований научным фондам на содействие развитию этих же областей.

Иными словами, содержательная, проблемно-аналитическая работа по подготовке программы собственно исследований не выполнена. Между тем исходные материалы и данные для ее выполнения имеются в ежегодных докладах РАН президенту России, правительству РФ, Общему собранию РАН, включая «Доклад о состоянии фундаментальных наук в Российской Федерации и о важнейших научных достижениях, полученных российскими учеными в 2014 году», представленный в марте 2015 года.

Структуризация в суперучреждениях

Теперь несколько замечаний по проекту документа ФАНО, который называется План структуризации научных организаций.

ФАНО так сформулировало цель плана: «Укрупнение научных организаций происходит с целью приведения в соответствие числа научных сотрудников, работающих в данном направлении, и финансовых средств, выделенных для развития конкретного направления научных исследований» (раздел 5).

Как это будет сделано и делается ли уже? «Путем присоединения, слияния, ликвидации, разделения, выделения, преобразования» существующих научных организаций. Однако в плане имеются предложения только о «присоединении, слиянии, ликвидации». Реализация только первых групп «интеграционных проектов» предполагает появление 24 укрупненных организаций вместо почти 200 научных центров, институтов.

Особенно печальны будут результаты интеграции региональных научных организаций в федеральные суперучреждения. Во-первых, подчас объединяются предметно разнородные институты (например, во Владикавказе математический, биомедицинский, геофизический, гуманитарных и социальных исследований, скифо-аланских исследований, горного и предгорного сельского хозяйства). Во-вторых, существующие институты не только теряют статус юридических лиц, но и выходят из-под юрисдикции субъектов РФ, оказываясь в федеральном ведении, то есть утрачивают важные функции социокультурной интеграции регионов, в том числе национальных республик и отдаленных от центра территорий.

Уже запланировано ликвидировать  путем слияния 14 научных центров: архангельский, владикавказский, дагестанский, ижевский, иркутский, кабардино-балкарский, карельский, кемеровский, коми, кольский, красноярский, челябинский, удмуртский, южно-уральский. Ведутся переговоры-уговоры с руководством других центров и субъектов РФ.

Реализация этого плана означает монополизацию научных исследований в регионах единственной научной организацией, а научные сотрудники в регионах лишаются возможности выбора места работы. Это приведет к распаду науки во многих регионах. Кроме того, федерализация региональной науки породит новое этнокультурное напряжение в национальных республиках.

В качестве «нового облика сети научных организаций» вместо всем понятных институтов вводятся слабо различимые центры – национальные, федеральные, региональные, тематические, а также  исследовательские и научные. А для общественного (гуманитарного?) знания (уже не наук?) предложены совсем двусмысленные структуры – высшие школы (скорее вузы, чем научные организации?). Нам предлагают закрыть научные организации, изучающие состояние экономики, социальной структуры и духовного мира россиян, их ценностей? Зачем, кому это выгодно?

Хаос по регламенту

Наконец о проекте приказа Минобрнауки «Об утверждении методических рекомендаций по распределению субсидий, предоставляемых федеральным государственным учреждениям, выполняющим государственные работы в сфере научной (научно-исследовательской) и научно-технической деятельности».

Этот документ регламентирует: сначала следует проводить конкурсный отбор ведущих исследователей на основе их индивидуальных планов (Приложение 4, п. 1. 4). При этом оплата труда ведущего исследователя должна быть не ниже четырехкратного размера средней заработной платы в соответствующем регионе (п. 2. 2).

Сегодня реальная заработная плата научных сотрудников, включая ведущих и главных, гораздо ниже этой нормы. Следовательно, окажется возможным привлечь небольшое число ведущих исследователей, а при поиске источников оплаты труда других научных сотрудников остается надеяться на гранты фондов. Поскольку лишь после конкурса на основе индивидуальных планов следует проводить конкурс проектов, тематика которых имеет статус директивной, это породит неуправляемый хаос в планировании исследований.

Таким образом, многократное сокращение институтов, планируемое ФАНО, надо помножить на многократное сокращение числа сотрудников каждого института, рекомендуемое Министерством образования и науки РФ. Рекомендуемый приоритет индивидуального планирования одновременно с утверждением директивной тематики означает хаос в планировании. Распад науки в регионах будет дополнен ее распадом по всей стране.

Выводы и предложения

В обсуждаемых проектах есть немало других противоречий. Но особенно важно общее во всех проектах безразличие к содержанию научных исследований как получению новых знаний путем выявления и решения научных проблем, имеющих важнейшее значение для повышения благополучия населения, обеспечения безопасности и конкурентоспособного развития России. В последние годы отсутствует даже упоминание о научных проблемах и  достижениях российских ученых в решении этих задач, равно как и прогноз научных исследований.

Рассматриваемые проекты не соответствуют поручению президента России от 8 декабря 2014 года. Их нельзя поддержать, они требуют существенной переработки. Квалифицированно решить эту задачу могут сами ученые прежде всего РАН, как это и предусмотрено Федеральным законом о Российской академии наук.

Приведенных и других аргументов (они множатся) достаточно для того, чтобы поддержать постановление Президиума РАН от 21.04.15 № 87, в котором сказано: «Признать, что концептуальные рабочие материалы по реструктуризации научных организаций, подготовленные ФАНО России, нуждаются в кардинальной переработке»; «В связи с тем, что основные положения проекта Программы фундаментальных научных исследований… не соответствуют сути проводимых реформ науки законодательству Российской Федерации, а также мировой и отечественной практике организации и проведения фундаментальных научных исследований считать нецелесообразным их согласование».

Чтобы противостоять разрушению фундаментальных научных исследований, а также публично защитить честь и достоинство российских ученых, Президиуму РАН необходимо инициировать подготовку следующих проектов и документов.

1. Проект Федеральной целевой программы «Восстановление и развитие фундаментальных и прикладных научных исследований в Российской Федерации на ближайшие 5 лет»,  в соответствии с поручением Владимира Путина, на основе Программы фундаментальных научных исследований на 2013–2020 годы в качестве ее дополнения и корректив.

Что могут включать в себя эти коррективы:

– прогноз фундаментальных научных исследований в Российской Федерации до 2030 года;

– содержательную, проблематизированную характеристику приоритетных направлений фундаментальных научных исследований, решение которых имеет важнейшее значение для повышения благополучия населения, обеспечения безопасности и конкурентоспособности развития России. Например, в «Докладе РАН о состоянии фундаментальных наук и  важнейших достижениях российских ученых в 2014 году» названы среди других такие приоритетные направления: противодействие космическим угрозам; глубокая переработка нефти и газа; создание современной отрасли производства мономеров, олигомеров и связующих для полимерных композиционных и функциональных материалов; стратегические информационные технологии; разработка искусственных тканей и органов для медицины; формирование и использование прогнозно-модельного аппарата, способствующего эффективной реструктуризации и модернизации экономической и социальной сфер в первую очередь на уровне субъектов Российской Федерации; информационно-аналитическое обеспечение взаимодействия власти и общества в целях социальной и правовой модернизации современной России с учетом глобальных проблем и места страны в полицентричном мире.

Исследования таких направлений требуют не междисциплинарности вообще как якобы новой задачи, которую декларируют адепты ликвидации российской науки, а проблемно ориентированной междисциплинарности, которая давно осуществляется в российской науке, а наиболее убедительно  с решения сложных военно-технических задач в годы Великой Отечественной войны при работе над атомным и космическим проектами.

А сейчас, как подчеркнуто в названном докладе РАН, например, в области общественных наук необходимо интенсифицировать фундаментальные и прикладные комплексные, междисциплинарные исследования проблемы цивилизационного выбора России, это особенно важно и актуально на фоне нынешних событий в Украине, которые резко повысили ее остроту.

Финансирующаяся из бюджета Федеральная целевая программа «Восстановление и развитие фундаментальных и прикладных научных исследований в Российской Федерации на ближайшие 5 лет» должна также включать:

– финансовое и иное обеспечение исследований приоритетных проблем фундаментальных научных исследований;

– обновление материальной инфраструктуры научных исследований (помещения, приборы, стенды, другое оборудование);

– восстановление и развитие системы подготовки высококвалифицированных кадров для научных исследований (аспирантура, соискательство, интеграция исследований с научными центрами ведущих университетов и др.);

– решение первоочередных административно-правовых проблем взаимоотношения РАН и органов государственной власти.

