В предыдущих фрагментах воспоминаний я уже писал о том, что меня избрали в Академию наук довольно давно: членом-корреспондентом в 1990 году, еще при СССР, академиком в 2000 году. Но до 2008 года моя деятельность в академии ограничивалась участием в работе Отделения химии и наук о материалах. В ходе выборов руководства РАН 2008 года меня избрали членом Президиума РАН, и я начал посещать заседания Президиума, которые проходили почти каждую неделю по вторникам (точнее – три раза в месяц).

Эти заседания проходили так: львиная доля времени уходила на «научный вопрос», рекомендованный к рассмотрению одним из Отделений. Сначала следовал получасовой основной доклад по определенной научной тематике, потом шли вопросы членов Президиума докладчику (на что уходило минимум полчаса, часто больше), потом еще час-полтора выступали члены РАН (большинство из которых пришли на заседание по просьбе докладчика). Обычно в повестке дня стояло еще около десяти организационных вопросов, но они все носили формальный характер – утверждение решений о присуждении премий, о назначении председателей научных советов, главных редакторов журналов и т.д. То есть заседания представляли собой просто научные семинары, никаких вопросов, касающихся проблемных аспектов деятельности академии, на них не рассматривалось.

Мне стало интересно понять, а где же в академии рассматриваются существующие проблемы и как по ним принимаются решения, в частности — по организации научных исследований в системе институтов РАН. Ведь было понятно, что тут многое можно было бы изменить к лучшему. Я спрашивал об этом более опытных коллег и вскоре убедился, что и на уровне руководства никаких особых решений по изменению сложившейся ситуации не предпринимается. Главенствовал чисто формальный подход и все двигалось «по накатанной колее». А все вопросы, которые касались назначения на должности, распределения финансирования и иных благ, в основном решались исходя из устоявшейся академической табели о рангах, а не из интересов существа дела.

Такая ситуация вызывала у меня внутренний протест, поскольку не способствовала улучшению состояния дел в академическом секторе науки. Я понимал, что ее можно изменить, только если руководство РАН обновится, в частности, если академию возглавит новый президент. Уже в 2008 году выборы Президента РАН прошли на конкурентной основе: соперниками Ю.С. Осипову были В.Е. Фортов и В.А. Черешнев. На 2013 год были назначены новые выборы, и я решил занять активную позицию, поддержав кандидатуру Владимира Евгеньевича Фортова. Его, безусловно, можно отнести к выдающимся ученым, и мне нравилась его нацеленность на реформы в РАН. По существовавшему тогда положению, выдвигать кандидатуры Президента РАН могли только бюро Отделений, поэтому, как только появилась такая возможность, я выдвинул кандидатуру Владимира Евгеньевича для рассмотрения на бюро Отделения химии и наук о материалах.

Другим кандидатом, которого выдвинули члены нашего Отделения, был академик Евгений Николаевич Каблов. На заседании бюро состоялось острое обсуждение кандидатур. В итоге при тайном голосовании с небольшим перевесом была выдвинута кандидатура В.Е. Фортова. Его поддержали бюро еще нескольких Отделений РАН, другие Отделения выдвинули кандидатуры Жореса Ивановича Алферова и Александра Дмитриевича Некипелова. До последнего момента было неясно, будет ли баллотироваться на новый срок Юрий Сергеевич Осипов, но он в итоге снял свою кандидатуру.

По действующему тогда положению о выборах Президента РАН, следующим шагом было рассмотрение выдвинутых кандидатур на Президиуме РАН, который должен был вынести свою рекомендацию. На заседании Президиума я произнес речь в поддержку В.Е. Фортова и получил в ответ несколько раздраженных реплик от Ю.С. Осипова, который явно не поддерживал кандидатуру Владимира Евгеньевича. Думаю, что дело было также в том, что незадолго до этого заседания я был избран председателем Совета по науке при Минобрнауки, что могло быть воспринято как «предательство интересов академии». Тем не менее Президиум РАН тогда поддержал кандидатуру Фортова, а на последовавшем за ним Общем собрании Владимир Евгеньевич был избран Президентом РАН.

Я тогда не предполагал быть активно вовлеченным в организационную деятельность академии, поскольку у меня было много работы в ректорате МГУ и в Совете по науке при Минобрнауки, который в то время готовился к своему первому заседанию. Однако последующие бурные события заставили меня вернуться к проблематике, связанной с РАН.

27 июня 2013 года я участвовал в научной конференции в Санкт-Петербурге. О рассмотрении Правительством вопроса о реформе РАН я узнал из телефонного звонка от человека, который непосредственно взаимодействовал с Д.В. Ливановым, когда занимал высокий пост в Минобрнауки. Он сказал примерно следующее: «Сегодня на Правительстве объявлено о важных преобразованиях в научной сфере. Я понимаю, какие эмоции это у Вас вызовет. Но я хочу, чтобы Вы знали – это сделали не мы». Я тогда еще не знал о чем идет речь и ответил, что я пока не в курсе, смогу внимательно посмотреть после окончания заседания конференции.

После этого со мной стали связываться члены Совета по науке и описывать ту кардинальную ломку, которой предполагается подвергнуть научную сферу. Я напомню, что в Совет по науке были приглашены, в основном, ведущие ученые относительно молодого возраста (по академическим меркам) с мировой известностью. В этой референтной группе предлагаемые Правительством меры вызвали практически единогласное возмущение. Сразу же возникла идея, чтобы Совет по науке немедленно прореагировал. Эти голоса зазвучали еще громче, когда по телевидению был показан сюжет с заседания Президиума РАН, который был собран в тот же день. В этом сюжете члены Президиума смиренно высказывались в том смысле, что «ну что же, попробуем теперь жить по этим новым правилам». Но мои коллеги по Совету по науке явно не хотели жить по этим правилам.

Когда я вечером вернулся в номер гостиницы, члены Совета уже полностью созрели до того, чтобы выпустить заявление по поводу происходящих событий. Все находились онлайн в достаточно взбудораженном состоянии. Мы быстро составили первую версию короткого заявления, затем начали вносить правки, после чего я поставил заявление на голосование. Несмотря на то, что уже была глубокая ночь, большинство голосов членов Совета набралось достаточно быстро и около половины третьего ночи я разослал его в СМИ. Там, по-видимому, тоже не спали и уже ближе к утру наше заявление было опубликовано. Вот его текст:

В связи с появившимися в средствах массовой информации сообщениями об одобрении правительством РФ проекта закона «О Российской академии наук, реорганизации государственных академий наук и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» и его скором вынесении на рассмотрение Государственной думы Совет по науке МОН считает необходимым заявить следующее.

Мы считаем неправильным, что закон, коренным образом меняющий систему организации науки в Российской Федерации, готовился и рассматривался без обсуждения с научной общественностью. Совет по науке, созданный Министерством образования и науки для консультаций с представителями научного сообщества, не только не привлекался для обсуждения проекта этого закона, но даже не был проинформирован о его существовании. О существовании проекта не были информированы и сами подвергающиеся коренной реорганизации Академии.

Считаем необходимым проведение обсуждения этого проекта научным сообществом и, в частности, привлечение к его подготовке Российской академии наук и других государственных академий. Считаем возможным вынесение проекта этого закона на рассмотрение правительства РФ и Государственной думы только после проведения такого обсуждения.

На следующий день, 28 июня, мне позвонили несколько членов Президиума РАН с благодарностью за то, что мы выпустили такое заявление. Как вежливый человек, я не стал спрашивать, почему собравшийся накануне Президиум такого заявления не сделал, предоставив эту миссию «предателям интересов РАН» из Совета по науке. Надо сказать, что в этот день стали выступать и научные коллективы институтов РАН, а также профсоюз работников РАН, причем их голос день ото дня звучал все громче.

В этот день к нам присоединился и Общественный совет при Минобрнауки и мы стали готовить совместное заявление, уже по результатам знакомства с текстом предлагаемых документов. Это заявление было выпущено в воскресенье, 30 июня:

Мы старались и в дальнейшем получить поддержку в Общественном совете, его «научная часть» нас, безусловно, поддерживала, но раскачать «образовательную часть», которая состояла в основном из учителей, оказалось непросто. По сайту https://sovet-po-nauke.ru/ можно проследить историю заявлений Совета по науке летом 2013 года, только немногие из них выпущены совместно с Общественным советом.

Ситуация накалялась. В понедельник, 1 июля, мне позвонил Д.В. Ливанов и попросил подъехать в министерство. Состоялся непростой разговор. Аргументы Дмитрия Викторовича были примерно такие: «Вы же призывали к переменам в РАН, и вот они происходят». На что я заметил, что я призывал к реформам, но вовсе не таким; объявленные изменения – это лекарство, которое хуже самой болезни.

Затем со стороны министра были и аргументы «кнута», и аргументы «пряника», но я твердо сформулировал то, о чем неоднократно говорил и в дальнейшем: я согласился возглавить Совет по науке не потому, что мне лично что-то надо, а для улучшения ситуации в российской науке. И в рамках этой деятельности базовой ценностью для меня является возможность говорить то, что думаю. Насколько я успел почувствовать, такая же мотивировка у большинства членов Совета. Все они работают совершенно бескорыстно, исключительно из идейных соображений. Поэтому оказывать какое-либо давление на нас бесполезно. С другой стороны, я призвал Д.В. Ливанова в ближайшее время встретиться с членами Совета по науке и объясниться с ними. Ведь они в какой-то мере поверили министерству, согласившись войти в Совет.

Надо сказать, что после этого дополнительных попыток давления на Совет не было. Мы продолжали выпускать критические заявления о реформе РАН (они все сохранились на сайте Совета по науке), активно протестовали в СМИ. Следует отдать должное Д.В. Ливанову: через некоторое время он собрал членов Совета по науке и Общественного совета для откровенного непубличного разговора. Во время этого длинного разговора было высказано множество взаимных претензий. Министр признал, что он не является автором предложенного варианта реформы (впоследствии он не раз заявлял об этом публично). Но как госслужащий был обязан проводить его в жизнь. Он сказал, что с уважением относится к нашей принципиальной позиции, понимает, что «давить» на нас бесполезно. Но предлагает относиться к произошедшему как к обстоятельству непреодолимой силы и подумать, как должна быть организована научная жизнь в институтах РАН в новых условиях.

По итогам этого разговора члены Совета по науке обсудили ситуацию и приняли следующее решение: мы продолжаем участвовать в протестах против реформы РАН и одновременно готовим предложения на тот случай, если предлагаемые изменения все же будут законодательно закреплены. Остаток июля и август были посвящены разработке двух документов: модели функционирования научных институтов РАН в новых условиях и предложений по первоочередным мерам, необходимым для развития науки в России.

Эти документы были представлены 26 сентября 2013 года на совместном заседании Совета по науке и Общественного совета Минобрнауки.

В основе первого документа лежала идея сохранения коллегиальности и самоуправления научного сообщества при функционировании научных институтов РАН. Для этого предполагалось создать Научно-координационный совет ведущих ученых, который бы формировался на паритетных началах академией, научными коллективами институтов РАН, властью и наукоемким бизнесом. Было также представлено наше видение оптимальной структуры академического института. Второй документ содержал более общие предложения и касался не только академического сектора науки.

Обнародование этих документов вызвало противоречивую реакцию научного сообщества. Тогда еще были сильны иллюзии, что вывода институтов РАН из подчинения академии удастся избежать. А мы уже четко понимали, что институты РАН будут управляться отдельным федеральным органом исполнительной власти (впоследствии этот орган стал называться ФАНО). Мы получили свою порцию критики и обвинений в штрейкбрехерстве (не в первый и не в последний раз), но все же исходили из знаменитых слов из молитвы Нибура «Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого».

В данном случае мы настаивали, что ключевой пункт в наших предложениях – это создание Научно-координационного совета ведущих ученых, и стали в первоочередном порядке продвигать именно эту идею. В результате создание совета было предписано постановлением правительства, однако руководителем ФАНО был назначен М.М. Котюков, который до этого не работал в сфере науки. Михаил Михайлович не был знаком с принятой в науке культурой коллегиальности и не спешил создавать Научно-координационный совет. Через год мы его пригласили на заседание Совета по науке при министерстве и достаточно твердо напомнили, что уже пора бы это сделать. В результате НКС был создан, однако по моим наблюдениям он выполнял чисто декоративные функции.

Резюмируя описание истории с реформой РАН 2013 года, хотел бы отметить, что, с одной стороны, она привела к значительным изменениям в управлении научными институтами РАН. С другой стороны, эти изменения затронули только верхний управленческий эшелон, а научная жизнь внутри институтов, на уровне лабораторий практически не изменилась. Заявленная цель повышения эффективности научных исследований не была достигнута.

В 2018 году, в результате очередной реформы управления наукой ФАНО было ликвидировано, а академические институты оказались в ведении нового министерства науки и высшего образования. По моим наблюдениям, это привело к нарастанию противоречий на интерфейсе между научной и управленческой сферами. Данные противоречия имеют объективный характер и не зависят от конкретных персоналий по обе стороны от «искрящего контакта». Это не способствует эффективному развитию российской науки. Корни противоречий восходят к реформе РАН 2013 года. Преодоление и разрешение этих противоречий – задача ближайшего будущего.

Источник: личный блог А.Р. Хохлова, 25 октября 2020 г.

См. также: А.Р. Хохлов. Совет по науке. ТрВ Наука. № 22(316) за 2020 г.

Источник: сайт газеты «Поиск», 13 апреля 2018 г. (№ 15)

Приводим также некоторые отклики в СМИ:

Ученые и чиновники обменялись цитатами из Кафки

РАН и ФАНО в перепалке перешли на литературные образы

(сайт газеты «Коммерсант», 28 марта 2018 г.)

Как русский ученый ругался с русским чиновником и где была РАН?

Репортаж с конференции научных работников РАН

(сайт «Индикатор», 27 марта 2018 г.)

Редакция saveras.ru

Президент РАН: есть резон в образовании министерства науки

Напомним, что в октябре 2016 года на Общем собрании РАН состоялись выборы, после которых на Академию наук обрушилась серьезная критика за то, что туда избрали не только сильных, но и очень слабых ученых, чьих-то родственников или чиновников. В какой-то мере эта критика была справедлива, хотя многие члены Академии считали, что ситуация находилась в привычных рамках. Кажется, Фортов и его коллеги делали всё, чтобы заслужить лояльность отделений, не мешая и потворствуя всем их пожеланиям, и это впоследствии сыграло с ними злую шутку.

23 ноября 2016 года состоялось заседание Совета по науке, на котором президент РФ Владимир Путин резко раскритиковал Фортова за то, что в Академию были избраны государственные чиновники [1]. Когда на мартовском Общем собрании я спросила одного бывшего чиновника, пострадавшего от гнева президента страны, действительно ли было указание Путина не идти на выборы, он сказал, что не может обсуждать документ для служебного пользования. Но дал понять, что такой документ действительно был, но что он для себя счел членство в РАН более важным, чем работа госчиновника.

В целом по ходу заседания Совета по науке стало ясно, что президент РФ очень болезненно воспринял вероятное ослушание чиновников, это наложилось на его растущее недовольство деятельностью академиков и самого Фортова и, возможно, окончательно решило судьбу если не всей Академии, то главы РАН, что, однако, в тот момент мало кто понял.

С конца декабря началось обсуждение кандидатур на пост президента РАН, и некоторое время единственным кандидатом оставался Владимир Фортов. Его поддержали почти все отделения РАН. На это команда помощника президента РФ, бывшего министра образования и науки Андрея Фурсенко, видимо, не могла смотреть спокойно, потому что Фортов занял определенно негативную позицию относительно «реформы» 2013 года, которую проводила власть в отношении Академии наук. Главный смысл этой реформы — поставить деятельность ученых под полный контроль чиновников. Говорят, что именно Фурсенко был одним из главных координаторов тех перемен. Кроме того, высшие чиновники считали, что руководство Академии наук не совершает необходимых шагов по реформированию РАН и противится тому, что предпринимает руководство страны в сфере науки.

В конце января к Андрею Фурсенко были приглашены четверо академиков: физик Владислав Панченко, биолог Александр Макаров, экономист Александр Дынкин и астроном Юрий Балега. Всем им было предложено выдвигать свои кандидатуры в президенты РАН. Балега отказался и сразу после встречи рассказал об этом В. Фортову, и его более не рассматривали как полезного для поставленной цели кандидата. Осторожный Дынкин сказал, что поддержит Панченко, протеже Евгения Велихова и Михаила Ковальчука.

Академик РАН, эксперт в области материаловедения Евгений Каблов проявил инициативу, баллотировался по трем отделениям, но нигде не прошел. Самая острая борьба развернулась на Отделении химии и наук о материалах. Там он набрал всего на один голос меньше Фортова. Голосование состоялось 2 февраля 2017 года и стало переломным моментом. Есть мнение, что если бы в дополнение к Панченко и Макарову был еще и Каблов, то у оппонентов Фортова был шанс. В итоге в последнюю неделю подачи документов только Владислав Панченко и Александр Макаров успели «запрыгнуть» в поезд, едущий на выборы в президенты РАН.

Директору Института молекулярной биологии им. В. А. Энгельгардта РАН Александру Макарову пришлось баллотироваться не от биологов, а от Отделения медицинских наук, так как биологи уже поддержали Фортова. Председателя Совета РФФИ Панченко выдвинуло его родное Отделение нано- и информационных технологий и Отделение глобальных проблем и международных отношений, академиком-секретарем которого является Александр Дынкин.

Панченко, Макаров и поддержавшие их коллеги тут же стали беспокоить Президиум РАН жалобами и сомнениями в процедуре выборов в президенты РАН. Итогом стало Постановление Президиума РАН от 21 февраля 2017 года об изменении повестки дня Общего собрания РАН. На этом же заседании Президиума по Положению о выборах состоялось тайное голосование, где Фортов получил явное большинство: 43 члена Президиума проголосовали за Фортова, по 5 человек — за Панченко и Макарова. Именно фамилия Фортова должна была быть включена в бюллетень для тайного голосования на Общем собрании РАН под первым номером

Все эти события, видимо, и стали последними в цепочке тех, что заставили команду Андрея Фурсенко действовать. 14 марта должна была состояться пресс-конференция генерального директора РНФ Александра Хлунова, но внезапно она была отменена. На следующий день, во вторник, состоялась встреча Владимира Путина с Андреем Фурсенко и Александром Хлуновым. Согласно официальным сообщениям [2], она была посвящена обсуждению дальнейшей реализации программы мегагрантов и грантов для молодых ученых на проведение научных исследований.

Вплоть до четверга ситуация оставалась внешне спокойной, Фортов и его коллеги готовили Общее собрание РАН, просили тех или иных спикеров подготовить выступления.

Кроме того, по крайней мере один из кандидатов — Владислав Панченко — в четверг, 16 марта, просил коллег по РАН прислать предложения и дополнения к его предывыборной программе. Но в пятницу, 17 марта, привычный ритм был сломан. Рассказывают, что рано утром президент РАН долго прогуливался с каким-то чиновником, потом его на машине увезли в Кремль. Через несколько часов он вернулся, и друзья Владимира Евгеньевича узнали, что состоялась его встреча с президентом РФ Владимиром Путиным, тот отказал Фортову в доверии и потребовал перенесения выборов. Фортов рассказал об этом, в частности, академику РАН Владимиру Захарову, и тот сообщил об этом в Клубе «1 июля». Члены Клуба передали эту информацию журналистам. Научный журналист Ольга Орлова написала об этом в своем «Фейсбуке». Тут же пошли перепосты в соцсетях и публикации в СМИ с сообщениями со ссылками на блоги и официальными опровержениями. Окружение Фортова «стояло на ушах» от постоянного напряжения в попытке отстоять какие-то позиции.

В воскресенье, 19 марта, состоялась итоговая встреча трех кандидатов, на которой шло обсуждение, в каком порядке они будут снимать свои кандидатуры на Общем собрании и что будут говорить. Сама постановка вопроса говорит о низком уровне доверия между сторонами. Рассказывают, что в этих переговорах непосредственно участвовал глава президентской администрации Антон Вайно.

Есть сведения, что еще до утра 20 марта не было ясно, сдалась ли «крепость Фортова» или нет и как поведет себя Владимир Евгеньевич. Разумеется, принципиальное решение уже состоялось в пятницу и Фортов его принял, но какие-то детали обсуждались вплоть до утра Общего собрания. По одной из версий, в качестве аргумента для давления была использована угроза уголовного преследования за нарушения в хозяйственной деятельности Института теплофизики экстремальных состояний РАН. «Ему могли предъявить обвинение, — сказал мне один из членов РАН. — Но его бы всё равно не посадили». Также говорят о том, что Фортову пригрозили тем, что учредитель распустит РАН как государственное бюджетное учреждение, и президент РАН на это ответил, что он об этом и помыслить не может и снимает свою кандидатуру. Так или иначе, Владимир Евгеньевич давлению уступил. «Он не должен был поддаваться на шантаж», — говорят одни члены РАН. «Любой бы на его месте не выдержал», — считают другие. Но есть основания полагать, что давление высших госчиновников на президента РАН было беспрецедентным.

Накануне, 19 марта, состоялось заседание Клуба «1 июля», в котором принял участие член Президиума РАН Геннадий Месяц и несколько других членов Президиума. На заседании его участники решили, что надо инициировать выборы Президиума РАН в старом составе, так как иначе Академия после 27 марта останется без руководства. По мнению членов Клуба, это вовсе не противоречило Уставу Академии: предложение о составе Президиума должен был вносить действующий президент (устав не оговаривает, что он должен быть вновь избранным), каким в тот момент оставался Фортов, процедура же продления полномочий Уставом не предусмотрена. Это предложение по телефону поддержал и главный ученый секретарь М. А. Пальцев, и большинство академиков-секретарей отделений. Выступить с таким предложением было поручено член-корру РАН Аскольду Иванчику.

20 марта, накануне начала Общего собрания он подошел к Фортову, с ним рядом уже сидел вице-премьер Аркадий Дворкович. Иванчик изложил ему суть своего предложения, попросив слова во время собрания. Фортов сказал, что с такой инициативой выступать не надо и он никого в Президиум предлагать не будет. Эмоции президента РАН били через край. «Вы мне нож вставляете», — сказал он Аскольду Иванчику. Сидевший рядом Дворкович слушал всё это с улыбкой. Незадолго перед тем Фортов столь же эмоциально отказал в той же просьбе акад. В. А. Рубакову.

Заседание началось, и далее, как и было решено накануне, кандидаты выступили в алфавитном порядке и один за другим сняли свои кандидатуры с выборов. У Макарова и Панченко члены Общего собрания попросили аргументацию, но те отвечать не стали. Один Фортов отметил, что необходимо время, чтобы устранить «нестыковки и неточности» в процедуре выборов, на которые указала «инициативная группа товарищей».