2. Для информирования научной и широкой общественности настоятельно необходима «Белая книга» о важнейших достижениях российских ученых в 2000–2014 годах, в том числе о достижениях, готовых к разработке для применения в народном хозяйстве.

3. Больше года назад Президиум РАН справедливо выдвинул задачу подготовки нового федерального закона «О науке и государственной научно-технической политике России». Но еще нет даже проекта этого закона. Необходимо срочно завершить подготовку и представить органам власти, научной и широкой общественности проект закона, который бы включал:

– восстановление автономии РАН как бюджетной научной организации, которая имеет в своем ведении необходимые НИИ и может привлекать инвестиции бизнеса;

– восстановление системы отраслевых НИИ, осуществляющих разработку с целью применения научных достижений в народном хозяйстве;

– новые правила стимулирования активности юридических и физических лиц (авторов научных достижений)  по применению их результатов в народном хозяйстве;

– новые налоговые и иные стимулы инвестиций бизнеса в развитие исследований приоритетных научных проблем и широкое применение их результатов в народном хозяйстве;

– решение других насущных проблем восстановления и развития фундаментальных и прикладных научных исследований в России, обеспечивающих ее процветание в современном и грядущем мире.

Автор: Николай Иванович Лапин (член-корреспондент РАН, советник РАН, руководитель Центра Института философии РАН)

Источник: Независимая газета

Реформа Академии наук, объявленная в июне 2013 года, началась неожиданно для всего академического сообщества и даже для руководства академии. В Думу был внесен законопроект «О Российской академии наук…», который предусматривал роспуск трех академий: РАН, РАСХН, РАМН — и создание новой, объединенной, академии, а все академические институты переподчинялись новому ведомству, задачи которого еще не были определены. Объяснялись столь решительные новации недостаточной эффективностью академии и стремлением освободить ученых от несвойственных им функций хозяйственного управления.

Начались массовые протесты ученых. Многие из них, причем виднейшие, обещали, что в случае принятия закона в неизменном виде они в новую академию вступать не будут. К протестам присоединились и критики РАН, до этого поддерживавшие новации Минобрнауки. Прошли массовые митинги. Впервые за многие годы правительственный законопроект вызвал недовольство Государственной думы.

Не ожидавшие такого отпора власти внесли в законопроект изменения, правда скорее косметические, в части наиболее обидных для академиков новаций. Наконец, было создано Федеральное агентство научных организаций (ФАНО), в подчинение которому перешли все организации и имущество бывших академий. Тут же начались обсуждения, как наиболее эффективно использовать академическое имущество. Риэлторы уже оценивали его стоимость.

Но в конце 2013 года президент неожиданно решил объявить годовой мораторий на имущественные и кадровые решения, касающиеся РАН. Страсти улеглись, и все стали ждать, как будут развиваться события. В конце 2014-го президент вновь подтвердил мораторий. И как рассказывают злые языки, в кулуарах весьма нелицеприятно отозвался о деятельности реформаторов после заседания Президентского совета по науке и образованию.

Но, как оказалось, спокойствие было обманчивым. В недрах ФАНО давно обсуждался проект реструктуризации РАН, предусматривающий в том числе слияние многих институтов с целью повышения ее эффективности и экономии средств. И эти планы начали претворяться в жизнь, что вызвало новый всплеск критики. В частности, 29 мая должна состояться третья конференция научных работников. В обращении оргкомитета сказано: «Общий план реструктуризации, прежде всего план слияния институтов, предлагаемый ФАНО, не содержит никакой конструктивной идеи, объясняющей цели такого слияния, кроме понятного бюрократического стремления уменьшить число подведомственных юрлиц. Уже начавшийся процесс слияния, в том числе планы “чисто географического” объединения институтов с абсолютно различной тематикой, не могут не вызывать беспокойства».

Мы решили обсудить ход реформы с представителями РАН и ФАНО. Наши академические беседы мы начинаем с интервью академика, председателя Сибирского отделения РАН, директора Института физики полупроводников им. А. В. Ржанова СО РАН в 1998–2013 годах, вице-президента РАН Александра Асеева, который не скрывает своего критического отношения к реформе академии, к политике Минобрнауки и ФАНО*.

*В ближайших номерах будет опубликовано интервью руководителя ФАНО Михаила Котюкова. 

— С момента начала реформы академии прошло уже около двух лет. Как бы вы оценили ее основные итоги на примере Сибирского отделения?

— Если коротко, то основные итоги в том, что систематически разрушается сложившаяся за полвека и вышедшая окрепшей из испытаний девяностых годов система институтов и научных центров СО РАН, учреждений инфраструктуры в Академгородках Новосибирска, Иркутска, Томска и Красноярска. Набирают силу процессы атомизации и изоляции научных коллективов. Многократно возросла бессмысленная бюрократическая нагрузка.

О необходимости реформы академии и организации всей науки начали говорить с 2003 года, еще когда министром образования и науки был Андрей Фурсенко. Фурсенко и Дмитрий Ливанов увлеклись, как они, видимо, считали, американской моделью организации науки, толком не разобрались, решили, что там вся наука в университетах, хотя это не так, и приняли негласное решение всех ученых собрать в университетах. При этом оставили университеты не приспособленными для науки. А теперь ФАНО всех сливает, реструктурирует, создает какие–то, не побоюсь этого слова, шарашки, чтобы всех туда запереть. Правда, в шарашках хотя бы задания давали. А здесь ФАНО задачи поставить не в состоянии, поэтому дают делать, что каждый хочет, лишь бы какой-то выход был. Выхода не будет — вы нам не нужны. А какой выход нужен, сами не знают. Такая простая и безыскусная философия.

Все время выбираются такие способы решения любых проблем и в науке, и в образовании, и в экономике, которые кажутся самыми простыми и легкими. А простых и легких способов решения сложнейших проблем не существует.

Примерам таких простых и легких решений несть числа: «Роснано», Сколково, РВК. В «Роснано» исходят из того, что развивать и поддерживать науку им запрещает устав. А деньги «Роснано» будет приносить и без науки. А в Сколково построен гиперкуб с несколькими купленными за рубежом 3D-принтерами. При этом финансирование широко разрекламированного российского квантового центра в этом году прекращается.

Потому что идеи изначально были заложены неправильные. Решили создать инновационный центр, куда приедут лучшие западные ученые. На самом деле лучшие западные ученые давно хорошо все пристроены, потому что в своих странах о них заботятся очень хорошо. И зарплата, и пенсия, и оборудование, и кадры — все есть. Приезжают либо наши бывшие соотечественники, либо зарубежные пенсионеры.

Зарубежные получатели мегагрантов — это в основном бывшие сотрудники нашей академии. Мне уважаемый и очень заслуженный директор одного из ведущих институтов РАН говорит: мы тут горбатились практически без зарплаты в девяностые годы, спасали науку, и мои сотрудники выше каждого из приезжающих на три головы. А уважаемый Андрей Александрович Фурсенко обращается к приехавшим и говорит: на вас вся надежда. Все эти люди полны цинизма по отношению к академии, и это проблема из области морали.

А после объединения академий уже и президиум новой академии оказался блокирован. Никакой энергетики, никакого анализа и путей решения никто не предлагает, кроме, может быть, пяти-шести человек. Сидят вместе всемирно известные физики-теоретики, а рядом академики, которые занимаются животноводством и медициной. Все, безусловно, достойные люди, но у них нет общих интересов.

Характерный пример, который показывает, что ситуация только ухудшается. Как известно, наш нобелевский лауреат академик Жорес Алферов создал уникальный и успешный академический университет в Петербурге. И четыре года потратил, чтобы из Минобрнауки перейти в систему Академии наук. Когда все оформил, грянула реформа. Он поработал с ФАНО и пришел в полный ужас от некомпетентности и крайней бюрократии этой организации. Теперь Алферов выкинул белый флаг и сейчас обращается с просьбой, чтобы его вернули опять в Минобрнауки.

— Теперь и Ливанов кажется ценителем Академии наук…

— Он хоть что-то в науке понимает. Исчезают такие выверенные временем демократические процедуры организации научной жизни, как гласное обсуждение научных проблем и проблем внутренней жизни научных организаций. А начавшаяся реструктуризация доводит разрушение академии до логического конца.

— Не преувеличиваете?

— Расскажу на примере реструктуризации Красноярского научного центра, которая осуществляется в настоящее время. Там несколько очень хороших институтов. Например, Институт физики имени академика Л. В. Киренского, основателя института. Институт образован в 1956 году, то есть еще до создания СО РАН. По рейтингу Nature Index институт входит в число 25 лучших в системе Российской академии наук и в число семи лучших в СО РАН. Этот институт как юридическое лицо предлагают ликвидировать и включить на правах обособленного подразделения в Красноярский научный центр, куда одновременно предполагается влить и остальные восемь институтов центра совершенно другого профиля — математический, химический, медицинский, лесной, сельскохозяйственный и другие. И оставить его одним юрлицом. Причем Институт медицинских проблем Севера находится в Норильске. Между Норильском и Красноярском ни много ни мало полторы тысячи километров.

Я руководителю ФАНО Михаилу Котюкову пытаюсь объяснить, что ликвидировать такие институты, как Институт физики, недопустимо. А он мне: «А в чем проблема? Все остаются на своих местах, никто никого не сокращает. Просто меньше расходы». Я был потрясен: для меня и моих коллег очевидно, что институт — это признанный во всем мире эффективный и проверенный способ правильно организовать исследовательский процесс в порученной институту научной области, это возможность себя показать, это международный бренд, это, наконец, аура. А для сотрудников ФАНО все это просто пустой звук.

— Вы говорите буквально как крупнейший американский социолог Рэндалл Коллинз, который заметил, что главное в научном сообществе — это энтузиазм и эмоциональная энергия, основанные на ритуалах и на площадках, где эти ритуалы можно организовывать. У нас роль такой площадки всегда играла Академия наук, ее научные центры и ее институты.

— Совершенно верно. Причем мы сливаем всемирно известный высокорейтинговый институт с институтами, у которых ни рейтингов нет, ни мировой известности, ни результатов мирового класса. Не потому, что это плохие институты, а потому, что они занимаются проблемами, где рейтинги не меряют. Рейтинг объединенной структуры будет далеко не таким, как у лучших из объединяемых институтов.

В Красноярском научном центре имеется весьма успешный и уникальный Институт биофизики. Он был лидером в Советском Союзе по замкнутым системам жизнеобеспечения. Тогда речь шла о полетах на Луну, о станциях на Луне, о полетах на Марс. Для нас сейчас это, скорее всего, фантазия, но в работе с этим институтом очень заинтересованы китайцы. Директор института биофизики академик Андрей Георгиевич Дегерменджи недавно вернулся из Китая, готовится важное соглашение о совместной работе. И в этот момент институт исчезает. И что скажут китайские партнеры по этому поводу? Будут ли они вообще работать с нами? Или скажут: ребята, переезжайте вы все к нам! Дадим квартиры, создадим все условия.

— Мы в девяностые годы уже пережили время, когда уезжали чуть ли не целиком некоторые институты, только тогда — в Штаты. 

— Когда в 2013 году началась реформа, мне один молодой сотрудник сказал: «Раз у нашего правительства всегда нет денег на науку, пусть правительство продаст Академию наук Китаю. Получит средства, которых у них вечно не хватает, что бы они ни делали: дефолт за дефолтом, кризис за кризисом, реформа за реформой. А мы получим постоянную работу, в Китае всегда есть чем заняться и есть финансирование».

— Академия наук Китая ведь создана по советской модели.

— Правда, там введены элементы рыночных отношений. Например, академическому институту дают твердое задание: за столько-то лет организовать фирмы, которые заняли бы, без всяких натяжек, ниши на мировом рынке. Если это институту удается, он получает дополнительные бюджетные деньги, новые ставки, новое оборудование и средства на расширение производственных помещений. А старое переводят в производственные фирмы. То есть у них система поощрительная. А у нас она ярко выраженная репрессивная: накажем, сократим, уволим.

Арктика, лес и ГЛОНАСС

— Вернемся к Красноярску…

— Понятно, что мы на Марс не полетим, но проблема освоения Арктики стоит в полный рост. Как военнослужащие будут зимовать на Новосибирских островах, какие условия будут у полярных экспедиций, у тех, кто осваивает природные ресурсы Севера. Всеми этими проблемами тоже занимается Институт биофизики. И вот он одним росчерком пера ликвидируется как научная организация.

Следующий институт — Институт леса. На Земле две важные для глобального климата «кухни» погоды: леса Амазонки и леса Сибири. У Института леса в Красноярске уникальная база данных о состоянии лесов. Системы спутникового мониторинга у них прекрасно налажены. И он тоже будет ликвидирован как научная организация?

В Красноярский научный центр входит один из ведущих институтов по переработке руд редкоземельных металлов — Институт химии и химической технологии, который был специально создан для переработки ценных руд. Он тоже обречен. Кому мы поручим переработку редкоземельных металлов, крупнейшее месторождение которых — Томторское в Якутии —предполагается в ближайшее время начать осваивать? Наверное, опять китайцам?

— Они в этом смысле далеко продвинулись.

— Мы ведь постоянно что-то упускаем. Все наслышаны о Ковыктинском газовом месторождении. Это месторождение уникально тем, что в его газе содержится много гелия. Гелий — это элемент будущего. Например, он нужен для охлаждения сверхпроводящих элементов. Если вы, скажем, проходили магниторезонансную томографию, то там все высокочувствительные детекторы охлаждаются жидким гелием. Иначе они не работают. На Земле его крайне мало. Много было обсуждений, что надо извлекать гелий из этого газа, но наш бизнес этим направлением пренебрег. Решили газ отправлять китайцам вместе с гелием, а они уже на своей территории будут его извлекать. Понятно, где останутся доходы от всего этого дела.

Следующий институт в Красноярске — Институт вычислительного моделирования, он работает на знаменитую корпорацию «Информационные спутниковые системы» имени академика М. Ф. Решетнёва. Этот институт разрабатывает софт для большинства из 70 процентов всех российских спутников и для спутников системы ГЛОНАСС. И там же разрабатывают систему теплозащиты космических объектов. Получается, что для ФАНО это тоже все пустой звук. Им, видимо, дали установку, что надо экономить. А какова настоящая цена этой экономии, мы узнаем, когда ошибки уже невозможно будет исправить.

— Главное, это экономия копеечная, насколько я понимаю.

— Абсолютно верно. Причем я предлагал ФАНО: дайте нашим институтам задание разработать единую автоматизированную систему организации и контроля финансовой деятельности для институтов и научных центров всего Сибирского отделения. У нас для этого многое готово. Реакция —ноль.

Я также обратился в РАН и выше с просьбой поручить проведение реструктуризации РАН на территории Большой Сибири Сибирскому отделению РАН как наиболее компетентной и подготовленной научной структуре.

— Как-то все это объясняется?

— Никак не объясняется. Просто академию игнорируют, да и академия легко соглашается на ликвидацию собственных институтов. Видите ли, директора и коллективы согласны. А то, что согласие получено под грубым административным давлением, в расчет не принимается.

— Казалось бы, в ФАНО по статусу должны быть заинтересованы, чтобы под ними все хорошо работало, чтобы они могли показать результат.

— Единственное, в чем они заинтересованы по-настоящему, — это в том, чтобы не было никаких скандалов. Поэтому, когда началась травля академика Эрика Михайловича Галимова и научная общественность очень жестко отреагировала, они вынуждены были отступить. Они реагируют только на ясно выраженное мнение научного сообщества и неблагоприятный для ФАНО общественный резонанс.

А ведь ликвидация такого научного центра, как Красноярский, в который вложено полвека труда нескольких поколений талантливых людей, — это не просто скандал, это непоправимая ошибка с точки зрения приоритетных задач, которые ставятся руководством страны.

Под катком ФАНО

— Но пока складывается впечатление, что руководство академии предпочитает отмалчиваться, хотя все может закончиться для нее крахом. По крайней мере, в ее традиционном виде.

— Я согласен. Хотя известно, что любая уступка или замалчивание серьезной проблемы ведут за собой требования еще больших уступок.