Очень странным, выбивающимся из общей атмосферы поддержки Фортова стало выступление вице-президента РАН Ивана Дедова. Он обрушился с резкой критикой на Президиум РАН, отметив, что тот почти ничего не делает. Между тем его коллеги по Президиуму заметили, что сам Иван Иванович посетил от силы пять из более ста прошедших заседаний. Появилась версия, что именно Дедов (1941 г. р.), бывший глава РАМН, может стать будущим президентом РАН, но ей противоречит тот факт, что ему 76 лет, а по уставу предельный возраст для главы Академии — 75 лет.

До начала Общего собрания я спросила у вице-президента РАН Валерия Козлова, правда ли, что он станет и. о. президента РАН. Тот сказал, что впервые от меня об этом слышит, но потом заметил: «Давайте дождемся официальных новостей». Его коллеги накануне говорили, что Козлов отказывался от поста и даже в день Общего собрания пытался снять с себя это бремя. «Президент потребовал восстановить вертикаль власти», — сказал мне один крупный академический чиновник сразу после Общего собрания РАН. Он был очень доволен тем, что собрание закончилось так быстро и довольно гладко и удалось сохранить управляемость таким большим залом. Возможно, если бы участники Общего собрания узнали, что у власти есть планы кардинально изменить систему выборов президента РАН, то обсуждение было бы более горячим и его итог был бы не столь ясен.

22 марта Владимир Фортов подписал распоряжение Президиума РАН, согласно которому исполнение обязанностей президента Российской академии наук сроком на шесть месяцев (до 28 сентября 2017 года) возложено на вице-президента РАН академика Валерия Козлова.

23 марта премьер-министр Дмитрий Медведев подписал распоряжение об освобождении В. Е. Фортова «от должности президента Российской академии наук 23 марта 2017 года по его просьбе». В этом документе также выражается согласие с предложением Фортова о возложении обязанностей президента РАН на вице-президента РАН В. В. Козлова с 24 марта 2017 года [3].

22 марта Владимир Фортов также подписал распоряжение, согласно которому в соответствии с решением Общего собрания членов РАН продляются полномочия Президиума РАН, вице-президентов РАН и главного ученого секретаря Президиума РАН «на период до проведения новых выборов руководства РАН в установленном порядке». К настоящему моменту неизвестно, пройдут ли выборы президента РАН через восемь месяцев по несколько обновленной процедуре, или же руководство страны решит ввести ту самую вертикаль власти, которая уже введена в других государственных институтах. Сохранит ли Академия наук самоуправление, или же интрига нескольких академиков и команды Андрея Фурсенко сделает РАН полностью управляемым институтом покажет время.

Наталия Демина

Источник: сайт газеты»Троицкий вариант», 28 марта 2017 г.

Интересует ли нас, прежде всего, то, что глава государства скажет специально на всю широкую аудиторию? Или важнее присмотреться и прислушаться к тому, что этот же президент уже сказал (вкупе с тем, что сделал и планирует делать далее) на аудиторию более узкую? Да еще и если до широкой аудитории из всего мероприятия был доведен и даже широко распропагандирован лишь один эпизод, судя по всему, тщательно спланированный и преподнесенный как публичная порка строгим начальником явно провинившихся подчиненных?

Высокая стратегия и низкая провокация

Что у нас важные события?

Могло ли стать событием заседание Совета при президенте по науке и образованию, в ходе которого обсуждался проект Стратегии научно-технологического развития России?

Это если страна «встает с колен», а в современном мире, как известно, безусловно, главный двигатель развития — наука.

Но узнали ли граждане из наших основных, прежде всего, государственных СМИ что-то содержательное про эту стратегию? Нет.

Вместо этого событием в наших СМИ стал очередной «скандал вокруг РАН». Мол, наша Академия занимается неприкрытым лизоблюдством в отношении неких госчиновников — избирает их в академики. Причем, особо подчеркивалось, вопреки твердой позиции президента — вплоть до решительного изгнания последним всех отступников с госслужбы. И здесь же далее: численно РАН, оказывается, со времен СССР раздулась чуть ли не в три раза, да еще и, в том числе, за счет таких «академиков», как глава Чечни Рамзан Кадыров. В общем, из контекста следует недвусмысленно: лизоблюды и паразиты на нашей шее. Читай, не банки и корпорации, не «сбербанки» и страховщики, не «газпромы» и «роснефти», не управляющие компании в сфере ЖКХ и хозяева «платонов» сидят на нашей шее. Нет. Главные «паразиты» — академики.

Именно так это было подано — синхронизировано по основным подконтрольным власти теле- и радиоканалам.

Шито белыми нитками

Похоже, наши власти страшно спешат. Не для того ли, чтобы быстро-быстро что-то провернуть? И тогда тому нужно вбросить в массы идейное обоснование. Торопятся настолько, что свою провокацию сшили уж совсем, что называется, белыми нитками. Обоснованно полагая, что любые сомнения и возражения «забьют массой» — своим абсолютным господством в подконтрольных власти СМИ.

Судите сами:

— Если чиновники Управления делами президента и ФСБ не слушаются президента и баллотируются в академики, то скандал у кого? У академиков или у президента?

— если над научными учреждениями РАН поставлено финансово-риэлторское (это моя обоснованная, но все же субъективная оценка) ФАНО, спускающее вниз (в Академию) преимущественно финансово-хозяйственные критерии деятельности научных учреждений (в фундаментальной науке!), требующее привлечения на финансирование институтов внешних финансовых ресурсов, то стоит ли удивляться стремлению руководителей институтов как-то «подружиться» с околонаучными администраторами — чиновниками госведомств? И, главное, кто же такие условия создал? Кто, поставивший над Академией это самое ФАНО, фундаментальную науку и академическое сообщество в такие унизительные условия поставил?

— А кто же это так «раздул» РАН — может быть, это она сама так, да еще и вопреки воле строгого, но справедливого президента? Но все наоборот: прежняя высшая Академия была совершенно искусственно насильственно объединена на равных с академиями, ранее всегда позиционировавшимися ниже, отраслевыми — сельскохозяйственной и медицинской. Оттого и выросла вдруг численность. Но виноваты — академики?

— Наконец, в Российскую Академию наук Рамзана Кадырова никто никогда не избирал. Это не говорит о нем плохо или хорошо — просто не было такого факта. Но в период, когда все даже самые третьесортные чуть ли не техникумы провозгласили себя «университетами», а всякий хозяин лавки гордо именовался гендиректором, наплодилась и масса инициативных «академий», к РАН совершенно никакого отношения не имеющих. И мне, например, неоднократно предлагали стать «академиком» в таких, уж простите, самопальных «академиях», последний раз — в этом году. Вот в одну из таких «академий», наряду с Петриком и тому подобными, избрали и Рамзана Кадырова. Зачем он согласился быть членом такой «академии» — другой вопрос. Сам, наверное, не разобрался, далек от науки, а советники почему-то не подсказали. Но повторю главное: к РАН это все не имеет ни малейшего отношения. А метод прост: ведущий по популярному радио сам, может быть, не скажет, но обязательно зачитает «письмо слушателя» про «академика Кадырова». Таким образом, мутная вода сознательно создается такая, чтобы масса простых и далеких от науки наших сограждан была совершенно уверена в том, что Кадыров — академик РАН…

А был ли и впрямь скандал?

С точки зрения здравого смысла и «патриотического» позиционирования нынешней власти, тем не менее, скандал налицо. Но в чем подлинный скандал?

Например, выяснилось (специалисты и раньше это знали, но сейчас все могли убедиться воочию), что «отставленный» предшественник Ливанова Фурсенко не просто никуда не делся, но и явно «на коне». Так у Председателя Совета по науке и образованию, каковым является президент страны, два заместителя: советник президента Фурсенко и избранный президент РАН Фортов. Но чтобы в табели о рангах никто не вздумал сомневаться, над советом водрузили еще и некий Президиум, во главе которого — неувядаемый Фурсенко.

Не скандал?

А помните знаменитое ельцинское «Не так сели!»? Это когда он Примакова решил заменить на Степашина. Так и на этом совещании рассадка — основа основ. Рядом с президентом — «отставленный» Фурсенко. А избранный всей Академией президент Российской Академии наук Фортов — где то там…

Не скандал?

А это ведь — всего лишь подтверждение неслучайности, последовательности действий. Напомню: после избрания нового президента РАН, несмотря на то, что не было ни каких-либо нарушений процедуры выборов, ни возражений со стороны проигравших выборы соперников, тем не менее, президент страны несколько месяцев не утверждал нового президента РАН, а утвердил лишь в день первого чтения в Думе закона о … ликвидации РАН — именно такая исходная формулировка содержалась в законопроекте.

И растянули процедуру во времени (не ликвидировали РАН сразу, а решили «реорганизовывать» — уничтожать постепенно), насколько я понимаю, лишь по одной причине: уж очень неприличный получился международный резонанс — целая группа признанных во всем мире ученых из разных стран мира подписали письмо протеста…

А доля госрасходов из бюджета на науку от общих расходов (или от ВВП) — не скандал? Несколько раз президент повторял на заседании, что важно не допустить снижения доли ВВП, расходуемой на науку. Но о чем речь?

А лишь о том, чтобы не упасть со своего нынешнего места в четвертом (!) десятке стран мира, наверное, в пятый или шестой десяток. Подчеркиваю: не по абсолютному объему ассигнований (тут все объяснимо — по одежке протягивай ножки), но по доле этих расходов от всего ВВП. То есть, по не декларируемой, но реальной степени приоритетности развития науки для власти. Притом, что страны, находящиеся выше или даже значительно выше нас в этом рейтинге (такие как Венгрия, Эстония, Словения, Португалия и др.) вовсе не вынуждены и не собираются бросать какой-либо вызов США и НАТО…

И весь этот большой, растянутый во времени скандал — отнюдь не с Академией, а с нашими властями, похоже, решившими во что бы то ни стало, ни мытьем, так катанием, но нашу науку добить.

Куда сейчас так спешат?

Напомню: после «реорганизации» РАН, т.е. ее фактического подчинения финансово-риэлторскому (субъективная оценка) ФАНО, был объявлен мораторий на дальнейшие преобразования — манипуляции (прогнозирую — махинации) с недвижимостью РАН. Мораторий не по доброте сердечной или, тем более, заботе о науке, но исключительно на период проведения надлежащего учета, межевания земель и прочей формальной регистрации имущества РАН. Так вот именно сейчас этот мораторий истекает.

Наивный вопрос: не к истечению ли моратория на манипуляции (повторю: прогнозирую — махинации) с недвижимостью РАН и была приурочена провокация, призванная опорочить Академию в глазах широких масс наших сограждан?

Под чью дудку пляски?

В понедельник 28 ноября состоялось очередное заседание «Зиновьевского клуба» при МИА «Россия сегодня». Тема: «Президент США избран — что дальше?». Так вот: один из участников, не разделяя необоснованно восторженные надежды части российских политологов на Трампа, высказал уж совсем крамольную мысль. Цитирую неточно, примерно: «Какая разница, если нет собственного проекта развития? Раньше наши власти были под клинтоновско-обамовской командой, теперь будут под трамповской. Работать будут в любом случае — не в интересах развития России».

Лоялистско-верноподданические оппоненты тут же, конечно, возразили: мол, проект есть… Хотя где он (где-то «у государства») и в чем выражается, похоже, сами же и запутались. Да и сам выступавший подразумевал, разумеется, не все власти до самой верхушки (клуб, все-таки, при официозном информагентстве), а так называемый «экономический блок».

Ну, допустим.

Но кто и под чью же еще, если не под американский дудку, задался целью и успешно реализует план уничтожения трехсотлетней Российской Академии наук?

Очевидный заказчик

Стоит пояснить: Клинтоны и Обама у власти в США или Трампы, но в развитии где бы то ни было (тем более, вне союзников по НАТО) настоящей науки, способной конкурировать с американской, в США не заинтересован никто. И, кстати, пожалуйста, без спекуляций: мол, мировая наука — едина. Как только те или иные результаты фундаментальных исследований получают прикладное применение такое, что могут стать козырной картой в конкуренции экономической и/или военной, так сразу же результаты исследований засекречиваются. Ярчайший пример из истории прошедшего 20 века — все, что связано с использованием атомной энергии.

Так, пожалуйста, внимание: в этой стратегически важной составляющей национального развития в мире ни за прошедший без малого век, ни, тем более, теперь, со сменой Клинтонов-Обамы на Трампа, абсолютно ничего не меняется.

Дважды внимание: страна (наша страна!), пусть и имеющая сколь угодно мощный ракетно-ядерный потенциал, доставшийся в наследство от предшественника (СССР), но не сохраняющая (тем более, уничтожающая) собственную фундаментальную науку, в долгосрочной перспективе не может иметь никаких перспектив серьезного противодействия внешним угрозам, защиты своего суверенитета и территориальной целостности, благополучия и самой жизни граждан.

Что в отчете перед «американскими советами по международному образованию»?

Некоторые, к сожалению, с моей точки зрения, несколько близорукие оппоненты обвиняют наши власти в том, что у них вообще нет никакой стратегии. Но так ли это? Мне-то представляется, что стратегия есть, и она весьма последовательно реализуется. Вот только чья это стратегия — наша ли, в наших ли национальных интересах?

Судите сами.

В далеком 2010-м году была опубликована совместная статья против РАН Ливанова с Гуриевым (ныне беглым) — тогда ректором Российской экономической школы, выпускной которой в 2009-м посетил сам Президент США Обама. Примерно одновременно, точнее, 5 мая 2010 года в «Коммерсанте» было опубликовано интервью с Тимотти О’Коннором, в прошлом возглавлявшим программы некоммерческой организации «Американские советы по международному образованию», а в тот момент — проректором по образования МИСиС (где ректором был Ливанов).

Так о чем в далеком 2010-м мечтали «Американские советы по международному образованию»?

Например, упразднить у нас специалитет и ввести бакалавриат и магистратуру. Ныне, в 2016-м, российские власти с гордостью могут отрапортовать: выполнено!

О дальнейшем развитии ЕГЭ — тоже выполнено, внедрено повсеместно.

И главное — прямая речь, вынесенная в заголовок интервью: «Если бы я был царем и богом, я бы упразднил Академию наук».

Ныне Заказчик недоволен и вправе предъявить претензии: что же это вы, российские власти, так медлите?

Источник: СвободнаяПресса, 30 ноября 2016 года

См. далее (часть первая):

(оглавление)

1. «Мы помним, как все начиналось…». Разгром академий наук

2. Ученые боролись и разрабатывали альтернативы

3. Что оказалось приемлемым в реформах РАН

4. Основные направления реформ сегодня

4.1. Слияния и поглощения (реструктуризация сети НИУ)

4.2. Отбор наиболее сильных, «лидирующих» организаций и передача им до 75% финансирования

4.3. «Эффективный контракт» – хотели как лучше, а получилось, как всегда

4.4. Погоня за публикациями в журналах, индексируемых в РИНЦ, и планирование числа публикаций

4.5. Фактическое неповышение зарплаты и снижение финансирования академической науки

См. далее (часть вторая):

5. «Чужие на этом празднике жизни»

6. Свежие веяния

7. Что день грядущий нам готовит…?

8. Основные черты «реформ»

9. Еще раз о причинах «реформ»

10. Что могло бы предпринять научное сообщество для изменения ситуации

11. Роль профсоюзов – огромна, организационная деятельность – пока почти не заметна

12. Конгресс работников образования, науки и культуры КРОН-3 и его решения

Автор: Давид Беркович Эпштейн – главный научный сотрудник Северо-Западного научно-исследовательского института экономики и организации сельского хозяйства (СЗ НИЭСХ) Российской академии сельскохозяйственных наук, профессор, доктор экономических наук, выпускник Математико-механического факультета ЛГУ 1968 года

Источник: сайт журнала «Свободная мысль», № 3 (август 2016 г.), части первая и вторая

Почему в Академии наук считают нынешнюю ситуацию тревожной и что ученые предлагают для ее изменения к лучшему, в интервью РИА Новости рассказал заместитель президента РАН Владимир Иванов.

— Владимир Викторович, летом нынешнего года появилось несколько информационных поводов, связанных с состоянием российской науки, это и письмо сотрудников РАН президенту страны с критикой действий Федерального агентства научных организаций (ФАНО), и даваемые учеными негативные оценки хода обсуждения стратегии научно-технологического развития России, и сообщения о якобы грядущем сокращении числа ученых, предлагаемом ФАНО. Что означают все эти события? О каких существующих тенденциях в российской науке и системе ее управления они говорят?

— В сентябре исполняется три года со дня принятия федерального закона №253 «О Российской академии наук…», в соответствии с которым была проведена кардинальная трансформация РАН. Основная идея изменений, как декларировали их инициаторы, заключалась в том, что ученые будут заниматься наукой, а хозяйственники — управлением имуществом. Законом переходный период был определен в три года, и пора подводить итоги. А они, с точки зрения ученых, неутешительны.

Если говорить коротко, то, по нашему мнению, декларируемые цели не достигнуты. Более того, три года ушло на выстраивание новой системы управления, организационную перестройку. Фактически напрасно потрачены и время, и ресурсы, которые могли бы найти лучшее применение, если бы были направлены на развитие научных исследований. Подробно ситуация в академическом секторе науки изложена в специальном докладе РАН президенту Российской Федерации и в правительство страны.

С другой стороны, очевидно, что к старой системе возврата быть не может, по крайней мере в ближайшее время. Поэтому сейчас необходимо принятие управленческих решений, которые смогли бы если не остановить, то хотя бы затормозить негативные процессы в фундаментальной науке.

— На общем собрании РАН, прошедшем весной нынешнего года, премьер-министр РФ Дмитрий Медведев, касаясь проблемы вмешательства ФАНО в процесс управления чисто научными работами, сказал, что «ФАНО должно работать для РАН, а не РАН для ФАНО». Что изменилось после этого?

— Надо сказать, что Дмитрий Анатольевич Медведев уже не первый раз говорил на эту тему. Тем не менее ситуация не меняется. Более того, ФАНО предъявляет все больше претензий на управление собственно научными исследованиями, формирование научной политики, что этому агентству не положено ни по статусу, ни по закону. Это уже вопрос исполнительской дисциплины.

Но здесь есть еще одна проблема, которая создана законом о РАН. Дело в том, что ФАНО является федеральным органом исполнительной власти, а РАН — федеральным бюджетным учреждением, таким же, как вузы, больницы и так далее. Очевидно, что административный ресурс ФАНО несопоставим с возможностями РАН. Трудно предположить, чтобы правительственная структура взяла на себя труд по обслуживанию всего лишь одного бюджетного учреждения.

— Означает ли открытое письмо ученых президенту страны, что, по их мнению, правительство в части, ответственной за науку, не может эффективно влиять на ситуацию с реформой РАН?

— Да, складывается впечатление, что ситуация с наукой, не только с реформой РАН, вышла из-под контроля. Созданная громоздкая и неповоротливая система управления, не обеспеченная к тому же квалифицированными управленческими кадрами, явно не справляется с задачей развития науки и образования. Достаточно посмотреть, как выполняются майские (2012 года) указы президента России в части, касающейся науки, или проанализировать результаты выполнения стратегических документов.

Формат открытого письма выбран тоже не случайно. Дело в том, что чиновники, ответственные за ход реформ, не давали объективной картины реального положения дел, формировали неверное представление в глазах общества о ситуации в науке и образовании, а кроме того, отказывались от конструктивного диалога с РАН. В такой ситуации это было разумное решение.

— На каком этапе зависают предложения РАН об улучшении ситуации с идущими преобразованиями, в том числе с реорганизацией сети научных институтов?

— На этот вопрос трудно ответить, поскольку вся цепочка подготовки и принятия решений в научно-образовательной сфере сложна и непрозрачна. Академия наук неоднократно обращалась к руководству страны с предложениями по улучшению ситуации. Не было случая, чтобы президент или председатель правительства, его заместители оставили их без внимания, не дали конкретных поручений. Но на более низких уровнях все тонуло в казуистике и бюрократических отписках. По-видимому, ответ надо искать в органах госвласти, ответственных за формирование и реализацию научной политики.

Что же касается реструктуризации сети научных организаций, то в ее основу положен принцип сокращения числа бюджетополучателей. При этом в стороне остаются вопросы нового научного качества. По сути, под давлением ФАНО происходит объединение научных организаций, зачастую не имеющих общих научных интересов. Это мина замедленного действия, которая с высокой степенью вероятности приведет к сжатию фронта научных исследований и грозит утратой перспективных научных направлений. Реструктуризация должна идти естественным путем, исходя из перспективных направлений исследований, конкретных научных задач. Сейчас же складывается впечатление, что главная задача — это экономия бюджетных средств. Но, как известно, скупой платит дважды.

— А насколько рационально в такой ситуации расходуются выделяемые средства?

— Пока еще РАН обеспечивает системное проведение фундаментальных научных исследований в рамках специальной программы государственных академий наук. Минобрнауки уже предпринимало несколько попыток взять эту программу под свой контроль, но летом прошлого года президент России Владимир Путин дал указание сохранить действующую систему управления до 2020 года.

Однако отделение научно-исследовательских институтов от РАН значительно снижает эффективность системы управления и расходования, прямо скажем, весьма скромных средств.

Кроме того, в последнее время наблюдается искусственное сокращение финансирования академических исследований за счет увеличения финансирования вузов. Согласно 253-му закону, эти действия Минобрнауки обязана согласовывать с РАН, так как РАН не только принимает участие в разработке научно-технической политики, но и осуществляет научно-методическое руководство всеми высшими учебными заведениями. Но и эти положения закона чиновники игнорируют. Тем самым нарушается системность проведения фундаментальных исследований и нерациональность расходования средств. Это наглядно иллюстрируется, например, планами по созданию в Высшей школе экономики физических подразделений в то время, как профильные академические институты ожидают дальнейшего сокращения финансирования.

При сохранении этого подхода в перспективе следует ожидать распада системы фундаментальных исследований на отдельные частные проекты и задачи.

— В последнее время все чаще можно слышать заявления руководителей российских оборонных предприятий, конструкторских бюро о том, что нынешний ход реформы РАН может иметь серьезные негативные последствия с точки зрения обеспечения национальной безопасности страны. Что можно сказать на этот счет?

— Новые виды вооружений разрабатываются, исходя из комплексного системного анализа и прогноза геополитической обстановки, задела фундаментальной науки и перспектив его использования для разработки современных технологий и образцов продукции. В отсутствие собственных результатов фундаментальных исследований оборонный комплекс в перспективе будет отрезан от передовых технологий.

Есть и еще одна проблема — РАН, кроме познавательной, несла еще и просветительские функции. Теперь же это пространство стало свободнее и в него хлынули представители «альтернативной науки». Чего только сейчас не узнаешь нового: от вечного двигателя до инопланетян и потусторонних явлений. А это уже прямой путь к снижению интеллектуального потенциала нации. В такой ситуации никаких новых вооружений не создашь.

— Что по мнению РАН надо делать прямо сейчас, чтобы отрицательные составляющие хода реформы не приняли необратимый характер?

— Это зависит от стратегических целей государства. Если ставить задачу обеспечения технологического суверенитета нашей страны и вхождения России в число стран-технологических лидеров, то необходимо прежде всего признать фундаментальную науку системообразующим институтом государства, обеспечивающим получение новых знаний для выработки стратегических решений, создания новых технологий, перспективных образцов продукции, а также для формирования новых рынков.

Это потребует и изменения системы управления научно-технологическим комплексом. Здесь уместно будет вспомнить, что в середине 90-х годов ситуация в науке также была близка к катастрофе. Тогда президент страны упразднил Миннауки и ввел должность вице-премьера по науке и технологиям, при котором был создан аппарат, получивший название Государственный комитет Российской Федерации по науке и технологиям (ГКНТ России).

На должность вице-премьера был назначен нынешний президент РАН академик Владимир Фортов. За время существования ГКНТ ситуация была качественно исправлена. Прежде всего удалось существенно увеличить финансирование науки. К сожалению, эта система просуществовала недолго, меньше двух лет. Может быть, имеет смысл вернуться к такой системе управления.

Что касается РАН, то она должна быть восстановлена как научная организация, отвечающая за развитие фундаментальных исследований в стране. Это, в общем-то, следует из 253-го закона, но на практике не реализуется. И кроме того, решения по финансированию научных исследований, по кадровым вопросам, по имущественному комплексу, по материально-техническому обеспечению должны приниматься только по согласованию с РАН.

Это необходимые условия. Однако даже при их выполнении процесс возрождения науки займет достаточно длительное время.

Источник: РИА Новости

Фото: Максим Блинов/РИА «Новости»

 

Ситуация в научных организациях близка к критической и продолжает ухудшаться. Бюджетное финансирование науки сокращается, зарплатный фонд институтов сжимается, начались ползучие сокращения, нет денег на коммунальные услуги, возникает реальная угроза отключения электричества, не хватает денег на оплату налогов на имущество…

Кризис коснулся большинства сфер жизни, однако фундаментальная наука пострадала особенно сильно: из-за падения курса рубля основная часть современного (в первую очередь — дорогостоящего) оборудования и значительная часть необходимых реактивов и расходных материалов, которые производятся за рубежом, подорожали в два раза.

Участие в международных проектах и конференциях, подписка на необходимые научные журналы — все это сейчас в два раза дороже, чем два года назад.

 Есть и другая важная особенность, которую не учитывают чиновники, урезая расходы на науку. Фундаментальная наука — это интернациональная область деятельности, существует глобальный рынок научного труда. И если сложно представить себе массовый отток чиновников или сотрудников силовых ведомств за рубеж, то в науке «утечка мозгов» из стран, где условия для научной работы становятся все хуже, в страны, где для исследователей созданы нормальные условия, — естественный и непрерывный процесс.

Продолжение игнорирования особенностей науки обойдется нашей стране дорого. Чиновники и силовики, конечно, никуда не денутся, а талантливые молодые ученые поедут туда, где они могут рассчитывать на нормальные условия для работы и зарплату, а не только на призывы держаться и пожелания здоровья.

Впереди планеты всей?

Однако правительство считает, что в ситуации кризиса сокращать расходы необходимо, поскольку Россия тратит на науку слишком много. Апеллируя к данным 2014 года, когда бюджетные расходы на гражданскую науку достигли — в абсолютных величинах — максимального значения за новейшую историю России, чиновники утверждают, что по величине расходов государственного бюджета на исследования и разработки мы были на четвертом месте в мире (по паритету покупательной способности).

Вроде бы впечатляет, но в 2014 году по объему ВВП (по паритету покупательной способности) Россия находилась на пятом месте в мире. И доля расходов государства на исследования и разработки по отношению к ВВП (проводя сравнительный анализ «нагрузки на бюджет», имеет смысл смотреть на этот показатель) в России не рекордная.

Чиновники продолжают: в наиболее развитых странах мира две трети и более средств на исследования и разработки выделяется бизнесом, тогда как в России 70% средств на науку расходует государство. Тут есть изрядная доля лукавства, даже если говорить про расходы на науку в целом. В наиболее развитых странах мира существуют множество форм государственного стимулирования расходов бизнеса на исследования и разработки — фактически опосредованного финансирования науки со стороны государства — налоговые вычеты, налоговые кредиты и др.

Но обсуждение целесообразности высокой доли государственных расходов на науку логично только применительно к прикладным исследованиям и разработкам. Фундаментальная же наука и в наиболее экономически развитых странах была и остается сферой ответственности государства. В США три четверти расходов на исследования и разработки приходится на долю бизнеса, однако с финансированием фундаментальной науки картина совсем другая. По данным Национального научного фонда США, в последние годы доля средств бизнеса в финансировании фундаментальной науки не превышала 6%, а основную нагрузку (60%) нес федеральный бюджет США (остальное — средства штатов, университетов, некоммерческих организаций и т.д.). При этом расходы федерального бюджета США на фундаментальные научные исследования в этот период достигали 0,26% ВВП.

Статистика Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) дает общую картину по развитым странам. Данных отдельно по расходам государственного бюджета нет, но в подавляющем большинстве стран доля государства в финансировании исследований и разработок выше, чем в США, и доля государственного бюджета в финансировании фундаментальной науки заметно превышает 60%.

Тройка лидеров по расходам на фундаментальную науку в отношении к ВВП — Швейцария (0,9% ВВП), Южная Корея (0,76% ВВП) и Исландия (0,65% ВВП).

Россия с ее 0,18% ВВП (в т.ч. 0,17% ВВП — федеральный бюджет) в благополучном 2014 году отстает не только от наиболее развитых в научно-технологическом отношении стран Европы, таких как Франция (0,54% ВВП) или Нидерланды (0,56% ВВП), но и от Эстонии (0,37% ВВП), Португалии (0,28% ВВП), Испании (0,27% ВВП), Польши (0,23% ВВП).

Единственные две страны ОЭСР, которые отстают от нас по этому показателю, — это Чили (0,12% ВВП) и Мексика (0,11% ВВП). Но при сохранении нынешних тенденций у России хороший шанс выйти на их уровень уже в следующем году. Глядя на эти цифры, понимаешь, что речь идет не о катастрофически высокой нагрузке на российский бюджет, а об аномально низких расходах нашего государства на фундаментальную науку.

Что делать?

На VI съезде Профсоюза работников РАН было принято обращение к президенту России, в котором предлагается в ближайшие годы вывести финансирование фундаментальной науки из средств федерального бюджета на уровень 0,2% ВВП, а в среднесрочной перспективе увеличить его до 0,25% ВВП.

Где взять деньги? Деньги, которых, как известно, нет, даже в кризисной период легко находятся, если есть заинтересованность властей. К примеру, осенью прошлого года, непосредственно перед внесением проекта федерального бюджета на 2016 год в Государственную думу, его расходы были увеличены на 165 млрд руб. (эти средства пошли на нужды силовых ведомств).

Совсем недавно закончилась дискуссия о распределении сотен миллиардов рублей прибылей крупнейших государственных компаний. Малой доли прошлогодней прибыли «Газпрома» или «Роснефти» хватило бы, чтобы увеличить расходы на фундаментальную науку на 10–15 млрд руб. уже в этом году.

Да и размер бюджетного дефицита в 3% ВВП не с неба на скрижалях спущен. Государственный долг России в этом году вряд ли превысит 20% ВВП, так что не возникло бы больших проблем, если бы 2–3 года бюджетный дефицит оставался на уровне 4% ВВП. Дополнительные средства можно было бы направить на здравоохранение, образование, науку — на инвестиции в будущее.

Если на них постоянно экономить, можно в конце концов превратиться в бедную и нестабильную страну, в «Нигерию с ракетами».

Разруха не в клозетах, а в головах

Возможно, чиновники и депутаты добросовестно заблуждаются, полагая, что Россия тратит на фундаментальную науку слишком много денег. Давайте просвещать их. Интересоваться, неужели у нас в стране ситуация хуже, чем в Венгрии, Испании, Португалии — странах с не самой лучшей экономической ситуацией, которые тратят на фундаментальную науку больший процент ВВП, чем Россия.

Впрочем, при разговоре о пострадавших от кризиса европейских странах в первую очередь вспоминается Греция. В 2009 году, когда дефицит государственного бюджета Греции превысил 15% ВВП, в стране разразилась финансово-экономической катастрофа. Кредиторы, оказывающие на Грецию крайне жесткое давление с целью добиться сокращения государственных расходов, превысившая 25% безработица, сотрясающие страну протестные выступления, достигший 180% ВВП государственный долг, — тут уж точно впору сказать «денег нет, держитесь».

Однако в условиях длящегося несколько лет тяжелейшего кризиса расходы Греции на фундаментальную науку составляют 0,28% ВВП. Заметно больше, чем в России в 2014 году.

Возникает вопрос: что же за неведомая катастрофа, требующая резко уменьшать финансирование фундаментальной науки, у нас разразилась? Может быть, как говорил профессор Преображенский, разруха все-таки в головах?

Источник: сайт газета.ru, 27 июня 2016 г. 

Каковы же эти современные подходы и новые взгляды? Каких ещё реформ ждать нашему образованию? Заключённые в отчёте о пресс-конференции в кавычки, и потому авторские, «новации» поражают своей простотой и неожиданностью.

1. Школьникам перестанут ставить отметки. Мотивировка: «получая отметку за выполненную работу, школьник забывает все то, что выучил. Экзамены останутся, но они будут диагностировать прогресс (?), а не оценивать». На наш взгляд, истинная причина отмены оценок имеет иное, и даже более простое объяснение: в нашей стране уровень школьного образования, по крайней мере в области математики, стремительно падает. Увеличивается количество плохих и удовлетворительных оценок. Это чревато оргвыводами. Лучше отменить оценки и «диагностировать прогресс успеваемости».

В настоящее время многие вузы вынуждены доучивать поступивших в них выпускников школ, поскольку они не обладают необходимыми для дальнейшего обучения знаниями. Предлагаемая система только ухудшит имеющуюся ситуацию.

2. В школах будет отменена классно-урочная система. Эта система обучения известна уже более трёхсот лет, и нужны очень веские основания для отказа от неё. Пока же отсутствует внятный ответ на вопрос, а зачем нужно переходить на новую систему? Новые формы обучения должны прежде всего явно продемонстрировать свои преимущества по сравнению с действующей системой, позволившей нашей стране добиться выдающихся достижений, например, лидирующего положения в математике и в таких ее приложениях, как создание ядерной энергетики, ядерного оружия, ракетно-космической техники. Этому предшествовали многочисленные попытки отказа от классно-урочной системы, предпринимавшиеся в советских школах в 20-е годы XX века. Специалисты хорошо знают так называемый бригадный метод обучения, некоторые другие системы, подобные американским. Их общим недостатком было отсутствие прочных систематических знаний по окончании обучения. С переходом страны к индустриализации все эти системы были отброшены, и советская школа вернулась к классической классно-урочной системе обучения. Причину нынешнего кризисного положения в российском образовании нужно искать не в недостатках классно-урочной системы, а в продолжающихся уже 25 лет бездумных реформах нашего школьного образования.

На эти реформы уже было истрачено много ресурсов, а предлагаемая реформа потребует огромных материальных затрат. Вопрос, как учить дальше, неминуемо связан с подготовкой и изданием новой методической литературы, учебников, с переподготовкой учителей и т.п. И это по всем предметам и в масштабах всей страны.

За прошедший после пресс-конференции месяц появился ряд комментариев к ней, написанных нашими педагогами, школьными и ВУЗовскими, см., напр., http://lgz.ru/article/-18-19-6552-18-05-2016/proshchay-shkolnyy-zvonok/. Но молчит Российская академия образования, молчит Минобрнауки, которым подчиняется МПГУ. Раз молчат, значит не хотят отмежеваться, значит согласны.

Бюро Отделения математических наук РАН заявляет о своём отрицательном отношении к идеям реформирования российского образования, высказанным в интервью А.Л. Семёнова и К.Е. Зискина. Наша система школьного математического образования настолько ослаблена многочисленными реформами, что подобные шаги неминуемо приведут её к полному разрушению.

Обсуждено и принято единогласно на заседании бюро ОМН РАН 31 мая 2016 г.

Приложение: текст отчета о пресс-конференции в Интерфаксе

Источник: сайт Отделения математических наук РАН

Уважаемые депутаты!

Даже в дальних городах и поселках на встречах с избирателями нередко возникают вопросы о положении в российском образовании и науке. Эта тема не оставляет равнодушными большинство наших соотечественников, которые прекрасно понимают ее важность, причем, в первую очередь, следят за происходящим в столицах. И сегодня я хочу обсудить положение с организацией научной работы и научно-педагогическими кадрами в ведущих российских вузах — Московском и Санкт-Петербургском университетах. При этом одна из основных идей, которую хотелось бы донести до вас, носит общий характер: нам угрожает опасное распространение так называемого единоначалия, а точнее произвола и волюнтаризма в организации жизни общества. Что касается науки и образования, то эти сферы, требующие особо внимательного и аккуратного отношения государства – первые жертвы сложившейся у нас системы управления и принятия решений. Казалось бы, тема волюнтаризма ярко раскрыта русской классической литературой XIX века. Достаточно вспомнить школьную программу и перечитать гениальный роман Салтыкова-Щедрина «История одного города». Но нет, это как будто не про нас, и выводы 150-летней давности приходится познавать заново.

Непосредственной причиной для моего сегодняшнего выступления стал один законопроект, внесенный Правительством Медведева и принятый в первом чтении в декабре прошлого года. Этот законопроект, детали которого мы уже обсуждали в этом зале, может быть кратко охарактеризован как самострел государства по государственной же системе аттестации научных кадров. Анализ причин, по которым такое стало возможным, приводит к постановке гораздо более общих вопросов.

Напомню, что в 2009 году опять же по инициативе Медведева, тогда Президента страны, был принят закон, по которому МГУ и Санкт-Петербургский университет получали особый статус и фактическую независимость от Министерства образования и науки. Учитывая согласие депутатского корпуса в том, что чем дальше от этого министерства – тем спокойнее, все фракции при рассмотрении законопроекта дружно проголосовали «за». При этом была отклонена поправка представителя фракции КПРФ Смолина о том, что ректор университета должен избираться коллективом, а не назначаться Президентом страны. И вот, сегодня выясняется, что в итоге преобразований самостоятельность получил не университет, а его руководитель, а коллектив профессоров и преподавателей фактически утратил влияние на внутреннюю жизнь университета. Если в новом Уставе Московского университета как высший орган управления еще указана конференция научно-педагогических и других работников университета и определенные права закреплены за ученым советом, то в Санкт-Петербурге все фиговые листки сброшены, и прямо записано, что

«ректор определяет структуру университета» и «руководит образовательной, научной, хозяйственной, финансовой, и иной деятельностью Санкт-Петербургского университета на принципах единоначалия…»

Такие полномочия и не снились ректорам советского периода. Найти подходящую кандидатуру кажется невозможным, но Дмитрий Анатольевич назначил своего бывшего преподавателя с юрфака Кропачева. Процитированная формулировка из устава есть нечто уникальное для классического университета. Наше либеральное правительство, утверждая такой устав, полностью проигнорировало традиции академической свободы, которые, как зеницу ока, берегут ведущие университеты мира.

Найдите в Интернете устав любого знаменитого университета, и вы в этом убедитесь. Я взял Устав ведущего французского университета- университета имени Пьера и Марии Кюри в Париже, который не раз посещал как приглашенный профессор. Определяет политику университета и избирает ректора там Административный совет из 28 человек, в котором большинство составляют профессора и ученые и который в свою очередь избирается коллективом университета. Мировой опыт однозначно указывает, что широкие полномочия профессоров и преподавателей в решении ключевых вопросов развития университета, в том числе при оценке качества работы коллег и решении кадровых вопросов, — это необходимое условие для нормального развития учебного заведения.

За 6 с лишним лет с момента принятия закона о специальном статусе МГУ и СПбГУ, с моей точки зрения, блестяще подтвердилось правило: система управления без обратной связи и адекватного контроля за результатами деградирует. Это касается и Московского, и особенно Санкт-Петербургского университета. Условия, в которые поставлены преподаватели Санкт-Петербургского университета, контракты, которые они вынуждены подписывать для того, чтобы не потерять работу, говорят о полном непонимании администрацией вуза научного процесса и, с моей точки зрения, профессиональной непригодности ректора Кропачева.

Профессора вынуждены соглашаться на краткосрочные контракты и при этом брать на себя обязательства опубликовать определенное количество статей в каждый год своей работы, следя одновременно за индексами цитирования своих статей, импакт-факторами и прочими наукометрическими показателями. При этом пресловутый индекс Хирша, который должен иметь и подсчитать для себя каждый участник конкурса на профессорскую должность, в том числе и специалист по гуманитарным наукам, определяется ссылками на его работы, учтенными в американской базе данных Web of Science. Хозяин этой базы данных — частная американская корпорация Thomson Reuters. И я вас уверяю, что среди историков или политологов все шансы получить наилучший индекс имеет, например, автор скандальной диссертации, защищенной недавно в одном из институтов Петербурга, представивший предателя генерала Власова борцом за свободу России. Все эти индексы и «игры в цифирь» к серьезной науке имеют самое отдаленное отношение. Зато они очень нужны чиновникам, чтобы отрапортовать о своем вкладе в выполнение майского указа Путина, в который невесть каким образом попало требование об увеличении к 2015 году доли публикаций российских исследователей в общем количестве публикаций в мировых научных журналах, индексируемых в той же базе данных Web of Science, до 2,44 процента.

В нашей исполнительной власти, да и в этом зале немало людей с опытом оперативной работы в спецслужбах. Специально обращаясь к ним, хочу пояснить, что научная работа и работа чекиста имеют много общего. И ученый, и оперативник часто ищут неизвестно что и неизвестно где. Как бы вы оценили, если бы в служебный контракт контрразведчика было включено его обязательство изловить двух шпионов ежегодно? Вы скажете, что это маразм. Вот, нечто подобное сейчас внедрено в Санкт-Петербургском университете. Эти правила затыкают за пояс даже пресловутую палочную систему, бытовавшую в МВД, которую, по крайней мере, на официальном уровне с позором отвергли. Там хотя бы речь шла не о планировании, а о подведении итогов. Кстати, та же аналогия поясняет и ущербность идеи о концентрации научных исследований по нескольким передовым, как у нас говорят, прорывным направлениям. Это примерно то же самое, что расформировать отделы полиции или ФСБ, отстающие по каким-то показателям. В науке очень часто нельзя предвидеть, где случится открытие. Эту мысль пытался донести до Президента Путина Президент РАН Фортов на последнем заседании Совета по науке при Президенте, но оказался в одиночестве. Еще один вопрос. Что бы сказали офицеры ФСБ, если бы их руководители, отобрав по каким-то показателям лучших, увеличили им зарплату в 4 раза по сравнению с другими работниками, занимающими аналогичную должность? Но именно так поступило Министерство образования и науки, отобрав в экстренном режиме 18 федеральных профессоров по математике, чтобы обойти Российскую академию наук, учредившую почетное звание «профессор РАН», не дающее, однако, никаких материальных преимуществ.

Возвращаясь к университетам, хочу еще рассказать о последней новости из Питера, которую вчера с ужасом сообщили коллеги с факультета прикладной математики СПбГУ. Там недавно решили, что профессор, не имевший внешних грантов в 2013-2015 годах, как бы активно он не вел научную работу, не может переизбираться на новый срок. В Московском университете, к сожалению, происходят те же процессы, что и в Питерском, только в несколько замедленном темпе. Заставляют заведующих кафедрами брать на себя обязательства по числу статей, опубликованных их сотрудниками и повышению импакт-факторов журналов, в которых эти статьи будут опубликованы. Заговорили и о необходимости чистым теоретикам приносить деньги в бюджет университета. Чего стоит только заявление проректора МГУ академика Хохлова, возглавляющего одновременно Совет по науке при министерстве Ливанова, о том, что «говорить в России о недостатках оценки труда ученых по индексу цитирования – все равно, что говорить узникам Освенцима о вреде переедания». Повторюсь, подобных подходов нет нигде в мире, а ведущие научные центры прямо заявляют, что никак не используют, так называемые, наукометрические показатели. Спрос на импакт-факторы журналов и индексы цитирования статей уже привел к валу предложений, как из России, так и из-за рубежа. Ученые и преподаватели вузов регулярно получают через Интернет приглашения опубликовать статьи в неизвестно откуда появившихся изданиях, естественно, за соответствующую плату.

Возникает вопрос: почему наши профессора и преподаватели терпят отношение чиновников, граничащее с издевательством? Ответ, наверное, лучше всего поискать у Салтыкова-Щедрина. Но очевидно, что бюрократический разгул грозит разрушить традиции, которые в лучших университетах страны складывались многие десятилетия, подменить науку конъюнктурными поделками и выдавить научную молодежь из страны.

Уважаемые депутаты! Стараясь сгладить последствия разрушительной реформы Российской академии наук, мы недостаточно внимания обращали на кризисные явления в высшем образовании.

Действующее законодательство не защищает в нужной мере права ученых и преподавателей. Именно поэтому фракция КПРФ вносит новый закон об образовании и предлагает конкретную программу необходимых действий для поддержки отечественной науки.

Источник: сайт Движения за возрождение отечественной науки (выделения в тексте взяты из источника)

Однако с 1970-х годов в адрес Академии звучала обоснованная критика. Многие осуждали административную систему руководства, предлагали улучшить условия работы ученых, устранить ситуацию, при которой авторитарно мыслящие руководители научных подразделений использовали свое положение для приписывания себе всех достижений подведомственных им институтов и для торможения роста молодых талантов. О том, чтобы разогнать АН или превратить ее в клуб по интересам для избранных, высказывались лишь единицы. Но в начале третьего тысячелетия огонь критики РАН разгорается с небывалой силой в прессе и на телевидении, эту тему всячески муссируют, и от разного рода предложений о реформировании Академии многие стали переходить к идее лишения этой организации имущественных прав. Масштабная операция по дискредитации Академии наук не могла возникнуть на пустом месте. Критические мотивы были подхвачены некоторыми высшими правительственными чиновниками, которые заявили, что РАН вообще не способна правильно управлять имуществом и не может руководить научным поиском. Завершилась эта кампания подписанием 27 сентября 2013 года президентом Владимиром Путиным закона, по которому Российская академия наук, созданная 8 февраля (28 января по ст. ст.) 1724 года указом Петра I, прекращала свое существование как научная и организационная структура. Ей было предписано стать в скором времени «клубом высоколобых».