Ведь то, что я рассказал о Красноярском научном центре, относится ко всем таким центрам. У нас в Сибирском отделении РАН академгородки есть также в Новосибирске, Иркутске и Томске. Такие же накаты идут на все центры: «Зачем вы их насоздавали? Надо все оптимизировать. Уменьшать финансирование, экономить на всем». Но, как сказал один из западных бизнесменов про наши академгородки, «такой огромной капитализации на ограниченной, как у вас, территории я еще в мире нигде не видел. Институты мирового уровня, люди мирового уровня».

От напасти слияний удается отбиться, только если какой-то институт уже включен в важнейшие государственные проекты. ФАНО хотело ликвидировать институты Иркутского научного центра, крупнейшего после Новосибирского в СО РАН. Там хотели объединить 14 юрлиц, в основном крупные и успешные институты. Так же, как в Красноярске: сельскохозяйственные, медицинские, физические. Но два института оказали очень жесткое сопротивление. Один из них — Институт солнечно-земной физики, включенный в постановление правительства о создании национального гелио-геофизического комплекса, который должен стать частью международной системы наблюдения за Солнцем. Это первый институт, от которого ФАНО отступило, поскольку он выполняет важный проект государственного значения. Второй — уникальный для России и мира Лимнологический институт, который ведет важнейшие работы по изучению биоразнообразия и экологических проблем озера Байкал и Байкальской природной территории.

Но что мы будем делать, когда для решения государственных задач потребуются те институты, которые сейчас под угрозой ликвидации?

— Вы сказали о бессмысленной бюрократической нагрузке, об исчезновении демократических процедур. Но вроде бы выбор директоров сохранился?

— Формально — да. Но в отличие от подробно прописанной процедуры выборов директоров никаких регламентов их снятия с должности не существует, директоров снимают пачками, одним росчерком пера. Какие-то безвестные сотрудники из кадрового и юридического департаментов ФАНО пишут служебную, и академик Валентин Николаевич Пармон, многолетний директор успешного и знаменитого Института катализа СО РАН, который по закону мог бы работать еще несколько лет, снимается с должности в течение пары дней. Причем с помощью формальных приемов, которые трудно назвать честными. Заявили, что будто бы никакого контракта у Пармона с ФАНО не было, поэтому нечего и продлевать. Но у него был контракт с Академией наук, а когда институт передавали ФАНО, было дополнительное соглашение к контракту с директором, где стоит подпись руководителя ФАНО Котюкова.

А Институту катализа, видимо, будет предложено преобразоваться в автономное учреждение. Так же, как Красноярскому научному центру. Автономное учреждение — это уже не бюджетное учреждение. В автономном учреждении есть наблюдательный совет из представителей Минобрнауки, ФАНО и представителей коллектива. Этот наблюдательный совет имеет право в любой момент директора сменить.

— Автономное учреждение будет подчиняться ФАНО, но уже в другом статусе?

— Да. И там будет голое администрирование.

— Фактически это уводит такие организации из-под влияния президиума академии и Сибирского отделения?

— Это уже проехали. ФАНО все делает само, ни с кем ничего не согласовывая. В том же Иркутском научном центре, когда не удалось слить его институты, ФАНО подготовило и утвердило устав центра без всякого согласования с академией. Сформировали ученый совет, президиум, должность директора ввели и должность научного руководителя. И тоже без всякого согласования с академией. ФАНО также без согласования с академией назначило директора. Директор своим приказом без согласования с академией назначил научного руководителя. Вопиющее нарушение ФЗ-253 и указаний президента относительно правила «двух ключей» в управлении наукой — ФАНО и РАН!

— Может быть, задача академии в этих условиях недооценки фундаментальной науки должна состоять в создании центров прикладной науки вокруг академии? Тем более что советская прикладная (отраслевая) наука практически полностью погибла.

— Когда академик Михаил Алексеевич Лаврентьев создавал Сибирское отделение, в его основу было положено три принципа. Во-первых, высочайшая концентрация интеллекта для развития фундаментальных наук самого высокого уровня. Второй принцип — абсолютная интеграция с образованием. Я сам — продукт лаврентьевской системы. В 1963 году приехал поступать в университет, имея опыт участия в олимпиадах. Новосибирский государственный университет находится в центре Академгородка. У нас никогда раньше не было никаких проблем по сотрудничеству. Я выхожу на улицу из президиума или из лаборатории, вижу сотрудников институтов Сибирского отделения, которые идут в университет преподавать, читать лекции, навстречу им идет поток студентов университета, чтобы сделать лабораторные работы, слушать лекции на территории институтов, работать на экспериментальных установках, участвовать в формировании этой науки. Сейчас ФАНО эту связь прерывает.

— Почему?

— ФАНО административно обособляется от федеральных и исследовательских университетов, а ведь система науки и образования должна быть интегрирована. Мы в Сибирском отделении совместно с НГУ предложили сделать у нас в Новосибирском академгородке координирующую структуру для институтов СО РАН и НГУ из трех учредителей — РАН, Минобрнауки и ФАНО — без какого-либо формального объединения и потери юридических лиц. Минобрнауки согласилось. ФАНО и академия отказались все это делать: мы свои институты в координирующую структуру не отдадим. Между тем благодаря интеграции с СО РАН наш НГУ выполнил поставленную президентом задачу и уже вошел в число ста лучших университетов мира по рейтингу Times Higher Education в области естественных наук.

Третий принцип — абсолютная прикладная направленность ведущихся работ. Связь с промышленностью, с предприятиями. Триединство Лаврентьева обеспечило Сибирскому отделению устойчивость и развитие в самые тяжелые, девяностые, годы. У нас до сих пор успешно работает основанная академиком Валентином Афанасьевичем Коптюгом система конструкторско-технологических институтов.

— Они в системе академии были?

— Они подчиняются академии, но имеют бюджет 15–20 процентов от необходимого. Германское общество Фраунгофера так работает. В нем бюджетной зарплаты сотрудникам вообще нет, но государство безвозмездно выделяет здания, оборудование лучшее в мире им покупается. Но зарплату извольте зарабатывать, работая с фирмами по заказам. Успешная система. У нас так работают конструкторские технологические институты. Они прочно завязаны на заказчика. Скажем, Институт научного приборостроения для ОАО «Информационные спутниковые системы» имени Решетнёва сделал несколько потрясающих разработок. Одна из них — система обезвешивания. На Земле воспроизводят космические условия невесомости и тестируют сложнейшие процессы раскрытия панелей солнечных батарей и модулей крупногабаритных спутниковых антенн. У нас эта система КТИ сохранена, хотя, конечно, задач, которые мы могли бы выполнять, гораздо больше. Поэтому ваш вопрос абсолютно правильный.

Когда я стал вице-президентом академии, я осознал, насколько она беззащитна. Я полагаю, что, если академия хочет быть как-то защищенной, надо следовать пожеланиям власти, в частности сформулированному президентом указанию о том, что будущее фундаментальной науки в России прямо зависит от ее способности обеспечить инновационный рост в стране. Этим академия зачастую пренебрегала.

В системе Сибирского отделения есть знаменитый Институт ядерной физики имени Г. И. Будкера, у него оборот — два миллиарда в прошлом году. Миллиард — бюджет, миллиард — продажа ускорительной техники во все страны мира для обеззараживания сточных вод, стерилизации медицинского инструмента с помощью пучков заряженных частиц, уничтожения вредителей зерновых. И у нас в Новосибирском академгородке создан технопарк, ставший уже знаменитым. Там около 250 фирм-резидентов. На 80 процентов резиденты вышли из институтов Сибирского отделения.

Где голос академии

— Почему академия не обеспокоена своим паблисити, рекламой своих достижений, созданием атмосферы общественного интереса вокруг своих достижений, а не только проблем?

— Только 29 апреля этого года, когда на самом деле уже стало поздно, академик Владимир Евгеньевич Фортов подписал распоряжение президиума о создании центра общественных связей РАН. А надо было начинать в девяностые годы, когда нападки на академию стали регулярными. Как член президиума я тоже чувствую свою недоработку. Не раз я был свидетелем, как приходит на оперативку в академии ее президент академии Юрий Сергеевич Осипов, мрачный, озабоченный. Достает из кармана очередную газету с критической статьей в адрес РАН, кладет на стол. Говорит, надо принимать меры. Все начинают думать, что делать. В конце концов одному из членов президиума поручалось ответить на критику. Я после оперативки к нему захожу, начинаю объяснять, что у нас есть достижения, разработаны новые материалы, новые ускорители, приборы ночного видения, катализаторы, надо же это как-то пропагандировать. Он на меня смотрит с обреченным видом и говорит: делать я ничего не буду. У меня есть наука, которой я занимаюсь. Мы-то знаем, что у нас хорошая, сильная, великая российская наука с трехсотлетней историей. Короче, так ничего и не сделали. И вся академия так и работает: у нас и так все нормально, что там еще писать. 

Когда рухнул железный занавес, я бывал и работал во многих странах. Я был потрясен тем, сколько времени научные сотрудники тратят на пиаровские акции. Проводят экскурсии для всех желающих, объясняют, что в этом центре делают, что может быть получено в результате, где можно применять результаты исследований, какие приборы используют, какие вычисления проводят. Это все очень интересно и привлекательно выглядит. Самая главная ошибка академии — в том, что она превратилась в башню из слоновой кости. И этим воспользовались.

— В том-то и дело. Но непонятно, зачем воспользовались.

— У меня объяснение такое. Хотим мы или не хотим, но в науку все равно пойдут большие деньги. Они идут во всем мире. Бюджет американского National Institutes of Health — сто миллиардов долларов. Бюджет любого американского университета обычно два-три миллиарда долларов. Есть люди, которые понимают, что ученые будут работать и за идею, я знаю лично по фамилиям таких людей, и они считают, что ученые должны деньги получать из их рук и под их полным контролем. Конечно, деньги нужно использовать максимально эффективно. Но всем известно, что у нас часто понимают под эффективностью.

— Почему, на ваш взгляд, руководители Министерства образования и науки, а теперь и ФАНО так и не смогли найти общий язык с академией, постоянно ей оппонируя и навязывая свои решения?

— Когда я стал директором института, мой предшественник член-корреспондент РАН Константин Константинович Свиташев привел меня в Министерство образования и науки — это был где-то 1994–1995 год — к министру, которым был Борис Георгиевич Салтыков. У нас завязались длительные полезные отношения. Он приезжал к нам в институт инкогнито, чтобы понять, куда министерство деньги вкладывает, и оценить результативность работ. Там еще были люди, с которыми ученые могли говорить на одном языке: кто-то был аспирантом еще у старшего Капицы, кто-то работал у Курчатова. Они были жесткими, но о деле с ними легко было разговаривать. Сейчас там везде молодежь 20–30 лет. К науке не имеют никакого отношения, и она их не интересует. Как и всё ФАНО, их интересуют процедуры, указания начальства, максимально возможная формализация процессов. У меня сердце кровью обливается, когда вижу, какие большие средства вкладываются в науку и какая малая отдача. Но связано это не с академией, которая получает лишь небольшую долю этих средств.

Показательно, как работает японское Министерство науки и технологий. Там не указывают институтам или фирмам, чем они должны заниматься и как структурировать сеть научных организаций. Их задача — делать максимально объективно экспертную оценку ситуации в науке. Что будет давать доход в ближайшие годы, например робототехника, схемы памяти, корабли с улучшенными мореходными характеристиками, что в быту будут потреблять. Они знают всё и обо всем. Они готовят для правительства аналитические записки и предлагают приоритеты исследований. У нас, к сожалению, это делают где-то какие-то неизвестные никому люди, в тиши кабинетов. А там это проходит тщательную экспертизу, и делают это люди, которые являются профессионалами в своих направлениях. Правительство на основе этой аналитики составляет программу организации работ для обеспечения научно-технического прогресса в японской промышленности. У нас такую роль раньше выполнял Госкомитет по науке и технике. Сейчас министерство считает ниже своего достоинства этим заниматься. А ФАНО экспертизу специалистов заменило краудсорсингом*, выходит в интернет и проводит опрос, в каких направлениях надо развивать науку. Академия, за которой по закону закреплена функция главной экспертной площадки страны, отставлена. Балом правят какие-то другие интересы, весьма далекие от науки и истины. Ситуация тяжелая и неприемлемая. Но тем не менее мы настроены оптимистично, потому что знаем твердо: наука делается не в кабинетах.

Источник: Expert.ru

Свой отчетный доклад сопредседатель Совета ОНР, биофизик Андрей Цатурян начал с напоминания об основных направлениях работы общества, придуманных еще физиком Дмитрием Дьяконовым. Среди них: отстаивание интересов науки на всех уровнях, мониторинг состояния и финанисрования научных исследований, отслеживание деятельности государственных научных фондов, экспертиза научных программ и проектов, борьба с псевдонаукой и нарушениями научной этики и многие другие.

Андрей Кимович рассказал о том, что удалось и что не удалось сделать Обществу по каждому из этих направлений. В заключение своего доклада он сказал о крайне тревожной ситуации, сложившейся в связи принятием Минюстом решения о включении Фонда «Династии» в реестр «иностранных агентов». «Мы должны сделать всё, чтобы отстоять фонд», – подчеркнул сопредседатель Совета ОНР. Кроме Общества научных работников, «Династию» поддержали Совет по науке при МОН, жюри конкурса молодых математиков, Комиссия по общественному контролю в сфере науки, Комиссия РАН по борьбе с лженаукой, а главное – многие научные работники, учителя и преподаватели.

В своем выступлении академик РАН, физик Владимир Захаров еще раз напомнил о той важной роли, которую наука играет в жизни общества. Он высказал уверенность, что как государство, так и сами ученые должны рассказывать людям о значимости научных исследований, и ученым нужно бороться за свои академические свободы и свободу творчества, за то, чтобы важные решения развития страны не принимались без независимой научной экспертизы.

Физик Евгений Онищенко рассказал о том, какая тактика действий ученых во взаимодействии с разными уровнями власти была успешной и почему. Проследив историю успехов и неудач, начиная с 2004 года, Евгений сделал вывод, что успеху давления научного сообщества на чиновников помогают совместные действия общественных организаций, четкая постановка целей и ясные лозунги, как это было с борьбой с законом о госзакупках (ФЗ-94) и с увеличением финансирования научных фондов.

Один из создателей и активистов проекта «Диссернет» Андрей Заякин рассказал о том, что удалось сделать ему и его коллегам. Он высветил те недостатки системы научной аттестации в России, которые позволили ей пропустить столько фальшивых диссертаций и долгие годы «не замечать» фабрик фальшивых диссертаций. Физик наметил те шаги, которые стоит предпринять в дальнейшем, чтобы добиться полноценной системы научной аттестации. Он подверг критике как мощное лобби в Госдуме, провалившее закон об отмене срока давности рассмотрения фальшивых диссертаций, так и действия Минобрнауки, которое в борьбе с «диссероделами» часто ведет себя по принципу «Один шаг вперед, два шага назад».

Член Совета ОНР, один из создателей этого общества Александр Фрадков поведал о нарастающем вале различных бумаг и отчетов из ФАНО, ПРАН и Минобрнауки, которые ученые вынуждены заполнять с начала реформы Академии науки. Темой его доклада было «Бюрократизация как способ разгрома науки и травли ученых»/

Итогом собрания стало принятие резолюции «О дебюрократизации», резолюций в поддержку письма клуба 1 июля и Оргкомитета конференции, о повестке дня-2016 и болевых точках системы аттестации научных кадров.

В Совет ОНР на 2015-2016 годы были избраны Михаил Гельфанд (ИППИ РАН), Александр Нозик (ИЯИ РАН), Евгений Онищенко (ФИАН), Алексей Оскольский (Ботанический институт РАН, СПб), Владимир Попантонопуло (Новосибирск), Игорь Пшеничнов (ИЯИ РАН), Ирина Сапрыкина (Институт археологии РАН), Александр Фрадков (Институт проблем машиноведения РАН, СПб), Андрей Цатурян (НИИ механики МГУ), Павел Чеботарев (ИПУ РАН), Анна Абалкина (Диссернет), Евгений Воробейчик (Институт экологии растений и животных УрО РАН, Екатеринбург), Алексей Иванов (Институт земной коры СО РАН, Иркутск), Андрей Летаров (Институт микробиологии РАН) и Алексей Моисеев (Специальная астрофизическая обсерватория РАН).

Сопредседателями Совета ОНР стали Александр Фрадков, Павел Чеботарев и Игорь Пшеничнов.