Решение было принято втайне. Проект закона не предложили предварительно обсудить не только ученым, но даже членам правительства.

Огласил этот проект министр образования и науки Дмитрий Ливанов. Он начал свой доклад словами: «Ключевым вопросом… является разделение функций по проведению научных исследований и… административно-хозяйственных функций по управлению имуществом». Итак, ключевой вопрос для создателей законопроекта заключался в том, чтобы лишить управления имуществом ученых, взять в свои руки финансы, завладеть землей, зданиями, научной аппаратурой и результатами, полученными в ходе научных исследований. «Хозяйственные» функции были переданы вновь создаваемому Федеральному агентству научных организаций (ФАНО). «Этому агентству будут переданы в ведение научные институты… принадлежащие Академии наук. Этот орган исполнительной власти будет осуществлять полномочия их учредителя. Агентство будет назначать руководителей подведомственных научных организаций». Премьер Дмитрий Медведев пояснил министрам, что ФАНО окажется выше всяких министерств и станет подчиняться лично ему.

Теперь не имеющим вообще никакого отношения к науке «управленцам» был передан контроль за распределением средств на исследования в фундаментальной науке. Традиции выбора директоров институтов, которая возникла в последние три десятилетия, пришел конец. Ученые не могли «прокатить» на выборах не справляющихся с обязанностями или не показавших серьезных научных результатов директоров академических институтов.

Был включен смехотворный, по сути, пункт, что отныне «статус программы фундаментальных научных исследований в Российской Федерации… будет утверждаться Правительством Российской Федерации…».

Вписывая эти строки в законопроект, его создатели демонстрировали свое полное непонимание сути научной работы. Новые идеи приходят к ученым не в результате мудрых указаний царей, секретарей ЦК или министров. Научный прогресс не прикладывается к потугам мудрствующих властителей, и разговаривать с учеными языком приказов нельзя. То, чем собирается заниматься ученый, определяет он сам. Только на этом принципе построена свобода научного творчества.

Исключительно важным обстоятельством (что ясно из публикуемого документа) стала секретность подготовки «реформы». Ключевые министры — обороны, внутренних дел, сельского хозяйства и иностранных дел — выразили несогласие с этим. Сергей Шойгу заявил, что с законопроектом должны были ознакомить всех министров заранее, ведь им нужно было предоставить возможность детального обсуждения, «со слуха» такое принимать не следует. Озабоченность министра обороны понятна, ведь от развития науки зависит и судьба прикладных институтов и заводов, работающих на армию и флот. Понятно и то, почему министра внутренних дел обеспокоил возможный взрыв негодования среди ста тысяч сотрудников РАН. «Я заранее чувствую, что будет такой всплеск эмоций, который может быть просто запредельным…» И в самом деле, тысячи ученых вышли в тот год на митинги протестов, накал страстей оказался нешуточным. С Шойгу и Колокольцевым солидаризировались министр сельского хозяйства Фёдоров и министр иностранных дел Лавров. Проект поддержали лишь министр экономического развития Улюкаев, министр культуры Мединский и вице-премьеры Дворкович и Голодец.

Стенограмма заседания правительства РФ 27 июня 2013 года. Обсуждение законопроекта о реформе РАН

Жесткую позицию, как видно из стенограммы, занял президент РАН Владимир Фортов, который заявил о несогласии с секретностью подготовки проекта. Фортов остановился на возмутительном факте присылки документа ему в половине девятого вечера домой перед утренним заседанием правительства. «Мои коллеги, — сказал он, — не знают про него ничего. Это как минимум странно и абсолютно неприемлемо. Так обращаться с учеными нельзя».

Медведев чуть позже попытался осадить президента РАН, заявив, что «основные, базовые положения этого документа обсуждались мною с Президентом страны. Он поддерживает эту идею. Также прорабатывались с коллегами из Администрации», а вот вечером ли, не вечером, а все-таки вчера бумага была отправлена президенту РАН: «И вчера мы постарались вовлечь в эту работу Владимира Евгеньевича Фортова».

Президент РАН не побоялся заявить открыто, что предложенная система управления российским научным имуществом на пользу науке страны работать не будет. Более того, он предупредил, что «это приведет к уничтожению академической науки». Резким диссонансом с выступлениями Медведева и Ливанова прозвучали слова Фортова: «…Того, что происходит здесь, я не принимаю и категорически возражаю против этого закона».

Он объяснил столь же недвусмысленно ненормальность взаимоотношений ученых с авторами законопроекта: «Я должен сказать с грустью, что у нас действительно потерян диалог между научным сообществом и Министерством науки».

Услышав эти возражения, премьер Медведев пустился в длинное разглагольствование о поиске «универсальной модели» поддержки науки государством и управления научным прогрессом, о разных моделях в разных странах, о том, что не должны ученые заниматься хозяйственными вопросами (хотя они этим и не были заняты, а делали эту работу под контролем ученых советов и коллективов институтов и лабораторий администраторы научных учреждений, что обеспечивало достаточно высокую результативность российской науки). Медведев заявил, что секретность подготовки законопроекта была вызвана тем, что «по понятным причинам раньше времени такие документы не нужно вбрасывать просто потому, что они создают избыточный социальный резонанс». Иными словами, он расписался в том, что отгораживается от общества, боится социума, предпочитает работать за закрытыми дверями. Только так ему привычно и спокойно. Такого саморазоблачения на публике давно не было. И чистой воды демагогией звучат слова Медведева о том, что власти будто бы хотят «сделать так, чтобы… уникальная система Академии наук сохранилась и развивалась во благо российской науки».

Стенограмма не сообщает, кто же персонально был крайне раздражен Академией наук и жаждал расправы над ней. Но с течением времени всё больше фактов указывают на то, что это были не одни только искатели «имущественных прав». В числе ближайших знакомых Путина есть два брата — Юрий и Михаил Ковальчуки. Юрий был соседом Путина по дачному кооперативу «Озеро». Оба брата стали сегодня в России видными и важными персонами. Один руководит банком «Россия», другой — конгломератом нескольких больших институтов, присоединенных к научному центру «Курчатовский институт», выведенному из-под контроля РАН.

Карьерный рост Михаила Ковальчука в АН в какой-то момент стал стремительным. В 1970-х он перевелся из Петербурга в Москву в Институт кристаллографии, где спустя время (в 1998 году) был избран директором, потом его избрали членом-корреспондентом РАН и сделали и. о. вице-президента РАН. Кто так мощно продвигал Михаила Валентиновича, можно только гадать. Для дальнейшего взлета требовалось стать полным академиком. Но в 2008 году на собрании РАН он не набрал нужного числа голосов на выборах и остался членом-корреспондентом. Теперь понятно, кому выгоден внесенный первоначально в закон о науке пункт, что членам-корреспондентам административно присвоят звание академиков (в окончательной версии закона этого пункта не осталось. — Примеч. ред.).

Становится сегодня ясным и то, почему отменена традиция выбора директоров институтов учеными советами и советами отделений РАН. В 2013 году Михаила Ковальчука не переизбрали (причем на двух заседаниях Отделения физических наук РАН) директором Института кристаллографии. После этого он публично пообещал: «Академия наук должна погибнуть, как погибла Римская империя»¹.

Разрушение исторически сложившейся за три века русской модели Академии наук, на мой взгляд, — пагубное для будущего России решение. Оно только для вида представлено мерой по улучшению работы ученых, поскольку уже начался разгром и грабеж многих научных школ и отдельных учреждений. К тому же резко снижен бюджет на науку. Руководитель ФАНО Михаил Котюков 25 ноября 2015 года сообщил, что в бюджете России на 2016 год предусмотрено 85,5 млрд руб., или 1,221 млрд долл. Ни в одной развитой стране мира столь низких затрат на науку нет. В США в 2015 году правительство выделило на развитие науки и новых технологий 135,4 млрд долл. Помимо этого, жители США пожертвовали на общественные учреждения (университеты, больницы и т. п.) в 2014 году 358,38 млрд долл., пожертвования корпораций составили 17,77 млрд, а различных фондов — 53,7 млрд. Значительная часть этих средств идет на научные исследования. Поэтому наука развивается стремительно. На этом фоне не удивляет пугающая своими размерами эмиграция молодых ученых из России: недавно авторитетная газета The Wall Street Journal сообщила, что только с января по август 2014 года из России эмигрировали 204 тыс. человек, главным образом лучших специалистов.

Такое отношение государственных властей России к науке неминуемо отбросит некогда передовую научную державу на позиции четверостепенных стран, похоронит надежды «встать с колен». Без науки будет потерян прогресс в образовании, в развитии всех областей экономики страны.

Валерий Сойфер,
советский и американский биофизик, историк науки,
правозащитник, Ph.D., Dr. Sc., Distinguished University
Professor, George Mason University

Текст стенограммы можно найти по адресу http://trv-science.ru/ras-2/

¹ www.gazeta.ru/science/2013/08/29_a_5613389.shtml

Источник: сайт газеты «Троицкий вариант — Наука»  (№ 199) 8 марта 2016 г.

На заседании Совета по науке и образованию 21 января 2016 г.  президентом было отмечено, что «Наличие собственных передовых технологий – это ключевой фактор суверенитета и безопасности государства, конкурентоспособности отечественных компаний, важное условие роста экономики и повышения качества жизни наших граждан. В этой связи считаю необходимым рассматривать стратегию научно-технологического развития как один из определяющих документов наряду со Стратегией национальной безопасности. »

Однако вслед за этим, не дожидаясь выработки Стратегии научно-технологического развития, было озвучено  решение о том, что в России имеется только около 150 сильных государственных научных организаций с высокой цитируемостью и только их и следует финансировать,
а остальные бесперспективные 1350 организаций следует закрыть, перенацелить и т.д.

Решение о 150 сильных организациях кажется  преждевременным и субъективным. По моему мнению, в России имеется гораздо больше чем 150 сильных научных организаций, если подсчитывать их количество по разумным критериям, которые еще следует обсудить и обнародовать.

В этой связи возможны  следующие предложения:

1) Отозвать преждевременное решение о 150 сильных научных организациях.

2) Поручить Российской академии наук и Правительству РФ подготовить их предложения по  Стратегии научно-технологического развития к июлю-августу 2016 г. и представить их для согласования в Администрацию президента.
В Стратегии должны быть указаны цели, сроки и необходимые для реализации ресурсы,
в том числе соответствующие научные организации, существующие или вновь создаваемые.

3) Представить президенту согласованный вариант  (или может быть, варианты) Стратегии
к сентябрю 2016 г., после чего он сможет принять окончательное решение.

Тогда и будет видно, сколько  нам потребуется сильных научных организаций,
необходимых для решения поставленных в Стратегии задач.

И.В. Волович, член-корр. РАН

05.02.2016

Источник: Официальный сайт клуба «1 июля»

                      В соответствии с девизом «НГ», помещенным рядом с логотипом газеты, постараюсь подвести предварительные итоги сложного взаимодействия (включая и противодействие) различных сил, ведомств и лиц, принимающих решения, а также менеджеров, принадлежащих к разным школам управления.

Тенденции и тренды

Итоги предварительные, прежде всего потому, что пока рано говорить о количественных и тем более качественных результатах. Но уже видны тенденции, тренды и наблюдаемые проявления реформы Академии – этого сложнейшего и наиболее рискованного предприятия за всю ее почти 300-летнюю историю.

Я не буду касаться драматических моментов принятия закона о реформе РАН. Пресса подробно писала о масштабных протестах ученых, о возникновении движения «1 июля», о публичных выступлениях членов нашей Академии, например академиков Е.М. Примакова и Ж.И. Алферова. Наконец, о бурных обсуждениях реформы на заседаниях президиума РАН и на нашем Общем собрании РАН.

В результате активных и солидарных действий всех ученых страны был принят и подписан президентом России значительно улучшенный вариант закона о реформе. Из исходного (до сих пор остающегося анонимным) проекта были исключены многие, убийственные для науки, «новеллы»: о ликвидации РАН, о лишении академических званий «за ненадлежащее выполнение обязанностей» (вспомним времена, когда «инстанции» настойчиво предлагали академикам исключить академика А.Д. Сахарова), о тотальном подчинении ученых бюрократам. И многое другое, что полностью разрушило бы академическую науку в стране.

Так или иначе, принятый 27 сентября 2013 года сильно измененный вариант законопроекта не только сохранил Академию, но и возложил на нее новые ответственные функции по формированию государственной научно-технической политики, по управлению научными исследованиями, по анализу эффективности всей науки страны и т.п.

Вместе с тем наша наука сегодня финансируется помимо Федерального агентства научных организаций (ФАНО) и РАН пятью основными фондами (Российский научный фонд, Российский фонд фундаментальных исследований, Российский гуманитарный научный фонд, Фонд перспективных исследований и Фонд содействия развитию малых форм предприятий в научно-технической сфере), а также рядом фондов поменьше. И управляется наука сложной и утяжеленной законодательной системой, состоящей по меньшей мере из восьми федеральных законов и нескольких управляющих структур – Совет при президенте РФ по науке и образованию, ФАНО, РАН, Министерство образования и науки РФ и совет по науке при этом министерстве.

Центры управления и компетенции в этом многоугольнике не всегда совпадают. Та или иная структура время от времени заявляет о превосходстве. Отсюда – стремление перетянуть полномочия друг у друга.

Такая разбалансированность системы управления наукой, разумеется, не идет ей на пользу. В этой управленчески не лучшим образом организованной схеме сильно растет энтропия, в первую очередь выражающаяся в лавинообразном увеличении бюрократизации, бумаготворчества и формализма, на что неустанно жалуются ученые. Мы в Академии считаем это «раковой опухолью», скорость роста которой сильно обгоняет все возможные терапевтические и хирургические воздействия.

Глядя на спутанный клубок управления наукой (рис. 1), стоит вспомнить, что в древней Персии при шахиншахе существовал «Совет по целесообразности», выносивший положительное решение о тех или иных действиях только в случае их крайней необходимости.

Позитив

На первом этапе реформы мы вместе с ФАНО двигались по понятной траектории и руководствовались базисным принципом: ученые в институтах не должны почувствовать издержек преобразований.

Этот принцип в целом удалось реализовать. Дали свой результат и попытки прийти к разумному управлению в достаточно противоречивой среде, поиски компромиссных решений, стороны воздерживались от резких действий. Здесь важен фактор времени: надо посмотреть, какие варианты легче и с большей пользой реализуются. Александр I в свое время говорил: «Когда я вижу в саду пробитую тропу, я говорю садовнику: делай дорогу тут». Прокладывание научных троп – естественный процесс, ему главное – не мешать.

В качестве примера эффективного сотрудничества РАН и ФАНО я бы привел работу по конкурсным программам Президиума РАН. В научном плане они формируются и управляются РАН, а финансируются ФАНО. По этой оптимальной схеме взаимодействия Академии и ФАНО сегодня эффективно работают 46 научных программ, 30 программ отделений, которые фактически покрывают весь спектр современной науки. В этих работах занято 10 тыс. ученых из 450 институтов.

К сожалению, финансирование этих программ было в 2015 году непропорциональным образом сокращено, что больно ударило по наиболее ценным и перспективным научным работам. Ведь программы Президиума – это те немногие средства, которые «размазываются» неравномерно, идут не на «инфраструктуру», а на реальную науку. Именно поэтому сокращение этих программ вызвало столь обостренную реакцию ведущих ученых Академии. В целом же совместную работу по научным программам мы считаем хорошим примером для дальнейшего.

Другим показательным примером синхронной работы РАН и ФАНО является работа кадровой комиссии Совета по науке и образованию при президенте РФ, которая рассмотрела уже десятки согласованных отделениями и Президиумом РАН представлений на более молодых кандидатов в директора институтов.

Недавно мы объединили наши усилия с ФАНО, Министерством образования и науки РФ и администрацией президента РФ при рассмотрении бюджета науки на 2016 год. И это сразу же дало положительный результат.

РАН И ФАНО едины в том, что институты при любых пертурбациях должны оставаться в сложившейся системе, которая, по сути, является академической.

Заработал Научно-консультативный совет ФАНО.

Мы пытаемся, с переменным успехом, решать трудные вопросы медицинского обслуживания, региональных научных центров, аспирантуры и иных возникших в связи с изменением законодательного поля наших общих проблем.

ФАНО разобралось с имуществом Академии. Его оформление и регистрация – дело весьма дорогостоящее. У РАН ранее никогда не было достаточно средств для этого.

Словом, мы прошли двухгодичный период реформ и выполнили значительный объем организационно-технической работы. Но к решению главных – сутевых проблем жизни науки мы только-только приступаем. Эти проблемы хорошо известны: крайняя (до 80%) изношенность научной инфраструктуры; устаревший, часто реликтовый приборный парк; хроническое недофинансирование; запредельный средний возраст работающих ученых; недостаток научной молодежи; нехватка жилья; отсутствие достойного социального пакета и многое другое, о чем Академия и ученые страны говорят уже многие годы. От этих тяжелых проблем не удастся закрыться ворохом бумаг, инструкций, отчетов. Нужны четкие прагматические действия.

«Не умножать сущности»

Поэтому на следующем этапе реформ следует стремиться к тому, чтобы каждый последующий управленческий шаг имел конкретную цель улучшения не на бумаге, не в лозунгах, а в реальной научной работе. Уже 700 лет люди пользуются методологическим принципом, известным как «бритва Оккама» (разные формулировки которого существуют еще со времен Аристотеля): «Не множь сущности без необходимости».

Между тем в возникшей схеме управления наукой (рис. 1) мы как раз и видим нагромождение этих «сущностей». А что в результате? Компетенции ФАНО и РАН во многом пересекаются. Проблема, о которой я не устаю говорить, – центр управления должен максимально возможным образом совпадать с центром компетенции – остается. Управляющие центры не оставляют попытки победить в междоусобной конкуренции, перетягивают друг у друга полномочия, применяя иногда некорректные приемы.

Введенное президентом РФ по инициативе РАН правило «двух ключей» (когда по спорным вопросам разделения компетенций необходим консенсус) в определенной мере пошло на пользу делу. Но эту систему нам еще предстоит совершенствовать.

К сожалению, я не могу сказать, что наши взгляды с ФАНО во всем совпадают или даже близки. И здесь я должен отметить положительную роль вице-премьера А.В. Дворковича, которому удается урегулировать не всегда простые проблемы наших отношений.

ФАНО, например, направило в институты письмо фактически с запретом институтам отвечать на запросы РАН. Это теперь возможно только через агентство, если последнее решит, что запрос правомерен. В письме буквально сказано: «РАН принимает участие в оценке результативности деятельности научных организаций, подведомственных ФАНО России… только после принятого ФАНО России соответствующего решения и направления письма в РАН». Это недальновидная попытка разорвать нити, связывающие институты с РАН, и первым свои следствием она имеет всплеск бумажной волокиты.

Бюрократическая лавина

Уровень доверия граждан Российской академии наук (2013–2015)

Мы хорошо помним, что одним из базисных лозунгов реформы был: «Освободим ученых от несвойственных для них функций, пусть они занимаются своим прямым делом – наукой, а административную нагрузку возьмут на себя управленцы».

Увы, сейчас этот благой тезис на практике явно не срабатывает. В четыре-пять раз возросло количество запросов, инструкций, совещаний, около- и вненаучной переписки. Она обрушилась на ученых как лавина, не оставляя времени для творческой работы, убивая инициативу, выталкивая молодежь из науки и в конечном счете подрывая нашу конкурентоспособность.

Всех поразил уникальный пример бюрократического творчества ФАНО – логарифмическая формула для расчета зарплаты директора академического института:

где N – численность работников института;

F – размер денежных поступлений из всех источников.

В этой формуле нет ни единого знака, относящегося к науке, а ее анализ показывает, что, как бы директор ни работал, логарифм сгладит его усилия, нивелирует по зарплате. Например, директор института с 1000 сотрудников будет получать зарплату лишь в полтора раза больше, чем директор института, в котором всего 10 сотрудников.

Мы видим, что бюрократизация – один из врожденных дефектов реформы. Если с прежней системой РАН решение профессионалов из Президиума РАН по развитию того или иного научного направления поступало вместе с ресурсами прямо директорам и профессионалам в научных институтах, то сейчас между ними возникла прослойка ФАНО, сотрудников которого надо еще убедить в необходимости этой научной работы. А это – горы бумаг и потеря времени. Поэтому созданная система организации науки потеряла динамику, стала неповоротливой. Здесь впору следовать шуточному совету Германа Грефа по подъему нашей экономики – не пускать бюрократов как минимум два года на работу.

ФАНО на данном этапе пытается решать сложные проблемы организации науки на основе формализованных процедур и инструкций. Но наука развивается на основе свободы поиска, на открытости, экспертизе, проводимой учеными, в их дискуссиях. Нам всем пора приступать к реальным действиям по развитию, а не по формализации науки.

Не мешать работать

К сожалению, по мере развития реформы возникают и иные сложности.

Внезапно директорам институтов объявляют о том, что налоги будут взыскивать не из бюджета, а из внебюджетных доходов институтов. К чему это ведет? Как только заказчики узнают, что они должны будут фактически содержать имущество академических организаций, платить налоги, их интерес к институтам резко уменьшится. Происходит разрушение научно-производственного комплекса, а ведь наша цель – наоборот, его создание и укрепление.

Другой пример – проводимая без участия РАН работа по центрам коллективного пользования.

Еще один – перетягивание на себя международных связей. А как, скажите, работать в рамках множества договоров, заключенных нашей страной с неправительственными научными организациями?

В этой ситуации я бы воздержался от шагов, не дающих ясного, видимого, ощутимого положительного эффекта для ученых. Именно для ученых, а не для тех, кто сейчас управляет ими. Как здесь не вспомнить слова академика П.Л. Капицы: «Руководить – значит не мешать людям работать!»

Снижение разнообразия

Много усилий потребовала отработка приемлемых для РАН и ФАНО механизмов реструктуризации институтов, начатая без участия РАН и приведшая к серьезным ошибкам на начальном этапе. Хорошо, что удалось многое поправить. Так, правительство РФ отказалось объединить физику твёрдого тела с микроэлектроникой. Вице-премьер Аркадий Дворкович отменил приказ ФАНО от 30 июня 2015 года о реорганизации Института физики твердого тела (ИФТТ РАН) «в форме присоединения к нему» академического Института проблем технологии микроэлектроники и особо чистых материалов (ИПТМ РАН).

Мотивация реструктуризации проста: институтов слишком много, ими трудно управлять, в каждом есть штат администрации и технического персонала, что невыгодно с экономической точки зрения, следовательно, надо сократить число бюджетополучателей путем слияния академических институтов. Финансовые операции, возможно, действительно производить легче, но от этого страдает живой организм науки.

С точки зрения теории управления (ученые это хорошо знают) значительно лучше повысить сложность управляющего органа и не терять разнообразия, которое и составляло силу Академии наук: региональные отделения, разные институты, различные подходы.

Академия считает, что при реструктуризации (там, где она необходима) следует исходить только из научной целесообразности и только после завершения масштабной смены «возрастных» директоров, полной проверки работы институтов и оценки правильности принятых решений по пилотным проектам. Именно после, а не до.

В этой ситуации особую тревогу вызывает реструктуризация в регионах. Региональная наука находится под угрозой «атомизации», потери управляемости и поспешной, часто идущей мимо региональных научных центров и отделений.

Более того, к нам постоянно поступает информация о желании региональных и центральных вузов прибрать к рукам академические институты, с тем чтобы повысить свой не слишком высокий рейтинг.

Следует ускорить создание региональных научных центров как подведомственных РАН структур и отложить реструктуризацию сети региональных НИИ до завершения пилотных проектов. В этом мы нашли понимание и поддержку президента страны.

Сейчас методом проб и ошибок, кажется, найден приемлемый механизм реструктуризации, учитывающий мнение научных коллективов, отделений и Президиума РАН и ФАНО. Хотя не все перечисленные факторы удается учесть в полной мере.

Реакция ученых

Коснемся болезненного вопроса об отъезде специалистов за границу. По данным академика Виктора Антоновича Садовничего, за последние годы из страны уехали 16 тыс. докторов наук, а осталось 26 тыс. Но возникла и своего рода «внутренняя эмиграция» из системы ФАНО–РАН. Некоторые научные коллективы все же отделились от реформируемой системы институтов, и молодые ученые, воспитанные в институтах, предпочитают не уезжать работать за границу, а перейти в коллективы, оказавшиеся в других ведомствах, главным образом из-за бюрократизации научного процесса, которая становится запредельной. Поэтому РАН и ФАНО придется вместе вести серьезную борьбу за единство и целостность нашей академической науки в новом формате.

В связи с намеченными на осень следующего года масштабными выборами новых членов объединенной РАН нам в Академии предстоит большая и содержательная работа. Из-за реформы выборы не проводились пять лет, что заметно увеличило и без того почтенный средний возраст членов Академии. Сейчас мы очень рассчитываем на приток молодежи.

Важным шагом представляется нам введение звания профессора РАН как промежуточной ступени перед званием члена-корреспондента РАН.

Продуманы и поддержаны президентом страны возрастные ограничения для претендентов в члены Академии.

Самое главное, доверие граждан к Академии за годы реформы нисколько не упало. И это несмотря на оголтелую пропагандистскую кампанию против Академии наук. По данным РОМИР (рис. 2), оно стабильно держится на уровне выше 60% в верхней группе государственных институтов. Мы обязаны оправдать доверие граждан и сохранить РАН как ведущую научную организацию страны!

Мы должны видеть, что реформа принесла нам не только серьезные потрясения, но и открыла новые интересные возможности.

Наша задача – принять этот вызов и сделать все необходимое для эффективной реализации новых масштабных задач.

Источник: http://www.ng.ru

Ровно три года назад, в начале февраля 2013 года, я стоял у проходной Института теоретической и экспериментальной физики, ИТЭФ, на Большой Черемушинской улице. Охранник внимательно изучил мой паспорт и сверил данные с заказанным пропуском, — по ту сторону металлической «вертушки» находится ядерный объект.

Впрочем, в 2012 году ИТЭФ стал чуть менее ядерным — в институте сгорела основная экспериментальная установка, ускоритель ИТЭФ-ТВН, построенный еще в 1950-е годы. За прошедший между пожаром и моим визитом в ИТЭФ год ремонт даже не был начат, но это было далеко не самой крупной неприятностью о которой писали сотрудники ИТЭФа на сайте Save ITEP — «Спасите ИТЭФ».  Я обнаружил этот сайт, ужаснулся и отправился на Большую Черемушкинскую выяснять, что происходит с институтом.

Почти одновременно с пожаром на ускорителе ИТЭФ формально завершил переход из юрисдикции Росатома в состав структуры НИЦ «Курчатовский институт». «В Росатоме нам было несладко, — рассказывает мне один из собеседников, — мы были там в непонятном положении. Они стали коммерческой организацией, которая просто не могла финансировать фундаментальную науку, — у них для этого просто не было правовых форм». Исследования, которые велись в ИТЭФ, были не особенно интересны госкорпорации, в то же время руководство Росатома имело виды на территорию института, бывшую усадьбу Черемушки-Знаменское с обширным парком и прудом, когда-то принадлежавшую Меншиковым, Голицыным и Якунчиковым. В 2007 году представитель Росатома Денис Козырев объявил, что здесь будет построен главный офис корпорации, 150-метровый небоскреб с обширным подземным паркингом, круче, чем у Газпрома, и куда ближе к центру Москвы.

Тогда переход из Росатома в состав созданного на базе Курчатовского института Национального исследовательского центра многим казался спасением. «Мотивация была безусловно оправдана, — объяснял мне один из сотрудников ИТЭФ, — Ковальчук, директор Курчатовского института, писал президенту Медведеву совершенно разумные письма о том, что науку надо поддерживать как науку, а не как придаток промышленности». Но что-то пошло не так. В 2010 году в ИТЭФе появился новый директор, Юрий Козлов. Выпускник физико-химического факультет Московского института электронной техники, доктор технических наук (то есть даже не физик!), Козлов почти всю жизнь занимал различные административные должности — сначала в НИИ материаловедения, потом в одном из управлений Федерального агентства по науке и инновациям, затем и в Курчатовском институте, куда Козлов пришел заместителем директора — Михаила Ковальчука. Оттуда никому не известного в научном сообществе человека отправили руководить одним из сильнейших в стране фундаментальных физических институтов, ИТЭФ.

Мои собеседники говорят о Козлове едва ли не с презрением. «Первый год новый директор провел, не выходя из своего кабинета, — вспоминает один из них. — Наши теоретики даже шутили, что он в туалет не выходит, потому что если бы выходил, он бы его хотя бы догадался починить. Сейчас он, наконец, стал выходить на территорию. Пришел в ужас: «Как вы себя не уважаете, у вас такая территория!» После этого было проложено несколько асфальтовых дорожек. Но в общем видно, что ему все это не очень интересно, ему у нас не нравится, он у нас мучается». Не обладая амбициями для строительства небоскреба, Козлов превращал институт в тихую бюрократическую сказку. Он раздул административный штат, вместо закупки нового оборудования вернул в бюджет (sic!) выделенные на это 120 млн рублей. Усилил пропускной режим настолько, что в ИТЭФ стало практически невозможно попасть иностранным ученым, даже из стран СНГ. Козлов не был рад молодым исследователям и не давал им ставок и заодно принял новую зарплатную сетку, которая ударила по карманам научных сотрудников. Такого не было даже в Росатоме — впервые за всю историю института ученые оказались здесь на вторых ролях. Теперь в ИТЭФ перестало нравиться уже физикам, они мучались и стали потихоньку уходить — кто-то за границу, кто-то в другие московские институты.

Примечательно, что когда я спрашивал о роли в происходящем Михаила Ковальчука, мои собеседники, готовые открыто издеваться над Козловым, выражались осторожно и даже с некоторой надеждой. «Ковальчук про эту ситуацию знает и, я думаю, будет искать решение», — говорил один. «Ковальчук сделал большую кадровую ошибку и должен найти для Козлова другую работу, более подобающую его талантам», — замечал другой. «Ковальчук во всяком случае действительно интересуется наукой», — говорил третий.

Когда через несколько дней мой репортаж из ИТЭФ был готов к публикации, мне позвонил один из его героев, самый авторитетный и уважаемый.

— Сергей, — сказал он, — вы уж простите, но мы решили попросить вас ничего не публиковать.

— Но почему? — удивился я.

— Мы надеемся, что сможем донести наше видение ситуации до высшего руководства и разобраться со всем своими силами.

Сегодня, три года спустя, ни один из четырех героев моего репортажа больше не является штатным сотрудником Института теоретической и экспериментальной физики. Формально кто-то из них ушел по собственному желанию, но фактически все они были уволены — и за сайт Save ITEP, и за вольнодумие вообще. Было бы наивно предполагать, что, не откажись они выходить со своей историей в СМИ, все могло бы обернуться иначе. Но показательно, что тогда, в начале 2013 года, ученые еще были готовы видеть в Ковальчуке возможного спасителя, хорошего царя с плохими боярами. Несколько месяцев спустя в российской науке осталось немного людей, которые бы питали подобные иллюзии.

Неправильная академия

Михаил Ковальчук — старший брат Юрия Ковальчука, члена кооператива «Озеро», председателя правления банка «Россия» и, как говорят, одного из ближайших друзей Владимира Путна. Оба брата закончили физический факультет Ленинградского университета (старший — в 1970-м, младший— в 1974 году), но если Юрий с 1991 года оставил академическую стезю и ушел в коммерцию, то Михаил посвятил свою жизнь науке, а если точнее, — карьере научного администратора.

В 1988 Ковальчук-старший защитил докторскую диссертацию (недавно был обнаружен отзыв на нее член-корреспондента АН СССР Александра Афанасьева, утверждавший, что ее результаты «либо ошибочны, либо повторяют в значительной степени результаты других авторов без соответствующей ссылки на эти работы»), а еще через десять лет, в 1998 году, возглавил Институт кристаллографии РАН. В 2005-м Михаил Ковальчук пополнил коллекцию еще одним институтом — он был назначен еще и генеральным директором Научно-исследовательского центра «Курчатовский институт», организации, не входящей в структуру академии и с 2009 года подчиняющейся непосредственно правительству РФ. Именно в качестве главы Курчатника, как часто называют Курчатовский институт, Ковальчук стал одной из самых заметных фигур российской научной бюрократии и вскоре вступил в многолетнюю необъявленную войну чиновников против Академии наук — разумеется, на стороне первых.

Членом-корреспондентом РАН по Отделению общей физики и астрономии Ковальчук был избран еще в 2000 году, и тогда казалось, что это только начало его победоносного марша по академии. В 2007 году президент РАН Юрий Осипов назначил Михаила Ковальчука исполняющим обязанности вице-президента Академии. По уставу должность вице-президента может занимать только действительный член, так что назначение с лукавой приставкой «и.о.» было своего рода авансом, причем многие были уверены, что Осипов видит Ковальчука не только академиком, но и своим преемником на посту президента. Однако 28 мая 2008 года Общее собрание Академии наук прокатило Ковальчука: за его избрание действительным проголосовали 204 члена общего собрания при проходном минимуме в 248 голосов. Осипов был удивлен, назвал решение академиков ошибкой, а своего протеже — «не только выдающимся организатором науки, но и ученым, достойным избрания действительным членом РАН». Но еще больше произошедшее расстроило самого Михаила Ковальчука.

В следующие пять лет Ковальчук сконцентрировался на Курчатнике: НИЦ прибрал к рукам три научных института — ИТЭФ, Институт физики высоких энергий из подмосковного Протвино и Петербургский институт ядерной физики. Если первые два перешли к Ковальчуку из Росатома, то последний, ПИЯФ, специально для этого был выведен из структуры РАН. Сам Михаил Ковальчук коллекционировал не только подконтрольные институты, но и пышные должности: сегодня он член президиума Совета при Президенте РФ по науке и образованию; член Комиссии при Президенте РФ по модернизации и технологическому развитию экономики России; член правительственной комиссии по высоким технологиям и инновациям; член коллегии Минобрнауки РФ и это далеко не полный список. Впрочем, все эти побрякушки лишь подчеркивали, что повсеместно заслуженный Ковальчук все еще даже не академик!

Здание НИЦ «Курчатовский институт»Фото: Григорий Сысоев/ТАСС

В мая 2013 года в Академии наук проходили большие выборы, общее собрание должно было избрать нового президента. Одновременно с этим члены Отделения физических наук выбирали директора Института кристаллографии, эту должность Михаил Ковальчук занимал 15 лет. 27 мая за то, чтобы оставить Ковальчука на этом посту на еще один срок, проголосовали 57 человек при необходимых 67. Президиум РАН, тогда еще возглавляемый Осиповым, рекомендовал отделению пересмотреть свое решение, но три дня спустя, на повторном голосовании, Ковальчука снова прокатили, — он получил 66 голосов при необходимых 73-х. Директор Курчатовского института лишился последней заметной должности в структуре РАН. Один из создателей сообщества «Диссернет», физик Андрей Заякин, вспоминает,

«Если я не нужен Академии, то нам не нужна эта Академия»Твитнуть эту цитату

что его учитель, академик Дмитрий Ширков пересказал ему слова Ковальчука, сказанные в кулуарах этого заседания: «Если я не нужен Академии, то нам не нужна эта Академия».

Через два дня, 1 июня 2013 года, Михаил Ковальчук дал яркое (и по смыслу и как пример манеры речи) интервью «Эху Москвы» об академии и академиках: «Это сложно. Я хочу сказать, что, вы знаете, там собрание великих, по крайней мере в прошлом, людей, большого количества, понимаете, состарившихся. Они достойные люди. Что у них в голове, мне трудно себе представить. […] Дело в том, что, понимаете, они привыкли к некой жизни, привыкли жить, и как бы дальше они провалились. И советское величие исчезло. А для того, чтобы потускневшие скрижали почистить, надо нагибаться. А они, с одной стороны, часть старые, а с другой стороны — часть уже полностью ленивы и недееспособны. Они этого сделать не могут». Если в академии потускнели скрижали, то в Институте кристаллографии, как рассказал Ковальчук корреспонденту, мраморных ступени, цветы на газоне, и даже, да-да, крашеный забор. Институт кристаллографии, в отличие от других институтов академии, не сдает свои помещения в аренду коммерческим компаниям. Не эта ли принципиальность, намекал Ковальчук, помешала ему переизбраться?

Президент РАН Владимир Фортов и директор НИЦ «Курчатовский институт» Михаил Ковальчук во время заседания Совета по науке и образованию в Кремле.Фото: Михаил Метцель/ТАСС

На самом деле Ковальчука сняли с поста скорее всего по более прозаическим причинам. Одни замечали, что он занимает и так уж очень много руководящих должностей, другие обращали внимание на острые публичные высказывания Ковальчука в адрес РАН (например, «Академия должна неминуемо погибнуть как Римская империя»). Наконец ходили слухи, что Ковальчук планирует поступить с Институтом кристаллографии так же, как и с ПИЯФ: вывести его из РАН и присоединить к своему Курчатовскому центру.

Но Академии с новым президентом Владимиром Фортовым, избранным благодаря своей реформаторской программе, и без Ковальчука оставалось существовать в привычном виде уже совсем немного. Через месяц после выборов, в конце июня, в Госдуму был внесен законопроект «О реформе РАН», который лишал Академию всех ее научных институтов (они переподчинялись новому органу — Федеральному агентству научных организаций), превращая РАН в своего рода клуб академиков, почти не имеющий влияния на бюрократию и финансы в российской науке. 27 сентября 2013 года закон был подписан президентом Путиным, и Российская академия наук, созданная указом Петра I в 1724 году, в сущности, была развалена.

Спектрометр в коробке

О конкретной роли Михаила Ковальчука в том, что большинство российских ученых считает разгромом РАН, можно только гадать. Аппаратную борьбу против Академии много лет вело Министерство образования и науки, и обида, нанесенная академиками человеку, входящему в ближайшее окружение президента, могла стать спусковым крючком для решительного наступления на РАН.

Сегодня, два года спустя, оценивать итоги реформы Академии слишком рано, но ясно одно, — она вселила в научное сообщество пессимизм. Ученых отодвинули от распределения финансовых потоков, а главное — от принятия решений. Удивительным образом это очень напоминает положение дел в самом Курчатовском институте. Выступая на Общем собрании отделения физических наук в мае 2013 года, Леонид Пономарев, на тот момент заведующий лабораторией Института общей и ядерной физики НИЦ «Курчатовский институт», рассказал, что «система, созданная Ковальчуком в некогда славном институте, представляет собой феодализм, в котором ученые низведены до роли оброчных мужиков, которые кормят разбухшую и прикормленную бюрократию».

В сентябре 2013 года Леонид Пономарев покинул Курчатовский институт. 27 октября 2015 года в вошедшем в структуру Курчатника ПИЯФе был назначен новый директор — доктор технических наук, эксперт в области пожарной безопасности Денис Минкин, по данным сообщества Диссернет, защитивший почти полностью списанную с других источников диссертацию. 30 октября 2015 года из входящего в структуру Курчатника ИТЭФа был уволен физик с мировым именем Михаил Данилов. В приказе содержалась формулировка, согласно которой в институте нет вакансий, соответствующих его квалификации.

Как считает еще один бывший сотрудник ИТЭФа, цель Михаила Ковальчука — превратить подведомственные научные организации в «институты на бумаге» с лояльными сотрудниками и минимумом научной деятельности, которые почти не требуют финансирования, но под которые можно выбивать огромные бюджетные средства. Сегодня «Курчатовский институт» — одна из самых богатых научных организация страны, сюда было закуплено самое современное научное оборудование, часть  которого, впрочем, стоит в зданиях даже не распакованным. Один из физиков, побывавший в Курчатовском институте несколько лет назад, рассказывал: «Курчатник произвел на меня странное впечатление. Там полно мест, которые блестят, сверкают, но не работают. Есть много молодежи, но и она странная. Им специалист из Siemens рассказывает, как работать с оборудованием, через переводчика. Это нонсенс, что студенты пятого-шестого курсов не могут понять технического английского языка». Уровень публикационной активности НИЦ «Курчатовский институт» далеко не соответствует щедрому финансированию института.

Справедливости ради стоит отметить, что и в самом «Курчатовском институте», и в подшефных ИТЭФе, ПИЯФЕ и ИФВЭ в Протвине все еще остаются и отдельные сильные исследователи, и целые научные направления. Многие сотрудники сохраняют с Курчатником формальную аффилиацию, в действительности работая на Западе, например, на Большом адронном коллайдере. Они не выносят сор из избы, не рассказывают публично о ситуации в институте, зато их публикации, подготовленные в ЦЕРНе и других западных институтах на западные деньги, формально считаются сделанными в Курчатнике, — это вполне соответствует философии «бумажного института».

Нашествие зомби

30 сентября 2015 года Михаил Ковальчук прочел в Совете Федерации пространный доклад. Большая его часть заключалась в описании угроз, которые современная наука несет человечеству, а в особенности России. «Сегодня возникла реальная технологическая возможность [вмешаться] в процесс эволюции человека, — заявил Ковальчук. — И цель — создать принципиально новый подвид homo sapiens, служебного человека». Руководитель Курчатовского института объяснил сенаторам, что служебный человек обладает ограниченным самосознанием, его размножение находится под внешним контролем, а «дешевым кормом» ему служат генно-модифицированные организмы. Михаил Ковальчук ни разу прямо не сказал, кто занят созданием «служебного человека», но дал понять, что нужные для этого технологии активно развиваются в США. Среди прочего это «абсолютизация свободы личности», которая, как объяснил Ковальчук, приводит к уничтожению суверенных государств, а также «внедрение в массовое сознание представлений, противоречащих естественным» (здесь речь шла об отказе некоторых семей заводить детей и о движении ЛГБТ) .

Разумеется, для создания зомби одного массового одурачивания мало, нужна еще и фундаментальная наука. Служебный человек может быть создан, с одной стороны, благодаря прорывам в нано- и биотехнологиях, а с другой — с помощью информационных и когнитивных технологий. Так как же быть прогрессивной части человечества, которой угрожает превращение в послушных рабов? Ковальчук напомнил об опасности «одностороннего владения технологиями одной страной» и предложил задать в России новый стратегический приоритет научных исследований, — на базе «опережающего развития принципиально новых междисциплинарных конвергентных фундаментальных исследований и междисциплинарного образования». Другими словами, в мире начинается новая нано-био-инфо-когно-гонка вооружений, и Россия обязана включиться в нее пока не поздно, бросив как можно больше денег на нечто, называемое конвергенцией НБИК-технологий.

В начале 2016 года стало понятно, что выступление в Совете Федерации было лишь первым элементом гениальной двухходовки. 14 января президент РАН Владимир Фортов разослал по отделениям Академии наук документ под названием «Концепция «Стратегии развития конвергентных технологий»». В сопроводительном письме говорилось, что текст подготовлен Межведомственной рабочей группой Минобрнауки, но упоминания Курчатовского института и лично Михаила Ковальчука встречаются в концепции так часто, что в действительном авторстве текста остается мало сомнений.

Владимир Путин и директор НИЦ «Курчатовский институт» Михаил Ковальчук (справа) во время посещения Петербургского института ядерной физики имени Б.П. Константинова в ГатчинеФото: Алексей Никольский/ТАСС

Концепция написана куда более сдержанным языком, чем выступление Ковальчука в Совфеде, но в то же время их риторика во многом совпадает. Основа предложенного «развития конвергентных технологий» — приоритизация исследований, лежащих на стыке наук, входящих в аббревиатуру НБИКС, здесь к нано-, био-, когнитивным и информационным технологиям добавились «социо-гуманитарные». По мнению авторов, НБИКС и конвергентные технологии должны быть вписаны в качестве приоритета во все ключевые документы, описывающие перспективное развитие российской науки и ее финансирование. При этом на финансирование конвергентных технологий предлагается выделить 5-10% от всех расходов на гражданскую науку, то есть десятки миллиардов рублей, причем не выделенных в качестве дополнительного бюджета, а перенесенные с других направлений. Что именно из этого должно выйти, концепция не раскрывает, примеров технологических и научных прорывов, к которым должна привести конвергенция НБИКС, в тексте нет. Зато отмечается, что «концепт нашел широкое применение в области экспертных разработок в различных странах начиная с 2000-х годов, и на его основании во многих государствах впоследствии была сформулирована политика внедрения этой парадигмы в целом».

Последнее заявление — правда, но лишь только наполовину. Концепция НБИК действительно была предложена в 2002 году двумя чиновниками американского Национального научного фонда. Тогда на волне моды на идеи трансгуманизма она даже легла в основу некоторых решений по научному бюджетированию США, но вскоре была забыта и отправлена в стол. Через пятнадцать лет Михаил Ковальчук стряхнул с нее пыль и представил в качестве свежей идеи, которая должна определить будущее российской науки и защитить россиян от нашествия «служебных людей». Несколько представителей научной общественности рассказали мне, что концепция «конвергентных технологий» должна была быть представлена президенту Путину во время заседания Совета по науке и образованию 21 января. Однако этого не произошло, как говорят, из-за активного противодействия президента РАН Фортова, успевшего получить отрицательные отзывы на документ от нескольких отделений Академии. Слово «конвергенция» на заседании прозвучало несколько раз, но сам Михаил Ковальчук так и не заговорил о НБИКС. Зато, говоря об ответственности «ведущих научных организаций» в России, он процитировал поэму Пастернака «Высокая болезнь»:

«Тогда, его увидев въяве,
Я думал, думал без конца
Об авторстве его и праве
Дерзать от первого лица».