Источник: Polit.ru

Михаил Кирпичников родился в 1945 году в Москве. В 1969 году окончил Московский физико-технический институт по специальности «Молекулярная биофизика». В 1972 году получил степень кандидата наука. В 1987-ом стал доктором биологических наук. С 1972-го по 1996-й работал в Институте молекулярной биологии имени Энгельгардта Российской академии наук. С 2002 года руководит отделом биоинженерии в Институте биоорганической химии имени Шемякина и Овчинникова Российской академии наук.

С 1989 года находился на государственной службе. С сентября 1998-го по май 2000-го занимал должность министра науки и технологии Российской Федерации. С июня 2000-го по март 2004-го работал первым заместителем министра промышленности, науки и технологии Российской Федерации. С 2005-го по 2012-й был председателем Высшей аттестационной комиссии Министерства образования и науки Российской Федерации. С 2006 года возглавляет факультет биологии Московского государственного университета имени Ломоносова.

Ольга Орлова: Здравствуйте, Михаил Петрович, спасибо, что пришли на нашу программу.

Михаил Кирпичников: Здравствуйте, Ольга.

О.О.: Михаил Петрович, сейчас не самые лёгкие времена для российской науки. И многие учёные, особенно руководители, сетуют на эпоху перемен, которые вдруг ощутили. И я пригласила вас в студию, чтобы поговорить о том, как на самом деле бывает тяжело руководить наукой, когда наступают кризисные времена. Я прошу вас вспомнить тот период, когда вы были назначены министром науки в антикризисном правительстве, сентябрь 1998-го года. Ваши ощущения?

М.К.: Было не до ощущений. Были действия. Просто были действия. А ощущения потом пришли через месяцы, через годы. Стало понятно, у какой черты находилась тогда страна, но и, соответственно, наука.

О.О.: А что вы помните?

М.К.: Я помню, как каждый день начинался с того, что шли звонки либо от премьера, либо от вице-премьера: «Как с зарплатами в стране?». Каждый день. Бесконечные долги по зарплатам, бесконечная нехватка средств на самое необходимое. Вообще говоря, с трудом хватало времени, хотя пытались мы всё-таки это делать, думать о науке, если говорить о конце 1998 года. Я не большой мастак говорить комплименты, но я хочу сказать, что если бы не мудрость Евгения Максимовича Примакова, сложно было бы предсказать, в какое бы состояние была повергнута вся страна, а вместе со страной и наука.

О.О.: Расскажите, как тогда работало правительство, какие были отношения.

М.К.: Если я скажу, что, пробыв министром меньше 2 лет, я, если мне память не изменяет, не то 4, не то 5 раз переназначался в качестве министра, то есть правительство сидело буквально 2-4 месяца максимум, потом оно шло в отставку, потом назначалось новое правительство. И я думаю, что действительно я стал понимать, когда стал вспоминать своих родителей, когда они говорили, что война – это год за три, за четыре, за пять, это была такая жизнь. Когда действительно месяц порой стоил года. Я ещё старался это совмещать со своей научной работой. Дома меня практически не видели вообще. То есть днём это работа в министерстве, часов до 10 вечера каждый вечер. С утра с 8 часов на работе. Где-то по ночам ещё что-то делаешь по науке.

О.О.: Михаил Петрович, а когда наступил момент, когда можно было уже подумать о каких-то дальнейших шагах, вообще о развитии науки в России или о сохранении её?

М.К.: Когда свершилась и состоялась новая страна, новая Россия. 1999 год и где-то как раз до 1999-2000 года, работая в науке, ни о чём, кроме сохранения, думать было нельзя. В 1999 году мы в полный голос заговорили о национальной инновационной системе. К сожалению, последующие десятилетия не позволили ей развиться так эффективно, как она должна была бы развиться. И сегодня до сих пор говорят, что она не дала то России, что она могла бы дать. Мы много говорим об инновационной экономике. То мы понимаем под этим общество, просто основанное на знаниях, то мы сейчас много говорим о зелёной революции, биоэкономике…

И об этом стало можно говорить действительно где-то с начала 1999 года. Самые тяжёлые месяцы были, конечно, осенью 1998 года. Но я сразу хочу сказать, что здесь было чувство, оно сразу было очевидно, это чувство: в переходный момент, а это гораздо более ранние сроки, это начало и середина 1990-х годов, в целом страна недооценивала значение науки. Фактор деления на сильные и слабые страны, фактор деления на богатые и бедные страны проходил как раз по уровню развития науки в данной стране.

Я понял совершенно очевидно, сколь глубокой ошибкой, и потом эта ошибка только усугублялась, была ликвидация некого института, который бы отвечал действительно за научно-техническую политику в стране, типа ГКНТ. Потому что министерство – это всё-таки попытка построить управление наукой по отраслевому принципу, что невозможно в принципе, с моей точки зрения. Этого не хватает и сейчас, потому что вопрос целеполагания – это основной вопрос, вообще говоря, везде, и в науке особенно.

О.О.: А давайте как раз просто пока всё-таки вернёмся в конец 1990-х – начало 2000-х. В 2000 году объединили Министерство науки вместе с Министерством промышленности. И вы стали первым заместителем министра промышленности, науки и образования. В тот момент какие были представления о целеполагании, о том, какую науку вы строили, какая наука нужна была России?

М.К.: Вы понимаете, в России не было никогда и до сих пор нет нормального диалога между властью и научным сообществом. А это целеполагание может родиться только в этом диалоге. На западе инструмент, который называется форсайтом, очень хорошо работает, по крайней мере в Европе. А форсайт прежде всего подразумевает некий консенсус, некую договорённость всех слоёв общества – бизнеса, науки, наконец просто обывателя, власти и так далее.

О.О.: Куда движемся?

М.К.: Куда мы движемся, какие цели? Ведь, понимаете, та наука, которая создаёт технологии, она не создаёт технологии, то есть она создаёт средства достижения неких целей, но когда сами цели создаются внутри науки, это некая ущербная ситуация. Когда они создаются просто властью, мы помним, что было в Советском Союзе, когда все общественные науки строились на основе последнего доклада генерального секретаря ЦК КПСС, а не наоборот, не доклад строился учёными, а наука общественная строилась. То есть совершенно отсутствие этих обратных связей. Поэтому ни те, ни другие без диалога, такого целеполагания ни в науке, нигде построить не могут.

Так вот, вернёмся к 1999-2000 году. МЫ тогда всерьёз поняли, что надо говорить о том, что нужны какие-то целеполагания для страны в целом, и отсюда для науки тоже, что нужен диалог власти с наукой, и мне было абсолютно очевидно, что нужен некий межведомственный орган, если угодно – ГКНТ.

О.О.: ГКНТ – это государственный комитет науки и техники?

М.К.: Науки и техники. Этот комитет не имел отраслевой принадлежности. Мы, только идя на это интервью, с вами обменялись вопросом о конфликте интересов. Поэтому он не имел никогда конфликтов интересов, у него не было ни своих институтов, как у академии или у отраслевой промышленности, скажем, Институт химической промышленности, Институт авиационной промышленности. А он определял в целом научно-техническую политику и отслеживал, чтобы та самая научно-техническая политика, с которой всегда более-менее было хорошо и в Советском Союзе, и в России, то есть тот том, который можно назвать научно-технической политикой, он всегда писался достаточно грамотно. Нам не хватало другого. Нам не хватало того, чтобы эта государственная научно-техническая политика становилась политикой государства. То есть государство, написав эту политику, должно было бы ещё следовать этой политике.

Что я увидел, вы знаете, может быть, я немножко сложно выражаю эту мысль, но что я увидел со всей очевидностью в Китае. Когда я в середине 1990-х впервые в жизни оказался в Китае, там можно спорить, правильная ли была научно-техническая политика и правильная ли была тождественно равная ей политика государства. Она просто тождественно совпадала с тем, что они заявляли. По поводу правильности можно было спорить. И только время скажет, правильно ли это было сделано, или нет. Но она была. Она была последовательной.

Я впервые оказался в Китае в конце 1994 года. С 1994 по 2000-20001 год я там бывал по 2-3 раза в год. И ты приезжаешь на то же самое место в тот же самый институт через 4-5 месяцев – ты узнать не можешь.

О.О.: Так всё меняется.

М.К.: Так всё это меняется, и меняется не в ритме кипучей бездеятельности, когда всё кипит и ничего не происходит, а меняется абсолютно в направлении того вектора, который был выбран.