Последние четыре строчки поэмы, которые Ковальчук не стал читать, таковы:

«Из ряда многих поколений
Выходит кто-нибудь вперед.
Предвестьем льгот приходит гений
И гнетом мстит за свой уход».

Никто из моих собеседников из научного сообщества не считает, что Ковальчук действительно верит в нашествие зомби и прочие научно-фантастические ужасы. Конвергентные технологии — удобная риторика для получения новых сфер влияния и бюджетных средств, красивые слова, за которые никто не собирается нести ответственность, бумажные планы для бумажных институтов, следующий шаг большого наступления Михаила Ковальчука на российскую науку. А зная упрямство, с которым Михаил Валентинович привык идти к поставленной цели, можно не сомневаться, что чтение президенту Пастернака было лишь тактическим отступлением, и аббревиатуру НБИКС мы услышим еще не раз.

Источник: Фонд «Нужна Помощь» http://nuzhnapomosh.ru

Людмила Михайловна, чем вызвана необходимость разработки проекта федерального закона с рабочим названием «О научной, научно-технической и инновационной деятельности в Российской Федерации»?

– Первая и, пожалуй, самая главная причина – за последние 20 лет, прошедшие с момента принятия Федерального закона «О науке и государственной научно-технической политике» (N 127-ФЗ от 23.08.1996), изменилась система общественных отношений в этой сфере. Я имею в виду не только Россию, процессы изменений происходят во всем мире. Появились глобальные производственные цепочки, тысячекратно ускорился обмен знаний и, как следствие, изменилась скорость их практического освоения – от идеи до её воплощения в продукте, услуге, зачастую принципиально меняющем наше существование, проходит крайне мало времени. Меняется главный ресурс экономики – от сырьевой эпохи мы переходим к эпохе идей и безлюдных производственных технологий. Этот глобальный процесс технологического развития фактически определяет новую роль науки – науки как «ядра» экономического развития, национальной независимости, вообще уровня значимости и конкурентоспособности нации в мире. Способность генерации, передачи, практического освоения идей, умение создавать и управлять интеллектуальным капиталом, талант создания востребованных миром технологий и продуктов, умелого распоряжения ими для решения задач национального развития становится ключевым фактором устойчивости государства.

Творческие и талантливые люди, способные формировать новое знание, активные учёные, способные найти способы его применения, инженеры, способные довести это до реальной технологии и продукта, наконец, новаторы, обладающие талантом довести этот продукт до общества, – это источник развития и роста нации. Следует подчеркнуть роль новаторов – их задача не менее сложна, чем задача учёных, ведь они не только создают новый продукт, но и обеспечивают его продвижение в обществе, формируют новую культуру потребления, основанную на научном знании.

Концептуальные же положения действующего «закона о науке» формовались в совершенно других условиях – условиях становления новой экономики России, где идеи отнюдь не были ключевым фактором развития. В эту эпоху наука отчасти оказывалась на периферии экономических отношений, и важнейшей задачей была задача её сохранения. Фактически речь шла о «консервации» исторически сжившейся «советской науки». В этой концепции не было место для технологий, и никоим образом не затрагивался вопрос практического освоения результатов исследований и разработок, то есть вопрос инноваций. Отдельные фрагменты, связанные с регулированием инновационной деятельности, в законе появились много позже – в 2011 году, спустя 15 лет.

Второе, о чём следует сказать, – невероятно быстрое развитие международной научно-технологической системы, глобализация исследовательских процессов приводят к тому, что мы наблюдаем не только процесс динамичного обновления и унификации национальных норм, но впервые – появление наднационального регулирования. Это обусловлено глобализацией исследовательских коллабораций, необходимостью ответов на глобальные вызовы, с которыми будут сталкиваться исследовательские комплексы стран. Такие акты, создающие правовую базу науки, есть и в странах-членах ЕС, и в США: US-EU Agreement for Scientific and Technological Cooperation, EU and US agree to cooperate on environmental research and ecoinformatics.

Для России отражение глобальных трендов изменения регулирования в таких условиях состоят в смещении акцента от управления организациями к управлению исследовательскими проектами, от жёсткой постановки задач к «мягкому» управлению творческой активности через систему приоритетов.

В этом смысле и по моделям организации исследований и разработок, и по инструментам их поддержки национальное законодательство выглядит достаточно архаичным, а в отдельных элементах – несовместимым даже в части терминологической со складывающейся системой междурядных правоотношений. Преодоление архаичности и несовместимости – это важнейшая задача, которая должна быть решена при разработке законопроекта. Кстати, следствием усиливающегося разрыва было резкое падение доли российского «научного продукта» в мире, снижение доли публикационной активности. Только в 2014–2015 годах мы смогли преодолеть этот негативный тренд и после падения доли публикаций до 2,09% вышли на устойчивый рост, достигнув в 2015 году 2,28%. Это что касается сферы фундаментальной науки, а в части прикладных исследований, разработок – нам ещё это предстоит.

Третья проблема, о которой стоит сказать, – проблема системности регулирования. Сейчас нормы, определяющие функционирование исследовательских организаций, инноваций, учёных, территорий с высоким научно-техническим потенциалом рассредоточены более чем в 25 законодательных актах: Налоговом и Бюджетном кодексах, законе о наукоградах – можно долго перечислять. Современное законодательное поле не систематизировано, фактически его можно назвать фрагментарным регулированием. Эта фрагментарность препятствует реализации «жизненного цикла» идей. Да и сам базовый закон тоже по сути стал достаточно бессистемным правовым актом – в него внесено за период его действия более 30 изменений. В результате отдельные части излишне детализированы, например, вопросы присуждения учёных степеней, а какие-то вопросы – оценка результативности научных организаций, правовой статус экспертных организаций – остались вне нормативного поля. Безусловно, всё это не позволяет сформировать компактную, эффективную и комфортную для творческих людей национальную научно-технологическую систему, сделав науку действительно «ядром» национального развития и позиционирования в мире.

Часть норм, предлагаемых в проекте концепции нового закона, дублирует нормы, содержащиеся в 127-ФЗ. Предполагается, что новый закон в будущем заменит действующий «закон о науке»? Если так, в чём принципиальное отличие разрабатываемого нормативного акта?

– Новеллы законопроекта следуют из основной идеи – наука, научное и техническое творчество как источник социально-экономического развития и обеспечения национальной безопасности.

Десятилетия научные организации были встроены в модель, в которой науке существовать было затруднительно – в первую очередь это и архаичные, некомфортные для осуществления научной, научно-технической, инновационной деятельности формы бюджетных учреждений. Посмотрите на все изменения законодательства, например 217-ФЗ, который делает исключения и предоставляет свободу научным и образовательным организациям учреждать малые предприятия. Но мы понимаем, что создание малых компаний – неотъемлемая часть научного процесса. Тем не менее, мы расцениваем это право не как естественную необходимость, а как некоторый специальный механизм, и для решения этой задачи потребовались специальные оговорки в законодательстве. Другой пример – законодательство о проведении конкурсов, безусловно, важное и необходимое при осуществлении госзакупок, но явно дискомфортное для приобретения уникального научного оборудования. Ввоз вывоз материалов для научных исследований также не может быть в рамках стандартных процедур. Наука – она всегда уникальна, неповторима и не может нормально существовать в рамках стандартной логики бюджетных отношений.

Постепенное ослабление «давления» на науку, безусловно, важно, но перед нами стоит более амбициозная задача – резкое увеличение продуктивности и акселерации всей научно-технологической системы, решить которую малыми шагами и точечными коррективами законодательства невозможно. Поэтому нормы закона определят новые формы организации исследовательской деятельности, новые инструменты её поддержки, основанные на принципе свободы научного творчества, дерегулирования и развития системы саморегулирования, основой которой должна стать экспертиза и репутация исследователя, исследовательской организации.

Вторая важная задача: закон закрепит новую модель управления в сфере науки, технологий и инноваций на всех уровнях – от конкретной организации до муниципалитета, субъекта Федерации и государства в целом. Компактная, современная и высокотехнологичная система управления, построенная на информационных системах, отказ от системы «отчётности» и переход к системе управления результатами, модель «мягкого» государственного управления через систему приоритетов – все эти вопросы найдут отражение в законопроекте. Одновременно будут предложены и новые организационные модели, создающие возможности формирования научных холдингов для решения масштабных национальных исследовательских задач, координации на территориях интенсивного научно-технологического и инновационного развития.

При этом если в регулировании исследовательской и инновационной деятельности стоит задача реализовать принципы дерегулирования и диспозитивные нормы, оставляющие максимальную свободу исследовательским коллективам и организациям, то в отношении системы управления, напротив, будет реализован императивный подход, устанавливающий необходимые полномочия и не допускающий их расширительного толкования.

Третий важный аспект – он тоже следствие идеи науки как «ядра» социально-экономического и общественного развития – формирование новых инструментов влияния науки на общество. В законопроекте появятся совершенно новые статьи, формирующие пространство для развития научно-популярной деятельности, инструменты увеличения восприимчивости общества к инновациям, влияния на образовательную систему.

И, пожалуй, самое главное в идее закона – это не закон об «изолированной» системе науки и её отношениях с государством, это – закон о творческих людях.

В толковом словаре Ожегова «творчество» определяется как создание новых по замыслу культурных и материальных ценностей. В этом смысле получение новых знаний, поиск их практического применения, создание и продвижение нового продукта – всё, что мы привыкли называть научной, научно-технической и инновационной деятельностью, всё это из одного источника – творчески активного человека. И для того чтобы именно такое творчество в широком смысле стало механизмом и одновременно ресурсом развития, исходят все положения законопроекта.

То есть закон определяет, как и с помощью каких инструментов могут быть организованы и поддержаны творческие проекты, как могут быть построены организации науки – места особой концентрации творческого потенциала. Каковы принципы доступа к инфраструктуре и научно-технической информации. Какова ответственность государства за создание среды, комфортной до реализации творческого замысла. Наконец, как строится в этих условиях карьера творческого человека, где бы он ни работал – в научной организации или в производственной, в малом предприятии. Свобода выбора наилучшей траектории реализации – это задача законопроекта, которая будет решена, поскольку мы охватываем все аспекты деятельности – от идеи до её воплощения в продукте.

На мой взгляд, это очень важно – системность подхода в регулировании позволяет преодолеть ощущение неопределённости карьеры, позволяет видеть учёному способы самореализации – от собственных идей до участия в масштабных проектах, приоритетах, инициированных для ответа на глобальные вызовы.

Не слишком ли зарегулирует разрабатываемый правовой документ, вопреки декларации о снижении административной нагрузки, отношения в сфере научной, научно-технической и инновационной деятельности?

– Безусловно, сфера науки и технологий, сфера инноваций – наиболее деликатные области, где вопрос излишнего регулирования не просто вреден, а опасен. И чем менее устоявшимися являются такие взаимоотношения в обществе, чем меньше практики правоприменения, тем более опасно вторгаться в них правовыми инструментами.

Именно поэтому объём регулирования непосредственно инновационной деятельности в законопроекте достаточно ограничен – в России не сформировалось устойчивой системы отношений в этой области. Именно поэтому мы стремились избежать здесь излишних норм, рассматривая инновационную деятельность как логичный и важный элемент взаимодействия науки, бизнеса общества, но в большей степени реализуемый через самоорганизацию соответствующих отношений.

Однако неполнота норм, правовые пробелы – тоже недопустимы. Система отношений должна описываться полностью, иначе она не является системой, способной создавать нужный продукт для общества. Продуктом научно-технологической системы являются новые знания, механизмы их распространения и освоения, созданные высокотехнологичные продукты и услуги. Поэтому перед нами стоит сложная задача – найти «золотую средину» – обеспечить полноту правового регулирования и одновременно избежать излишних, ограничивающих норм.

Что касается вашего вопроса, вы говорите об «административной нагрузке» – а это нечто иное, чем правовое регулирование. Административная нагрузка у нас обусловлена тем, что сегодня управление наукой со стороны государства реализуется как управление сетью подведомственных учреждений, со всеми вытекающими отсюда административными процедурами – гипертрофированными ограничениями в управлении имуществом, в управлении финансовыми ресурсами, наконец – в управлении результатами. Фактически вместо поощрения и стимулирования научной, научно-технической, инновационной деятельности мы управляем организациями. И снижение или даже, сказать смелее, – отказ от сложившейся административной системы управления возможен только через создание системы правил, норм, по которым живут учёные, научные коллективы, лаборатории, организации, наконец, консорциумы таких организаций.

Система прозрачных и простых правил, то есть норм, регулирующих деятельность, – неотъемлемая часть изменения системы управления исследованиями и ухода от «административной нагрузки».

Каковы сроки подготовки и утверждения концепции закона и, далее, разработки самого законопроекта? Предполагается ли привлекать в работе над ними научную общественность, и в каких формах?

– 2016 год всецело будет посвящён разработке концепции законопроекта. В конце прошлого года мы разослали проект концепции на согласование в федеральные органы исполнительной власти. Этот формальный процесс согласования сопровождается большой параллельной работой с общественностью, с ведущими учёными, Советом по науке при Минобрнауки России, Российской академией наук, институтами развития. Основной площадкой обсуждения является Государственная Дума – именно по предложению министра Дмитрия Викторовича Ливанова председатель Государственной Думы Сергей Евгеньевич Нарышкин принял решение о формировании в законодательном органе власти специальной рабочей группы. Совсем недавно решением Сергея Евгеньевича расширен и обновлён её состав.

Обсуждение отдельных разделов, структуры законопроекта велось и ведётся на самых разных площадках. В частности, когда мы ещё только приступили к работе над концепцией, структура законопроекта была представлена и одобрена на открытом заседании Комитета Госдумы по науке и наукоёмким технологиям, который прошёл в президиуме Российской академии наук. В апреле концепция будет обсуждаться вместе с профильным комитетом Госдумы в Сколкове.

Какие новые правовые механизмы появятся в результате принятия этого закона и как они повлияют на развитие национальной научно-технологической системы, российской экономики в целом?

– Совершенно правильный вопрос. Вы знаете, что Президентом Российской Федерации дано поручение о разработке Стратегии научно-технологического развития Российской Федерации на долгосрочный период. Именно стратегия определит задачи, структуру организации, механизмы и инструменты научно-технологического и, соответственно, экономического и общественного развития России, в основе которых лежит наука, новые знания, способы их практического освоения. То, что разработка концепции законопроекта и, впоследствии, самого законопроекта тесно связаны с разрабатываемой стратегией, – не случайность. Именно новый закон о научной, научно-технической и инновационной деятельности в Российской Федерации должен создать новую систему правил и общественных механизмов, необходимых для реализации стратегии.

Источник: STRF.ru

Обсуждение реформы РАН, начатой в 2013 году, продолжается на страницах «Газеты.Ru»: ответ на оценку реформы профессором Генри Норманом и его предложение по формированию сообщества ведущих ученых публикуют Аскольд Иванчик, Андрей Цатурян и Михаил Фейгельман.

В недавней статье в «Газете.Ru» с красноречивым подзаголовком «Как справиться с сопротивлением научного сообщества проведению реформы» Генри Норман предлагает новый план «зачистки» территории российской науки от еще сохранившихся, несмотря на старания начальства, бойцов научного «сопротивления» реформе РАН 2013 года.

В самом начале своей статьи он заявляет, что исходит из «презумпции позитивных намерений» инициаторов реформы российской науки. На каком основании он делает свое предположение — неизвестно.

Начатая летом 2013 года «реформа науки», по высказанным тогда же нами оценкам, осуществлялась в режиме операции спецназа на вражеской территории либо напоминала налет отряда янычар на женское общежитие.

Алексей Ничукин/РИА «Новости»

Стратегические цели и тактические задачи реформы как были, так и остались глубоко засекреченными — если они вообще существуют. Во всяком случае, никто их ясно не сформулировал. Более того, никто из авторов реформы не осмелился признать свое авторство. Реформа готовилась в таком секрете, что не только президент РАН Владимир Фортов, но и такой высокопоставленный ее сторонник, как Дмитрий Ливанов, узнали о ней, видимо, буквально накануне ее оглашения. Ответственность за реформу публично взяла на себя вице-премьер Ольга Голодец, курировавшая в тот момент науку, однако это была ответственность политическая, да и от нее она очень быстро избавилась, после того как кураторство науки в правительстве перешло к другому вице-премьеру, Аркадию Дворковичу.

Пропагандист этих «реформ» Генри Норман тоже ничего не сказал об их сути (упомянув лишь создание Российского научного фонда, что вообще не имеет отношения к «реформе РАН»). Обычно реформаторы с «позитивными намерениями» не прячутся от реформируемых, а, наоборот, активно вербуют сторонников, публикуют и всячески пропагандируют план реформ и соответствующую «дорожную карту», в которой детально расписано, какие именно реформы и когда будут проведены, каковы их цели и задачи, какими средствами их предполагается достичь, каковы возможные издержки и как их будут минимизировать. Но ничего подобного не было.

Люди с «позитивными намерениями» не стремятся скрывать своих имен — так поступают те, кто понимает, что совершает нечто постыдное. Так почему же надо верить в «позитивные намерения» тех, кто ни разу не удосужился рассказать, что и как он намерен изменить в системе управления и финансирования науки в России, да к тому же предпочел скрыть свои имена? Впрочем, вопрос о «намерениях» не так важен — гораздо важнее результат: «по плодам их узнаете их».

Пока же, спустя два с половиной года, никаких результатов, кроме ухудшения условий работы ученых, не видно.

Ведь трудно поверить, что цель реформы науки состоит в том, чтобы объединить несколько научных институтов в более крупные, собрав, как, например, в Нальчике, под одной вывеской агрономов, математиков и гуманитариев, чтобы новому руководству академической науки в лице ФАНО было легче запомнить имена своих подчиненных. Другая цель реформ науки в России, объявленная указом президента РФ, — достижение «сакральной» цифры в 2,44% от общего числа публикаций, индексируемых международной базой данных Web of Science (WoS), — ничего, кроме удивления, вызвать не может. Не говоря уж о том, что непонятно, откуда взялась эта цифра (с точностью до сотых), уже сейчас ясно, что она недостижима: хотя количество российских публикаций в WoS в последние годы немного растет, их доля в общемировом потоке статей снижается из-за бурного роста числа публикаций из развивающихся стран.

Что более существенно, она бессмысленна: подобные «показатели», пригодные для расчетов национальной доли добываемой нефти или выплавляемой стали, имеют мало общего с реальной оценкой роли российской науки в науке мировой. Но и для достижения этого надуманного показателя реформа ничего не дает — скорее, наоборот. Ведь сотрудники дореформенной РАН, которые составляли примерно 14% занятых в гражданской науке российских исследователей, обеспечивали почти 60% российских публикаций, а процент публикаций, попадавших в международные базы данных, был еще выше. И именно по этой наиболее эффективной в России научной институции реформой был нанесен удар.

Сообщив о своем отношении к авторам реформы, Генри Норман переходит к оценке нынешней ситуации. По его мнению, она проста — среди научного сообщества имеются противники реформы и ее сторонники. При этом противники хорошо организованы и объединены в два связанных между собой центра — это академики РАН и Конференция научных работников, якобы организованная тремя академиками совместно с профсоюзом академии. Им противостоит, по мнению автора, Совет по науке, созданный Минобрнауки «в поддержку реформам», на стороне которого якобы находятся «активно работающие на мировом уровне» ученые. Главная их беда в неорганизованности, поскольку они предпочитают «заниматься наукой, а не организационно-научной деятельностью».

На самом деле, представленная автором картина не имеет никакого отношения к реальности. Главное искажение истины состоит в изобретении активно работающих ученых, поддерживающих реформу, мнение которых выражает Совет по науке Минобрнауки. В действительности совет был создан значительно раньше начала реформы (то есть конца июня 2013 года). Его первое заседание состоялось 1 апреля 2013 года. Соответственно, целью его создания никак не могла быть поддержка не начатой еще реформы: он создавался для экспертной оценки планов и документов министерства, которое ощущало необходимость учета мнения научного сообщества, а также для формулирования предложений по улучшению положения в российской науке, и выполняет эти задачи и сейчас.

Когда началась реформа РАН, отношение к ней совета было однозначно отрицательным. Более того, совет был, по-видимому, первым, кто выступил с публичным протестом против нее: его заявление было опубликовано уже 27 июня, в день, когда появились первые сообщения о рассмотрении правительством РФ закона о реформе РАН. В следующие дни совет сделал еще три заявления, подтвердив свое неприятие реформы, и ни один из его членов в ее поддержку не высказывался. Более того, совет активно участвовал и в организации того, что Генри Норман считает одним из двух центров сопротивления реформам. Трое членов совета, включая его председателя Алексея Хохлова и заместителя председателя Аскольда Иванчика, вошли в оргкомитет Конференции научных работников, совет был одним из учредителей Комиссии общественного контроля в сфере науки, трое его членов вошли и в оппозиционный «Клуб 1 июля». Таким образом, никакого раскола в научном сообществе не было — все общественные и официальные организации ученых, включая Совет по науке Минобрнауки, ясно высказались против реформы РАН. Более того, практически все «активно работающие на мировом уровне» ученые, высказывавшиеся публично на эту тему, реформу осудили (можно назвать только одно исключение — Константин Северинов).

Одни и те же люди входят в объединения, которые Генри Норман пытается противопоставить друг другу. Разумеется, после того, как научное сообщество, хотя и добившись некоторых уступок, проиграло борьбу с «реформой» РАН, и соответствующий закон вступил в силу, Совет по науке был вынужден принять отделение институтов от РАН и создание ФАНО как данность и направил свои усилия на то, чтобы проводимые в дальнейшем преобразования улучшали ситуацию в науке, а не наносили ей вреда (с результатами этих усилий можно ознакомитьсяна сайте совета).

Именно такую позицию заняли и другие упомянутые выше организации — и оргкомитет Конференции научных работников, и Комиссия общественного контроля в сфере науки, и «Клуб 1 июля», и сама РАН. Так что и позже существенного противоречия между ними не возникло.

В изложении Генри Нормана искажены и детали. Вот несколько примеров.

«Чтобы придать протестам характер массовости, академики Кулешов, Рубаков и Захаров совместно с профсоюзом академии организовали второй центр сопротивления — Конференцию научных работников».

Массовость в данном случае была вполне естественного происхождения. Достаточно обратиться к собранным академиком Алексеем Паршиным текстам с реакциями ученых и научных коллективов на реформу академической науки, чтобы увидеть масштаб ее неприятия именно массовой научной средой. Заметим, что бюджетов на оплату интернет-троллей или участников митингов у конференции или комиссии нет (как нет и бюджета вообще). Неверно и то, что конференцию организовали академики Кулешов, Рубаков и Захаров. Оргкомитет конференции сложился стихийно, в его организации участвовали не только члены «Клуба 1 июля», но и представители советов молодых ученых институтов РАН, Общества научных работников, просто сотрудники институтов РАН.

Тот факт, что огромную конференцию (зарегистрировалось больше 2500 человек) удалось организовать за месяц, без каких-либо финансовых средств, причем в период летних отпусков, также свидетельствует как о массовости движения, так и о том, что речь идет о самоорганизации. Упомянутые академики не организовали конференцию, они стали лидерами научного сообщества в результате конференции, в частности, были избраны сопредседателями Комиссии общественного контроля, созданной по ее решению.

«На заседаниях конференции также не выносится никаких предложений о реформах и озвучивается желание сохранить все по-старому».

Это утверждение ложно, и, чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть конкретные предложения в материалах конференций здесь, а также, например, эти, эти и эти материалы Комиссии общественного контроля. Кроме того, члены комиссии постоянно участвовали в многочисленных рабочих группах по разработке документов, регулирующих организацию науки, которые создавались ФАНО и Минобрнауки. Выступая против реформы РАН 2013 года, ее члены являются сторонниками позитивных преобразований в российской науке.

«В итоге реформу ведут управленцы, слабо разбирающиеся в сути дела, пусть даже и с хорошими намерениями. Опираться при этом они вынуждены на тех же самых академиков. Отсюда возникают и проблемы, вызывающие обоснованное непонимание и растущее раздражение активно работающих ученых, к ним относится, например, растущий вал бюрократических запросов, обрушившийся на дирекции институтов».

Этот пассаж уже напоминает конспирологические фантазии, вчитайтесь: вал бюрократических запросов возник из-за того, что «управленцы опираются на академиков» (тех самых, которые «сопротивляются реформам»). Видимо, по мысли автора, «академики» подсказывают «управленцам», что надо создать «вал запросов» — конечно, для дискредитации «реформ» с помощью такой изощренной DDoS-атаки. А сами при этом коварно выступают с протестами против этого вала, видимо, чтобы замести следы и скрыть, что именно на них опираются реформаторы.

Что касается хороших намерений, то кажется очевидным, что управленцам, «пусть и с хорошими намерениями», не следует браться за реформу, если они слабо разбираются в сути дела. Это называется «некомпетентность», и пользы такая деятельность принести не может.

«Однако складывается впечатление, что сторонники Совета по науке — ученые, активно работающие на мировом уровне, — предпочитают заниматься наукой, а не организационно-научной деятельностью. А вот противники хорошо организованы, очень шумны и делают все для создания видимости, что они пользуются поддержкой большинства ученых».

Здесь реальность искажается несколько более изощренно: без всякого обоснования за очевидный факт выдается тождественность следующих групп людей: «сторонники реформы РАН», «сторонники любых реформ науки», «активно работающие на мировом уровне ученые», «сторонники Совета по науке». Соответственно, противостоящие им противники реформы РАН выдаются за противников любых реформ, за неактивных плохих ученых и противников Совета по науке.

В действительности же большинство активно работающих на мировом уровне ученых России (включая многих членов Совета по науке) относятся к реформе РАН резко отрицательно, а к ряду других преобразований — по меньшей мере настороженно. Во всяком случае, это касается тех, кто высказывается публично и о чьей позиции можно судить. Комиссия общественного контроля, «Клуб 1 июля», Общество научных работников состоят именно из «активно работающих ученых», только еще и готовых тратить свое время на попытки защиты коллег от административного безумия и предлагающих преобразования, которые могут улучшить ситуацию в науке. Большую часть своего времени они занимаются своей профессиональной научной работой, не имеют ничего, кроме своих личных мозгов и ноутбуков, и с трудом успевают реагировать на особенно выдающиеся пируэты «научных менеджеров», чтобы хоть как-то сгладить наносимый ими урон делу.

Набросав искаженную до неузнаваемости картину ситуации в российской науки, Генри Норман переходит к позитивной программе — изложению того, как справиться с непокорным научным сообществом. По его мысли, для этого надо сформировать некий Союз ведущих ученых России, причем при отборе его членов нужно использовать наукометрические показатели, основанные на индексе цитирования. Предполагается, что этот союз будет «опорой реформе». Последнее утверждение свидетельствует или о полном непонимании реальной ситуации, или является довольно наивной попыткой ввести в заблуждение начальство, к которому, по-видимому, в первую очередь адресуется автор статьи.

В самом деле, оценка реформы РАН наиболее цитируемыми российскими учеными хорошо известна — и эта оценка негативная. Лидеры протестного движения, академики Захаров и Рубаков, которых упоминает Норман, — одни из самых цитируемых российских ученых, практически все члены «Клуба 1 июля» принадлежат к числу самых цитируемых в своей области, то же касается и членов Совета по науке Минобрнауки. Таким образом, если планируемый Генри Норманом союз будет создан, он станет еще одной оппозиционной «реформе» организацией, а состав его членов будет сильно пересекаться с составом уже имеющих организаций-«оппозиционеров». Сам же Норман, который мог бы в нем представлять позицию сторонников реформы, в Союз ведущих ученых, скорее всего, не войдет: его собственные наукометрические показатели для его области науки более чем средние.

К этому стоит добавить, что и метод, по которому Генри Норман собирается отбирать «ведущих ученых России», имеет ряд недостатков и не приведет к адекватному результату.

«Рейтинги по каждой группе формируются в четыре этапа: на первом составляется рейтинг по полному индексу цитирования на работы, опубликованные с 2001 года (так как нас интересуют только действующие ученые, этот интервал — максимальный)».

Ограниченная польза этого занятия нам хорошо известна, поскольку один из нас участвует в поддержании и ежегодном обновлении Индексов цитирования работ российских ученых. В сущности, список «ведущих ученых России», если причислять к таковым просто по цитированию, для большинства естественнонаучных, медицинских и технических дисциплин, а также для математики уже составлен. Хотите увидеть список опытных и маститых — пожалуйста: он включает более 4600 человек с уровнем «полного» цитирования выше 1000 по WoS.

Хотите список активно работающих именно в последние годы — и такой есть: более 6400 человек с цитированием работ, опубликованных за последние семь лет, выше 100 по WoS. Вопрос только в том, как использовать эти «рейтинги». Опыт, в том числе международный, показывает, что использовать «индекс цитирования» в процессе оценки работы ученых можно лишь как один из подсобных инструментов. Но делать заключения о качестве труда ученых только на его основе недопустимо. При таком подходе мы лишимся как минимум половины научных областей, в том числе находящихся на мировом уровне. Есть много инструментов, которые можно использовать на пользу делу, но иногда они могут стать смертоносными. Как, например, топор. Топор сам по себе — полезный инструмент, но в салон самолета вас с ним не пустят, и правильно сделают. Возможности использования топора в таких областях, как нанотехнология или хирургия глаза, также весьма ограничены.

«Они разбиваются на пять групп по таким областям, как математика, физика, химия, биология, науки о Земле».

Генри Норману безразлично, что внутри каждой из обозначенных крупных областей наук имеется много разделов, в каждом из которых разное число ученых, разные традиции написания статей, а как результат — различное типичное цитирование. Это как раз те самые «мелочи», из-за которых не надо пускать в самолет человека с топором. Странно также, что Норман игнорирует существование большой группы областей знаний, кроме им перечисленных.

«При всей смысловой ограниченности наукометрических показателей лучших способов отбора ведущих ученых я не вижу».

А мог бы и увидеть — если бы интересовался, чем на самом деле занимается «созданная академиками Захаровым, Кулешовым и Рубаковым» Комиссия общественного контроля в сфере науки.

«Кроме того, сегодня для научного сообщества это главный способ отстаивать национальный приоритет на международном уровне».

Если планировать конкуренцию с представителями Китая, Ирана и подобных великих научных держав, то это, возможно, так. А вот в Англии, например, с 2014 года исключили использование «наукометрических показателей» для оценки эффективности работы ученых в большей части областей науки, оставив их лишь кое-где и лишь как справочные материалы для профессиональной экспертизы. В США или Франции их вообще никогда не принимали слишком всерьез, полагаясь куда более на персональные заключения специалистов (которые могут и в индексы посмотреть, но решения принимают сами).

Таким образом, запускать предложенную Генри Норманом «хиршемерку» бессмысленно: она не принесет пользы науке в России. Но даже и ожидаемого автором результата — создания «Союза хиршастых лоялистов» — достигнуть не удастся: если этот союз будет достаточно «хиршастым», то окажется в большинстве своем оппозиционным, а если будет лоялистским, то не будет достаточно «хиршастым».

В оргкомитете конференции и в Комиссии общественного контроля собрались вовсе не противники реформ в сфере науки, как пишет Генри Норман, а преимущественно именно те ученые, которые много лет боролись за ее реформирование. Вопреки очевидности, он приравнивает реформу РАН 2013 года любым реформам в сфере науки, и людей, возражавших против этой разрушительной реформы, объявляет противниками любых преобразований. Это, конечно, еще одно существенное искажение реального положения дел, которыми наполнена его статья.

Мнение членов оргкомитета конференции и Комиссии общественного контроля в принципиальных вопросах, как правило, совпадает с мнением многих членов Совета по науке Минобрнауки, что неудивительно, учитывая, что это отчасти одни и те же люди. Разумеется, разногласия между ними могут возникать, но они успешно решаются в режиме диалога, как было недавно при обсуждении методических рекомендаций по финансированию научных учреждений: ученые в состоянии договориться между собой, поскольку говорят на одном языке.

И проблемы, стоящие перед нашей наукой, они тоже видят в основном одинаково. Многолетнее недофинансирование; сословная, почти феодальная иерархическая структура; отсутствие нормальных социальных лифтов для молодежи; появление среди научных администраторов все большего числа беспринципных и безграмотных карьеристов, готовых на все, чтобы угодить начальству или подняться по карьерной лестнице; маргинализация многих ученых и научных коллективов, десятилетиями «изучающих» то, что уже давно не является предметом науки; появление все большего числа «имитаторов» науки, некоторые из которых уже научились накручивать себе «индекс Хирша»; все сильнее сжимающиеся бюрократические тиски и многое другое.

Ни одну из этих проблем реформа 2013 года не решает, а некоторые из них, наоборот, усугубляет. Именно поэтому против нее и выступили многие активно работающие ученые — как в личном качестве, так и в составе общественных и официальных объединений.

Что же касается реальных реформ, улучшающих положение науки и ученых в России, то они не только их поддерживают, но и формулируют предложения таких преобразований.

Основное различие в подходах ученых, собравшихся в разных общественных организациях, — это степень готовности вести диалог и сотрудничать с представителями власти. Одни склонны высказывать конструктивные предложения, рискуя тем, что в руках чиновников эти предложения превратятся в свою противоположность и нанесут ущерб их собственной репутации (не раз уже так было).

Другие считают, что следует ограничиться арьергардными боями за остатки здравого смысла, стараясь, чтобы новые инициативы руководства не выгнали на улицу и без того не слишком многочисленных ученых, работающих на современном мировом уровне, и не ухудшили и без того некомфортные условия научной работы в России.

Среди большинства членов общественных организаций ученых имеется определенный консенсус о том, что и как следовало бы предпринять, если бы во главе реформы науки стояла компетентная команда реформаторов, имеющих не только «позитивные намерения», но и необходимую профессиональную квалификацию. Следовало бы незамедлительно провести профессиональную экспертизу научных коллективов всех бюджетных научных организаций страны независимо от их ведомственной принадлежности, с обязательным привлечением не только российских, но и иностранных экспертов. Провести такую экспертизу нужно на уровне отдельных лабораторий, а не только целых институтов. Только после этого можно будет понять, какая наука осталась в России и кто, собственно говоря, является объектом реформ.

Методы формирования корпуса экспертов и регламенты проведения экспертизы для академических институтов уже давно подготовлены силами научного сообщества совместно с группой сотрудников ФАНО, заинтересованных в осмысленном проведении этой экспертизы. Однако запуск этой профессиональной экспертизы заморожен (не очень понятно, на каком уровне). Вместо этого продолжается начальственная кампания по «реструктуризации институтов», причем аргументы в ее пользу приводятся чисто административные, а соображения научной целесообразности игнорируются. При этом никто из «реформаторов» не знает, чем и на каком уровне на самом деле занимаются имеющиеся на сегодня институты. Их это вообще не интересует, им надо «отчитаться наверх о проделанной работе», а эффект от этой «работы» для них не имеет значения.

Понятно, почему законспирированные авторы реформы науки и руководители государственных организаций, формально отвечающих за ее проведение, сторонятся содержательного обсуждения и реализации этой необходимой предпосылки любой разумной научной реформы. Привлечение к планированию и проведению научной политики профессионального корпуса независимых экспертов, пользующихся доверием научного сообщества, неизбежно уменьшит власть околонаучных администраторов.

Говоря коротко: наука призвана искать истину, и этому занятию очень мешает безбрежная ложь, давно захватившая почти все пространство нашего общества. По нашему мнению, статья Генри Нормана — на стороне лжи.

Мнение авторов может не совпадать с позицией редакции. 

Об авторах

Источник: Газета.ru, 14 января 2016 г.

См. также: «Правильные» ученые против «неправильных». Погоня за цитируемостью превращает науку в бессмысленную игру (Павел Чеботарев, Газета.ru, 12.01.2016)

 — Уважаемый Аскольд Игоревич, мы договорились, что Вы расскажете о положении ученых РАН и о тех проблемах, которые возникли после так называемой реформы, начатой в 2013 году. Но прежде хотелось бы, чтобы Вы сказали несколько слов о проблемах, которые существовали в Академии еще до реформы.

— Конечно, Академия наук не была идеальным местом и до реформы, но идеальных мест и не бывает. Многие люди критиковали тогдашнюю систему, но критиковали не с целью ее уничтожения, а улучшения. Проблемы академической науки хорошо известны. Главная проблема, которая стояла перед нами в последние двадцать пять лет — это хроническое недофинансирование научных исследований и в академическом секторе, и в вузовском. Зарплаты в сфере науки были ничтожно низкими и по сравнению со средним уровнем зарплат по стране, и по сравнению с уровнем зарплат коллег на Западе. Особенно тяжко было в девяностые и в первой половине 2000-х годов. На ту зарплату жить было невозможно. У ученого, особенно молодого, оставались два пути. Первый — отъезд за границу на временную или на постоянную работу. Многие этот путь избрали. Некоторые жили на два дома. Временные стипендии и приглашения на временную работу позволяли за два-три месяца накопить достаточно денег для жизни в стране в остальную часть года, где цены еще были невысокими. Второй путь — это просто уход из профессии. Этим во многом объясняется та возрастная структура, которая сейчас существует в Академии наук. Довольно хорошо представлено старшее поколение, т.е. те, кто сложился как ученый еще в советское время. У этих людей, в силу возраста, по сути выбора не было. Вторая группа — молодежь. С середины 2000-х годов, когда зарплаты стали хоть немного повышаться и появились возможности получить грантовое финансирование, молодежь стала возвращаться в науку. Хуже всего представлен средний возраст. Это те люди, которые были молодыми в 90-х и первой половине 2000-х годов. Материальная проблема, на мой взгляд, главная. Это не только зарплаты. Это и возможности для проведения исследований, которые требуют денег. В большей степени это сказывается в естественных науках. Но и в гуманитарных науках нужно оборудование. Например, в археологии все большее значение приобретают междисциплинарные исследования, сотрудничество с естественными науками. А это требует средств, сопоставимых с теми, которые нужны в естественно-научных исследованиях. Необходимы средства и на закупку научной литературы, и доступ к платным ресурсам в интернете, на командировки, в том числе и для участия в конференциях, и т.д.

Многие другие проблемы Академии в значительной мере производны от этой проблемы недофинансирования, но есть и не связанные с ней. Сами принципы, на которых построена академическая система, мне кажутся правильными и полезными для развития науки. Академия – место, где занимаются чистыми исследованиями, в обязанности ее сотрудников преподавание не входит. Конечно, здесь есть опасность отрыва науки от образования, но в реальности его не было ни в советское время, ни особенно в последние десятилетия, поскольку практически все академические ученые преподавали в университетах, но в объеме, не мешающем основному занятию, исследованиям. Всегда существовала и академическая аспирантура. Второй принцип, на котором основывалась академическая система, – это постоянные позиции для научных сотрудников, так называемые позиции в штате. Для занимающих их исследователей раз в пять лет проводилась переаттестация, которая должна подтверждать (или не подтверждать) их профессиональную пригодность. Такие позиции дают активно работающим ученым уверенность в своем будущем и, соответственно, возможность работать над длительными проектами, для выполнения которых иногда требуется вся жизнь, а то и жизнь нескольких поколений ученых. Исследователи, работающие на краткосрочных контрактах, в том числе по грантам, такой возможности лишены: они могут планировать свою работу обычно на три, максимум на пять лет вперед. Нечего и говорить о том, насколько важны для нормального развития науки такие долгосрочные проекты. Постоянные научные позиции – предмет мечтаний исследователей во всем мире, и поэтому кандидаты на них должны отбираться по конкурсу, а переаттестации важны для подтверждения того, что исследователь продолжает активно работать. К сожалению, проведение настоящих конкурсов не было в обычаях Академии, а вакантные позиции появлялись нерегулярно и должны были немедленно заполняться, что нередко приводило к тому, что их получали не лучшие кандидаты. Переаттестации же были формальными. Здесь тоже безденежье играло свою роль: Академия не могла предложить конкурентоспособных условий молодым людям, не говоря уже о молодых иностранных ученых, а ведь конкурсы на такие позиции в успешных в научном отношении странах обычно международные, что позволяет привлекать лучшую научную молодежь со всего мира.

Наконец, Академия была построена на важнейшем принципе научного самоуправления: наукой в ней управляли ученые, а не чиновники. Даже те из академических начальников, кто давно перестал заниматься наукой, в прошлом были учеными и потому несравненно лучше представляли себе нужды науки, чем чиновники, пришедшие из других сфер. Конечно, далеко не все достойные избрания ученые были избраны членами Академии, и не все члены Академии были крупными учеными, но все же таких было большинство. А главное сам принцип того, что в Академию избирают за научные заслуги, и что научными институтами руководят ученые, никогда сомнению не подвергался. Наблюдавшаяся в последние десятилетия тенденция старения членов Академии объясняется отчасти тем провалом в демографической структуре российской науки, о котором я говорил: среди ученых среднего возраста было значительно меньше достойных кандидатов, чем раньше, молодые еще не успели достигнуть тех результатов, за которые можно избирать, так что объективно большинство хороших кандидатов принадлежали к старшей возрастной группе. Другой причиной этого старения было то, что в Академии наук очень долго не обновлялось руководство: при одном и том же президенте Академия жила 25 лет. Это распространялось и на более низкий руководящий эшелон: во многих институтах директоры не сменялись десятилетиями. Это конечно вело к застою. Я вообще-то не сторонник возрастных ограничений для научных руководителей, но считаю, что пребывание на руководящих постах должно ограничиваться двумя сроками: такое ограничение, на мой взгляд, лучше, чем ограничение по возрасту. Выборы нового президента Фортова в 2013 могли бы стать предпосылкой обновления Академии. Собственно Фортов и пришел с реформаторской программой. Мы знаем, что она была, и знаем ее положения. Но во что конкретное она могла бы вылиться мы никогда не узнаем, потому что ему ее не дали реализовать. Нынешняя реформа, а точнее разрушение, Академии, началась уже через месяц после того, как В.Е. Фортов был избран, и до того, как он был утвержден на своем посту.

Хочу еще добавить, что 90-е годы для гуманитарной науки были не только временем тяжелого материального положения, но и периодом бурного расцвета, когда для ее развития сложились весьма благоприятные условия. В первую очередь положительно сказалось уничтожение идеологических рамок, в которых в советское время были обязаны развиваться гуманитарные исследования. В моей науке, правда, это чувствовалось меньше, чем в других. На нас уже в 70-е и 80-е годы мало обращали внимания. Вполне можно было, не цитируя ни разу классиков марксизма-ленинизма, защищать диссертации и публиковать работы. Но даже в наименее идеологизированных отраслях науки чувствовалась изоляция от коллег в остальном мире, поскольку российские гуманитарии — это только часть, в большинстве случаев — не самая значительная, мировой науки. После того, как границы открылись, возникла возможность контактов, что приводило к увеличению интеллектуального разнообразия и вообще к возвращению российской науки в мировую. Это способствовало ее успешному развитию. С другой стороны появились возможности уезжать. Тут же выяснилось, что представители одних наук вполне конкурентоспособны на международном научном рынке, а других – гораздо в меньшей степени. Наиболее востребованными оказались специалисты в естественных науках. Самые активные из них уехали на Запад. Но и среди гуманитариев также оказалось немало специалистов высокого уровня. В первую очередь это лингвисты, а также специалисты по древности и по средним векам, филологи и историки. Выяснилось, что наша научная школа — вполне на мировом уровне, многие ее представители получали приглашения на работу. Таким образом, 90-е годы были временем включения российской науки в общемировую систему. Конечно, когда резко меняются условия общественной жизни, то неизбежны и проблемы. Научная инфраструктура не было готова к изменению ситуации. К счастью 90-е и первая половина 2000-х годов — это было время, когда у начальства было много своих дел и, в общем-то, ученых более-менее оставили в покое. Да, их не кормили, но зато и не контролировали. Происходила самоорганизация. Ученые жили своей жизнью, а начальство, в том числе академическое — своей. Связь между обычными научными сотрудниками, работающими в институтах, и членами Академии, безусловно, была, но она была слабее, чем должны была бы быть. Это являлось еще одной проблемой.

— Получается, что главным минусом дореформенной ситуации было недостаточное финансирование, а главным плюсом — невмешательство научных чиновников в работу ученых. Нынешнее начальство — ФАНО — в работу исследователей, несомненно, вмешивается. Но может это вмешательство способствовало увеличению финансирования науки?