О.О.: А вы это объясняете тем, что те цели, которые декларируются в Китае для науки, они совпадают с теми целями, которые декларируются в Китае для всей страны?

М.К.: Я объясняю это скорее даже другим. Скорее всего…

О.О.: Почему такой сильный эффект?

М.К.: Потому что реально выполняется то, что планируется.

О.О.: Всё очень просто.

М.К.: Да, очень просто. В Китае тоже не было форсайта, и там, наверное, ещё в меньшей степени можно говорить о согласовании точек зрения различных слоёв населения. Но, тем не менее, вектор выбирался очень чётко. И в этом векторе, в данном случае мы говорим о науке, жила китайская наука. Там было понятно, что, скажем, многое зависит от так называемых oversea китайцев, то есть заморских китайцев, которые целыми колониями сидели в американских, немецких лабораториях. Они то и создавали. Сейчас уже не так. Сейчас уже далеко ушёл вперёд. А в тот момент они то и создавали современную китайскую науку, возвращаясь в Китай. Это уже вопрос такой социальной психологии: они там жили колонией, возвращались в Китай и работали на страну.

О.О.: Михаил Петрович, вы ездили в середине 1990-х в Китай и потом возвращались в Россию. И что из этого, какой у вас был стимул что-то изменить?

М.К.: Да вообще не только в науке. Важны, знаете, некие принципы. Их на самом деле много. Но два, о которых мне сейчас хочется сказать – это некое наличие реального целеполагания, а не разговоры об общих вещах. Вот, национальная инновационная система. Нужно? Да, нужно. Есть большие компании, они что-то делают. Есть малые компании, они более динамичны, они должны работать так-то. Больших компаний в России вообще не было. Они только начали создаваться. Скажем, в моей области, в области биотехнологии до сих пор острый дефицит. У нас нет ни своих «Новартисов», ни своих «Байеров». И это одна из причин того, что нет такого по большому счёту крупного заказчика, потребителя новых технологий. Они за бесценок уходят туда.

Таким образом, надо было переходить, зная какие-то конкурентные преимущества страны, а они достаточно очевидны: страна у нас настолько богатая, что часто приходят в голову мысли – а не от этого ли богатства многие наши беды? Знаете, это горе от богатства. Японцы не имеют такого. У них действительно человеческий капитал – это основной капитал. У нас, к сожалению, это не так.

И начинается очень часто не совсем правильные представления о том, как развивать ту самую инновационную экономику, о которой тогда мы начали говорить. Я возвращаюсь к началу нашего разговора. Вы говорите: когда мы начали? Вот тогда мы начали понимать. Мы начали понимать…

О.О.: Извините, а кто у вас были единомышленники в правительстве? С кем у вас было общее целеполагание? Кто были ваши союзники? А вот, например, Борис Николаевич Ельцин как относился к науке?

М.К.: Он был политиком. И я не могу сказать, что эти вопросы ему были близки. Евгений Максимович Примаков – конечно, да. Получилось так, что я оказался в тех самых сферах не в кабинете министров, не министром, а начальником департамента науки и образования аппарата правительства. Работа такая, на самом деле важная по сути работа. Я не хочу в это сейчас вникать. В тот период, пожалуй, глубже других понимал вопросы, связанные с наукой, Владимир Борисович Булгак. Мы с ним работали много. Он понимал эти вопросы. И в самом деле был одним из очень ярких администраторов той ельцинской поры.

Вообще было очень интересное время. И если уж мы о нём заговорили, такого яркого, такого большого количества ярких людей, как в команде, скажем, ещё до Примакова, в команде Черномырдина – это, конечно, и Чубайс. Лучшего администратора я просто не видел. Можно обсуждать, те ли задачи как инструмент решал Чубайс. Но что он был и остаётся великолепным административным инструментом, тут двух точек зрения нет. Блестящим администратором был Булгак, например. Очень яркие были люди. Ельцину не хватало, может быть… У него термин такой бытовал, он ходил и ходит до сих пор, все знают, что такое семья в том понимании. Но реальной команды ему не хватало.

О.О.: То есть у него не было команды? Это было созвездие ярких личностей, но каждый играл в свою игру, да?

М.К.: Я считаю, что это был крупный недостаток того ельцинского периода, что всё-таки команды не было. Понимаете, ради команды, когда единственный принцип отбора кандидатов — «свой-чужой», это тоже очень плохо, может быть, это даже хуже. Но в ельцинские времена были очень яркие игроки. Надо вспомнить в то время Бориса Ефимовича Немцова, который тоже был очень ярким человеком.

О.О.: А вы с ним сталкивались профессионально?

М.К.: Безусловно.

О.О.: И как вы работали? Какое у вас было ощущение?

М.К.: Борис всегда был, с моей точки зрения, немножко чересчур политик и непрофессионал. Если позволите, я расскажу эпизод. Я тогда был как раз начальником департамента, а Борис Ефимович активно обсуждал проблему пересадки на отечественные автомобили. Приехав из Нижнего Новгорода, естественно, такой политический жест был очень естественен для него. И вот он всерьёз это обсуждает на каком-то совещании. Ходим мы по шестому этажу. Перерыв в заседании правительства. Я подхожу к окну и вижу: там стоянка правительственных автомобилей. Стоят несколько автомобилей, а другие там свободные места. Есть места чистенькие, а есть с пятнами масла. Мне сразу становится ясно, что пятна масла – это там, где стояли наши Волги, а не Мерседесы. Я подхожу к Борису и говорю: Борис Ефимович, посмотрите, вы предлагаете, чтобы тут просто сплошное было масляное пятно? Вот такой был эпизод с Борисом.

О.О.: А он?

М.К.: Борис очень быстро отреагировал, отшутился и ушёл от этого дела. На протяжении долгого времени много приходилось с Кудриным Алексеем Леонидовичем, о котором я очень высокого мнения.

О.О.: А с Кудриным какие были у вас взаимоотношения и контакты?

М.К.: В общем – деловые контакты. Потому что он был министром финансов, был зампредом. В разных качествах с ним приходилось работать. Но он всегда отвечал за финансы. В России всегда считают, что финансы – это единственное, что нужно. На самом деле это действительно очень важное, но далеко не единственное.

Кстати, о том, чего нам не хватает. Так вот, нам не хватает целеполагания, возвращаясь…

О.О.: И понимания, что финансы – это только инструмент для достижения этих целей.

М.К.: И нам не хватает ещё одного. Понимаете, когда нет диалога, то те, кто сверху занимается целеполаганием, не глубоко понимая тот предмет, которым они собираются управлять, вы знаете, мы оказываемся на грани вот такой ментальности. Все хотят, чтобы это всё было очень быстро. А ведь наука суеты не терпит. Просто находимся на грани ментальности дикаря, который вечером сажает картошку, а утром её выкапывает, потому что кушать очень хочется. С наукой так нельзя. Наука должна иметь чёткие цели и уверенность, что по крайней мере какое-то разумное время у неё есть для того, чтобы идти к этим целям, а не изменять своё направление, реструктурироваться. Любое реструктурирование, я не хочу сказать, что оно не нужно. Но оно нужно только тогда, когда понятно, зачем это происходит.

О.О.: И в конце нашей программы мои блиц-вопросы, которые подразумевают лаконичные ответы.

Михаил Петрович, вы в 2004-ом покинули правительство. Вы не жалели об этом?

М.К.: Нет, не жалел точно.

О.О.: Какое самое тяжёлое решение, которое вам приходилось принимать на руководящих постах?

М.К.: Я бы ответил так. Я всегда очень тяжело отношусь к решению персональных вопросов. Однажды в жизни мне пришлось попросить своего первого зама написать заявление об уходе по собственному желанию, потому что я не смог с ним работать.

О.О.: Вы видели многих политических деятелей. Кто из них на вас произвёл наиболее сильное впечатление?

М.К.: Они все очень разные. Из тех, с кем мне приходилось близко работать и в комплексе – это Евгений Максимович Примаков. Я никогда не забуду по-прежнему, хотя уже был Примаков, а не Черномырдин, комиссию «Гор — Черномырдин». Я сижу в Соединённых Штатах в передовой группе министров, ждём Примакова. Мы подготовили все документы для подписания в Вашингтоне. И в этот момент, мы два дня уже просидели в Вашингтоне, ночью летит Примаков и разворачивается из-за событий в Сербии обратно в Россию. Причём, это был поступок. Причём, поступок, решение по которому он принял сам.

О.О.: Если бы состоялось пятое ваше назначение министром науки, какое бы действие…

М.К.: Не состоялось бы. Я бы сейчас не согласился.

О.О.: Вы бы не согласились?

М.К.: У меня уже просто не хватает сил. Я в самом деле с удовольствием пошёл в деканы, потому что жизнь сложилась так. Помните про Василия Ивановича? Василий Иванович, ты полком можешь командовать, армией, фронтом и так далее.

Я попал на министерский пост, в общем, не имея за спиной руководства. И это сложно, в самом деле. Я считаю, что, может быть, это и неправильно. Не имея руководства крупной организацией как таковой. И поэтому я, знаете, я был очень мотивирован, когда я пришёл на биологический факультет, мне было просто интересно. Это огромная организация самостоятельная, обособленная, совсем другие задачи.

О.О.: Спасибо большое. У нас в программе был академик Российской академии наук, декан биологического факультета МГУ имени Ломоносова Михаил Кирпичников.

Источник: программа «Гамбургский счёт», канал ОТР

от 12.05.2015

 по итогам обсуждения проектов документов «О программе фундаментальных научных исследований…»; «План структуризации научных организаций»; «Об утверждении методических рекомендаций по распределению субсидий»

Обсудив тексты проектов данных документов, Ученый совет Института философии РАН считает, что они нацелены на радикальное изменение организации науки и неприемлемы по двум основным причинам. Во-первых, предполагается, что теперь задачи ученым будет ставить бюрократический орган, прямо  не связанный с наукой. Что исследовать и какие сделать открытия в будущем году и в ближайшее пятилетие физикам, химикам, биологам, что делать социологам, психологам, философам, теперь должны решать не учёные, а чиновники. Во-вторых, это – кадровый состав. Согласно документам, бюрократический орган-заказчик, представляющий государство, будет раз в пять лет набирать ведущих учёных на основе сугубо формальных, наукометрических критериев, которые не имеют  отношения ни к сохранению научных школ, ни к созданию точек роста и прорывных направлений в науке.

Процедурно проект новой Программы фундаментальных научных исследований (ПФНИ) представлен с нарушением действующего законодательства: ФЗ № 253 «О Российский академии наук…», согласно ст. 17 которого, проект такой Программы должна представлять РАН, а не Министерство. Предлагаемый же план структуризации создан под проект ПФНИ, который еще не утвержден и более того – противоречит утвержденной и ныне действующей Программе фундаментальных научных исследований государственных академий наук на 2013–2020 гг.

Содержательно проект новой ПФНИ искажает поручение Президента России, сформулированное на заседании Совета по науке и образованию 8 декабря 2014 года: «внести необходимые дополнения и коррективы [в текст ПФНИ] с учетом долгосрочных приоритетов научного и технического развития страны». Дополнения и коррективы не тождественны переписыванию всей Программы.

Предлагаемые изменения, как заявляют авторы документа, осуществляются «в целях развития междисциплинарных научных исследований». Однако в документах нет ясного представления о характере междисциплинарных исследований и их месте в системе организации науки. Междисциплинарные исследования не приобретают статус новой дисциплины, не предполагают формирования соответствующих «междисциплинарных специалистов» и существуют в рамках особых форм организации, которые не отменяют и не дублируют существующие научно-организационные формы, в которых происходит развитие научных дисциплин.

Новая версия ПФНИ и методические рекомендации по распределению субсидий претендуют на принципиальное изменение системы управления фундаментальной наукой в стране путем ликвидации научного самоуправления и игнорирования научно-дисциплинарных компетенций. Предусматривается создание нового бюрократического органа с широкими полномочиями – координационного совета программы фундаментальных исследований, который будет определять приоритетные направления развития науки, утверждать рубрикатор, объемы ассигнований на реализацию перспективных проектов и т.д. В пункте «в» § 2 гл. VIII программы прямо говорится о том, что тематика научных проектов, включенных в госзадание, будет определяться «директивно распорядителями бюджетных средств исходя из значимых задач социально-экономического развития».

Содержание Программы представлено формально, в виде рубрикатора областей и направлений имеющихся (современных) знаний, но не ключевых проблем, требующих исследований. Так, в приложении №1 (Рубрикатор) философия представлена произвольным набором областей и направлений знания, не отражающих всего спектра приоритетных в области философии фундаментальных исследований и в отдельных случаях плохо сформулированных. В частности, перечисление «Философия в социально-культурном и духовном пространстве России, логика и философские языки, философские проблемы междисциплинарных исследований, вопросы социальной философии, философия религий, история философии» демонстрирует сугубо формальный подход к формированию рубрикатора, в то время как в 2014 году в ряде областей знания были предложены новые, адаптированные к современным исследованиям, рубрикаторы. Эти рубрикаторы прошли экспертное и общественное обсуждение, были приняты в подробных и кратких версиях. В данном случае из предложенного в проекте ПФНИ рубрикатора совершенно выпадают такие важнейшие направления исследований в области философии, как эпистемология, философия науки и техники, этика, эстетика, политическая философия, комплексные проблемы изучения человека и т.п. Кстати, без учета результатов этих направлений невозможно квалифицированно определить и главные приоритеты в философско-гуманитарной сфере.

Мы солидарны с оценкой профсоюза РАН, согласно которой переход на новую систему формирования государственного задания по методике, рекомендованной Минобрнауки, приведет к сокращению численности исследователей примерно в 3–4 раза (или к «скрытому» сокращению – переводу сотрудников на работу по неполной занятости): в рамках госзадания окажется обеспечено заработной платой не более 30% сотрудников. Пункт 7 проекта методических рекомендаций устанавливает, что «объем финансового обеспечения ведущих исследователей должен составлять не менее 15% от общего объема субсидии», но данный процент не имеет никакого рационального обоснования.

В рамках проекта «Плана структуризации» в качестве «нового облика сети научных организаций» вместо всем понятных институтов вводятся слабо различимые «центры» – национальные, федеральные, региональные, тематические, а также – исследовательские и научные. Для социогуманитарного знания предложены двусмысленные структуры – «высшие школы». Во-первых, считаем, что категорически неправильно противопоставлять социогуманитарные науки другим типам фундаментальных исследований, которые ведутся в рамках естественных и технических наук. Во-вторых, полагаем, что существующая ныне система академических институтов не изжила себя, более того, она может и должна играть решающую роль в модернизации отечественной науки.

Отмечая принципиальные недостатки представленных на обсуждение документов и высказываясь против их принятия, Институт философии РАН поддерживает здравые идеи о необходимости развития сетевой организации науки. Институты РАН фактически играют роль координаторов, сетевых «хабов» в налаженных, постоянно развивающихся и перестраивающихся сетевых отношениях в культурно-гуманитарной области. Никакая сеть невозможна без опорных точек, играющих роль узлов сети. Эта роль должна быть сохранена, поддержана и усилена в свете идей и требований документов, представленных на обсуждение. Именно и только существующие академические институты, при соответствующей внутренней реорганизации, могут успешно сыграть роль подобных узлов. Это вытекает из того гигантского кадрового потенциала, который накоплен ими и подтверждается всеми признанными рейтингами и мониторингами публикационной активности. Они способны организовать – и фактически уже давно делают это – научные исследования на всех уровнях, от высшего (мирового) академического до уровня популяризации науки; играть роль дессиминатора (сетевого распространителя) опыта и знаний через широкую сеть горизонтальных связей с вузами и другими академическими институтами; вести широкую популяризаторскую работу, через лекционные и иные виды сетевой работы с широкой аудиторией.

Совершенно очевидно, что реализация предлагаемых в документах мер не только не принесет пользы российской науке, государству и обществу, но будет иметь крайне пагубные социальные и культурные последствия, всерьез и надолго дезорганизует работу академических институтов. Предлагаемые изменения направлены на усиление централизации и бюрократического контроля там, где требуются автономия, самоуправление и минимизация административных издержек. Пришло время отказаться от административно-командных методов в управлении наукой и принципиально изменить сам стиль общения с учеными.

Резолюция принята единогласно на заседании Ученого Совета 12 мая 2015 г.

Источник: сайт института философии РАН