— Увеличение финансирования происходило постепенно со второй половины 2000-х годов вместе с ростом госбюджета вслед за ростом цен на нефть. Какая-то небольшая часть перепала и науке. И все же в течении этого периода Академия наук оставалась «золушкой». Академия вызывала подозрения своей относительной независимостью, в частности, навязать ей нужные власти кадровые решения так и не удалось. Довольно быстро росло финансирование университетов. В то же время финансирование академической науки номинально оставалось на том же уровне, но из-за инфляции в реальности оно уменьшалось. И это довольно странно. Академия наук была наиболее продуктивной в смысле числа публикаций. Известно, что в «старой» РАН (т.е. до объединения с Академиями медицинских и сельскохозяйственных наук) работало примерно 17% людей, занятых в науке. Но на них приходится больше половины, по-моему 60%, публикаций. А если брать публикации, цитируемые в мировой науке, то этот процент еще выше. Т.е. качество исследований, проведенных РАН, гораздо выше вузовских исследований. Диссернет недавно опубликовал данные о случаях плагиата в диссертациях в наиболее затронутых коррупцией сферах — экономических и юридических науках. Выяснилось, что в Академии наук случаев плагиата практически нет, а среди ректоров вузов число «клиентов» Диссернета составляет больше 20 %, то есть находится на катастрофическом уровне. Эти данные свидетельствуют, что в среднем и уровень науки, и уровень научной честности в Академии несравненно выше, чем в вузах. Тем не менее, в середине 2000-х годов появилось довольно сильное лобби, включающее высокопоставленных чиновников, в том числе и выходцев из научной сферы. У них свои представления о том, как должна быть устроена наука. В частности они считают, что наука должна быть в университетах, а Академия наук и вообще учреждения, где занимаются чистой наукой, не нужны. Эти люди полагают, что таким образом воспроизводится западная модель. Но это превратное представление. Во всех научно развитых западных странах есть довольно крупные учреждения, которые занимаются чистой наукой вне университетов. Особенно это характерно для континентальной Европы. Во Франции и в Германии есть большие учреждения, подобные Академии наук, которые занимаются чистой наукой. И в Штатах есть крупные национальные лаборатории, которые по числу занятых в них вполне сравнимы с Академией, и там занимаются чистой наукой. Существование Академии наук, где не преподают, а занимаются только наукой, не является чем-то исключительным, от чего нужно избавляться под предлогом, что нигде в мире этого нет. С середины 2000-х годов все настойчивее стали попытки уничтожить или максимально уменьшить значимость Академии наук в пользу университетской науки и других форм ее организации. А.А. Фурсенко, фактически определяющий всю научную политику в России в последние 15 лет – главный идеолог этого направления. Нынешний министр Д.В. Ливанов занимает сходные позиции. В результате в 2013 году произошла реформа Академии. Вначале она была задумана в гораздо более радикальной форме. Планировалось уничтожение Академии и создание на ее месте нового учреждения под тем же названием, лишенного всякой самостоятельности. Планировался также демонтаж системы научно-исследовательских институтов. Наши реформаторы следовали модели, реализованной в странах Прибалтики и в Грузии. В некоторых других восточноевропейских странах такого не было. В Польше, например, Академия наук сохранилась и продолжает играть большую роль. В результате сопротивления активной части академического сообщества была выбрана компромиссная модель. Сохранилась Академия наук (правда, к ней были присоединены Академии медицинских и сельскохозяйственных наук, что сильно понизило ее научный уровень). Но самое важное, что сохранилась система институтов. Правда, она была выведена из под руководства Академии и переподчинена Федеральному агентству научных организаций (ФАНО). Сейчас появились некоторые признаки того, что возможно движение в обратную сторону. Стало понятно, что эта модель не действует.

— Следовательно, старых проблем Академии ФАНО не устранило. А какие новые проблемы возникли в результате его бурной административной деятельности?

— ФАНО – организация чиновническая, возглавляемая хорошим специалистом в управлении имуществом и финансистом М.М. Котюковым. Руководителям ФАНО удалось, на мой взгляд, достичь существенных успехов в том, что они хорошо умеют делать, т.е. в управлении имуществом РАН. Одной из проблем старой Академии была довольно-таки запущенная ситуация с имуществом. Были обвинения, что оно разворовывалось, однако доказательств этому приведено не было. По-видимому, дело здесь не столько в воровстве, хотя злоупотребления безусловно были, и имена людей, связанных с злоупотреблениями в прежнем Президиуме РАН, известны. Скорее проблемы с управлением имуществом были связаны с отсутствием компетенции и с отсутствием полномочий и финансирования. Управление имуществом требует денег, а на это денег не выделялось. Видимо, Президиум Академии наук не считал это важной проблемой. ФАНО за два года оформило имущество Академии так, как это должно было быть сделано. Его юристы выиграли ряд тяжб, в том числе по поводу некоторых институтов в Москве, здания которых уже были у них практически отняты. В этом направлении ФАНО оказалось эффективным. Но с управлением наукой, научными исследованиями, с тем, что является главной функцией научных учреждений, ФАНО не справляется. Это не их профессия. Они не знают как это делать, хотя вокруг Котюкова создана довольно динамичная команда, да и сам Котюков человек очень способный и легко обучающийся. Тем не менее, всего этого оказывается недостаточно. Выясняется, что Академия наук справлялась с этой задачей лучше, потому что лучше понимала нужды науки. Поскольку чиновники не очень хорошо понимают то, чем они руководят, то следуют обычному для любого чиновника в такой ситуации рефлексу: оградить и обезопасить себя большим числом бумаг, чтобы потом было чем защищаться, если обвинят в каких-то проблемах, которые неизбежно возникнут. Все сотрудники администрации всех институтов жалуются на постоянно увеличивающийся вал бумаг, смысл которых часто непонятен. Их объем таков, что трудно представить, что эти бумаги кто-то читает. Некоторые директоры, у которых есть такие возможности, просто нанимают специальных сотрудников, которые заняты только формальными ответами на эти бессодержательные бумаги, отрывая средства от финансирования науки. В институтах, у которых таких возможностей нет, этим приходится заниматься директору или его заместителям. Они могли бы потратить это время с гораздо большей пользой на что-нибудь другое, в том числе и на собственные исследования. Я уверен, что институтом должен руководить действующий ученый, а не чистый администратор, и директору-ученому есть чем заняться, кроме бесконечного бумагопотока. Главная претензия к деятельности ФАНО состоит в том, что бюрократический пресс на науку очень сильно вырос. Время от времени рождаются инициативы, которые свидетельствуют о полном непонимании того, как действует наука. Например, требуют запланировать публикации на три года вперед, что абсолютно невозможно. Если ты начинаешь работать над какой-то темой или писать статью, то не знаешь какой будет результат, тем более не сможешь спрогнозировать, чем конкретно ты будешь заниматься через три года и каковы будут результаты. Сотрудники ФАНО этого не понимают совершенно. У них отсутствует представление о специфике научной работы. То вдруг предполагается вводить нормирование часов: сколько часов научный сотрудник должен думать над какой-то проблемой и как это должно быть выражено в рублях. Нормирование, допустим, труда рабочего, производящего какие-то детали — это понятно. А как нормировать труд ученых — это также непонятно, как нормирование труда художника или музыканта. Не исключена возможность того, что чиновники начнут требовать постоянного присутствия на рабочем месте, не учитывая, например, что ученый, если брать историка, должен работать в архивах и библиотеках, да и вообще любой ученый, когда обдумывает проблему, которой он занят, то делает это непрерывно, а не с девяти до пяти на рабочем месте. Специфика работы ученых часто чиновникам непонятна, и поскольку им приходится руководить этой непонятной сферой, они производят все больше бумаг. Ответы на эти бумаги в разы больше, чем исходные документы. Допустим, они пишут циркулярное письмо во все институты и получают тысячу ответов оттуда. Это нужно как-то обрабатывать, они не справляются и должны нанимать новых сотрудников. Армия чиновников растет. Это давно описанная Паркинсоном модель разрастания чиновнических структур. В ФАНО мы это прекрасно видим. Количество чиновников, занимающихся управлением наукой в президиуме РАН, было существенно меньше, чем сейчас в ФАНО.

— А во сколько раз?

— Точно ответить на этот вопрос я не могу, нужно поискать цифры, если они опубликованы. Но разрастание аппарата ощущается. Зримое выражение этого, например, тот факт, что в здании РАН на Ленинском проспекте, 32 постоянно приходится освобождать новые площади для все прибывающих новых чиновников. Скоро здесь и институтов не останется: постоянно идет речь об их выселении. Но главная проблема, конечно, не в том, что чиновники занимают все больше места, вытесняя институты: это скорее яркий символ отношений между учеными и чиновниками в системе ФАНО. Важнее то, что чем больше этих чиновников становится, тем больший процент финансирования они поглощают. Зарплата чиновников ФАНО довольно высокая по сравнению с научными сотрудниками. Начальник среднего звена в ФАНО получает больше, чем директор академического института, не говоря уже о научных сотрудниках.

— А эти расходы тоже считаются бюджетом науки?

— Конечно, это бюджет на фундаментальные исследования

— Сейчас в вузах одна из серьезных проблем — сокращение количества преподавателей и увеличение нагрузки. В Академии намечается что-нибудь подобное?

— Намечается. Вузы просто раньше стали реагировать на указы президента о повышении средней зарплаты в науке до двухкратной по регионам. В зависимости зарплаты от региона есть, конечно, некоторые основания. Но прямая привязка — это довольно разрушительная вещь. Получается, что научный сотрудник, занимающийся одной и той же проблемой и работающий с той же продуктивностью, если он живет в Москве, будет получать зарплату чуть ли не в два раза выше, чем его коллега, живущий даже в Подмосковье, не говоря уже о более удаленных регионах. Если эти указы действительно будут выполняться, что не факт, то Москва будет работать как пылесос: если вам в столице предлагают зарплату в два-три раза больше, чем за ту же работу платят в другом месте, то естественно те, кто сможет, будут устраиваться в Москве. Этот указ довольно легко выполнить в региональных центрах — в Нижнем Новгороде, в Новосибирске — где средняя зарплата не очень высока, и там он уже выполняется. Но для Москвы это большая проблема. Если средняя зарплата в Москве в прошлом году была примерно 56 тысяч, то в науке вам нужно иметь среднюю зарплату 112 тысяч. Не секрет, что в Москве средняя зарплата в институтах РАН 25-30 тысяч. Это означает более чем четырехкратное повышение зарплаты. За выполнение этого указа отвечают директоры институтов. Есть «дорожная карта», требования которой они должны выполнять. Чтобы выполнять эти указы, им нужно или массово сокращать сотрудников, повышая зарплату немногим оставшимся, или искать иные источники финансирования зарплаты, или придумать какие-нибудь хитрости, вроде перевода большей части сотрудников на неполную ставку. При сохранении той же фактической зарплаты, на бумаге она будет в два-четыре раза выше. Впрочем, скорее всего с этим методом «повышения» зарплаты будут бороться. Возможно, несколько улучшат статистику дополнительные источники финансирования, прежде всего, — гранты. Потому что учитывается общая зарплата, а не только базовая. Но средний грант РГНФ и РФФИ — 400-500 тысяч на группу до десяти человек. Т.е. 50-100 тысяч рублей в год на одного человека. Это существенно ситуацию не меняет, даже если все деньги пустить на зарплату, а они должны идти не только на зарплату, но и на командировки, на покупку оборудования и так далее. Гранты РНФ другого порядка. Они позволяют назначать зарплаты уже более приличные, но и то не в таком объеме, чтобы вывести их на уровень, требуемый указом президента. Гранты РНФ это большие гранты, но их мало кто получает, в отличии от грантов РФФИ и РГНФ. Они маленькие, но их получает много людей. Можно полагать, что будут большие сокращение числа работников академической сфере. Даже если удастся обойтись переводом на неполные ставки, это будет означать, что людям, формально работающим на части ставки, придется выполнять прежний объем работы.

— Процесс сокращений еще не идет пока?

— Уже идет. Просто он начался примерно года на полтора позже по сравнению с университетами, потому что после начала реформы РАН было не до того.

— А есть у гуманитариев какие-то специфические проблемы, которые возникли в связи с реорганизацией РАН?

— Проблемы общие у всех ученых. Гуманитариям проще, потому что они меньше зависят от внешних условий, чем исследователи, которые нуждаются в дорогостоящем оборудовании. Это связано не только с невысоким уровнем финансирования. Процедура закупки оборудования стала сейчас гораздо более бюрократизированной, чем несколько лет назад; все обросло целым рядом бюрократических ограничений. У гуманитариев меньше шансов с этим столкнуться, хотя если речь идет об отраслях гуманитарной науки, которые связаны с закупками оборудования или экспедиционными работами, то здесь проблемы те же самые.

— Во второй половине 2000-х много говорили о проекте Сколково, как альтернативе РАН. Сейчас о Сколково почти ничего не слышно.

— Сколково существует. Оно было одной из главных площадок недавней Недели науки в Москве. Мне о деятельности Сколково мало известно, потому что там гуманитарные науки не представлены. Там сделан упор на прикладные исследования в биологии, химии, информатике и т.д. Есть и университет. На Сколково возлагались очень большие надежды. Пока не видно, чтобы они реализовались. По крайней мере, отдачи, сравнимой с объемом финансирования, не видно. Хотя там зарплаты совершенно невиданные для российской науки. Профессор Сколтеха получает, по словам работающих там людей, 800 тысяч в месяц.

— А с точки зрения публикационного процесса, появление Сколково привело к какому-то прорыву?

— Мне об этом ничего не известно. Это не моя специальность. Я не слежу за публикациями в сфере, где работает Сколково.

— Вы обрисовали негативные последствия деятельности ФАНО для науки. Как, по Вашему мнению, дальше будет изменяться положение Академии? Есть ли надежда, что чиновники поймут, что наносят вред науке и внесут коррективы в свою деятельность?

— В принципе ФАНО и Президиум Российской академии наук стараются налаживать сотрудничество. Первоначально реформой РАН предусматривалось, что Академия никакого отношения больше к институтам не имеет. Все решает ФАНО, которое является учредителем институтов. ФАНО не только распределяет деньги и занимается имущественными делами, но также занимается научной политикой, назначает директоров и т.д. Вскоре после начала реформы эта позиция была смягчена, и ФАНО вступило в переговорный процесс с Президиумом РАН. В результате Президиум вернул себе часть полномочий. Стали говорить о принципе «двух ключей», согласно которому руководство институтами будет осуществляться ФАНО и Президиумом совместно, будет такое двойное подчинение. В реальности, поскольку нормативная база осталась прежней и изменения в закон о реформе Академии не были внесены, единственным учредителям институтов остается ФАНО. Вся власть у ФАНО. У Президиума есть только консультативные функции. Правда, Президиум и вообще Академия получили довольно существенный рычаг влияния на выборы директора. Кандидаты в директоры институтов теперь должны проходить через утверждения сначала отделением, а потом Президиумом. Это хорошая новость. Был сформирован Научно-консультативный совет при ФАНО, в который вошли большое число представителей Академии. Но формально он с Академией не связан, это не учреждение Академии. Постоянно происходят консультации между Президиумом РАН и ФАНО, но пока это не очень институциализировано. Сейчас обсуждаются разные варианты взаимодействия. Есть вариант, который мне кажется достаточно реалистичным. Это изменение закона, согласно которому Президиум и ФАНО становятся соучредителями институтов. ФАНО занимается имуществом и вопросами финансов. Академия занимается руководством научной частью, координацией и так далее. Это был бы неплохой вариант. Сибирское отделение РАН предлагает подчинить ФАНО Академии. Это тоже был бы тоже неплохой вариант. Это, собственно, та система, которая действовала в советское время: тогда имуществом занималось Управление делами Академии, руководителя которого назначал не президент Академии наук, а правительство. Управление делами находилось в составе Академии, но у ее руководства было двойное подчинение. Это тоже была работающая модель. Мне кажется, что развитие, в конце концов, придет к тому, что станет понятно, что руководить институтами без участия Академии просто невозможно. На мой взгляд, реформа не удалась и чем скорее это будет осознано, тем с меньшими потерями из нее можно будет выйти.

— Я знаю, что недавно была пресс-конференция нескольких академиков. На ней уважаемые ученые об этих проблемах говорили. Но это выглядело, как их частное мнение. А создаются ли в РАН инструменты, которые могут транслировать обществу информацию о проблемах российской науки? Осведомленность широкой публики, несомненно, будет способствовать решению проблемы.

— В Президиуме РАН, разумеется, есть пресс-служба; собственные средства массовой информации есть и у Президиума РАН, и у ФАНО, и у Министерства образования и науки, но на мой взгляд для отношений с обществом важнее структуры, созданные учеными в порядке самоорганизации. Есть постоянно действующая Конференция научных работников, которая собиралась трижды. Первая конференция была проведена в 2013, сразу после реформы. Тогда нам менее, чем за месяц, удалось собрать две тысячи человек из разных регионов России, из разных учреждений. Это было крупное достижение. Это успешный пример самоорганизации научного сообщества. На этой конференции было принято решение, что ее оргкомитет сохраняется как постоянно действующий орган. С тех пор конференция собиралась еще дважды. Кроме того ученым удалось вызвать довольно большой резонанс в прессе. По крайней мере, в той, которая желала интересоваться научными проблемами. Внутри Академии есть «Клуб 1 июля», состоящий из членов РАН, объявивших об отказе войти в новую Академию наук, если РАН будет распущена, как это планировалось по первой версии реформы РАН. Есть общественный Комитет по контролю за реформами в сфере науки. В него входят представители и «неформальных» организаций, таких, как Общество научных работников, Оргкомитет Конференции научных работников, «Клуб 1 июля», и официальных. Я там представляю Совет по науке при Министерстве образования и науки. Президиум РАН тоже там представлен, как и профсоюз РАН. Там есть журналисты, постоянно с нами сотрудничающие. Т.е. через Комитет тоже ведется работа по коммуникации с обществом и доведению до его сознания информации о том, что происходит в науке в целом. Есть налаженные связи и с рядом изданий. Мы тесно сотрудничаем с «Троицким вариантом». «Троицкий вариант», на мой взгляд, вообще играет очень важную роль. Это независимое издание, созданное самими учеными и заслужившее в научной среде очень хорошую репутацию; оно распространяется также и через интернет. Я знаю, что его читают не только представители научного сообщества, но и научное начальство. Общественное телевидение России тоже делает очень хорошие научные передачи.

— Что бы Вы посоветовали ученым? Что они могут сделать, чтобы изменить ситуацию в Академии в лучшую сторону?

— Ученым я бы рекомендовал проявлять больше общественной активности. Даже в критический момент, когда началась реформа Академии, которая затрагивала жизненные интересы всех ученых, работающих в этой системе, в протестных акциях участвовало не так много людей. В Москве на них удавалось собрать максимум две-три тысячи человек. Если подсчитать научных сотрудников и членов их семей, то это меньше 5 процентов. Многие не интересуются ничем, узнают о происходящем в Академии и даже в их собственных институтах с опозданием в месяцы. Я бы посоветовал научным сотрудникам следить за событиями и реагировать на них. Это даже не общегражданская позиция, а позиция по защите своих профессиональных интересов. Если бы против реформы РАН никто не протестовал, то был бы реализован первый вариант реформы, который был гораздо хуже нынешнего. Благодаря тому, что было некоторое количество протестов, довольно неожиданных для власти, удалось добиться уступок. Если бы эти протесты были мощнее, если бы позиция научного сообщества была бы более артикулирована, то этот компромисс был бы заключен на более выгодных для ученых условиях, а может быть реформа была бы вообще свернута.

Когда я говорю о слабой активности ученых, о том, что они практически не осознают себя как сообщество, то речь идет совсем не только о протестных акциях. Пожалуй, гораздо важнее – но и сложнее – повседневное участие в управлении наукой, что предполагает не только противостояние, но и сотрудничество с чиновниками, диалог и выработку вместе с ними таких решений, которые исходили бы из интересов науки. Во всем мире в управлении наукой участвуют две главных силы – сами ученые и чиновники; участие последних неизбежно хотя бы потому, что они в нормально организованной стране представляют общество, которое вправе понимать, каким образом расходуются средства налогоплательщиков. Между учеными и чиновниками существует определенный баланс сил, свой в каждой стране, но, естественным образом, каждая сторона стремится увеличить свой вес и роль в принятии решений. Так что наступление чиновников на интересы ученых – вещь обычная во всем мире, но обычно оно парируется организованным и осознающим свои интересы научным сообществом, или, если угодно, ученой корпорацией. В западных странах попытки чиновников или политиков покуситься на интересы ученых, или провести какие-нибудь непродуманные реформы (реформы – любимое занятие чиновников во всем мире), встречают немедленный и организованный отпор, в котором участвует все научное сообщество. Баланс интересов достигается прежде всего путем диалога и сотрудничества, и протестные акции – крайний метод, который применяется лишь тогда, когда чиновники пытаются продавить нужное им решение, игнорируя мнение ученых. У нас, к сожалению, научное сообщество оказалось не в состоянии защитить свои интересы, и сейчас практически полный контроль над организацией науки получили чиновники. И связано это с тем, что научное сообщество в значительной своей части готово передоверить решение своей судьбы каким-то внешним силам и не готово не только бороться за свои интересы, но даже и тратить время и силы на то, чтобы их сформулировать. Многие ли из научный сотрудников знают содержание хотя бы тех нормативных документов, которые регулируют их профессиональную жизнь, понимают, какие у них есть права и что от них имеет право требовать администрация даже их собственных институтов, не говоря уж о более высоких инстанциях? По моему опыту таких единицы, очень немногие интересуются и теми изменениями в законодательстве, которые уже очень скоро будут определять их повседневную жизнь.

Важно понимать, что реформы совсем не закончились. Их исход во многом связан с реакцией научного сообщества. Новое наступление на интересы ученых вполне возможно и даже вероятно. Каждый научный сотрудник должен заботиться о корпоративных, т.е. в конечном итоге, о собственных интересах. К сожалению, на практике мы массовой активности не наблюдаем.

— Это удивительно. Если мы вспомним историю дореволюционной России, историю западных стран, то там студенты и профессора всегда были лидерами общественного движения по отстаиванию гражданских прав. Сейчас мы наблюдаем, что активно бастуют «дальнобойщики». А профессора молчат. Здесь важно, что речь идет не об абстрактных для многих политических свободах, а, в прямом смысле, материальном выживании. Наступление на права ученых не встречает никакого сопротивления. Это поразительный феномен. Почему образованные люди отстают в социальном развитии от тех же водителей грузовиков?

— Когда началась реформа Академии, раздавались и такие голоса: «С вузами гораздо раньше начали обращаться, как сейчас с Академией, и давили нас еще хуже. Но что-то вы, сотрудники РАН, не выступали в нашу поддержку. Почему мы должны сегодня вас поддерживать?». Извините, но вузовские сотрудники должны были сами выступать в свою защиту. Если вы сами себя не защищаете, то как же вас сможет защитить кто-то посторонний? Сейчас ситуация в вузах значительно хуже, чем в Академии. Их давят гораздо больше, но протестов там гораздо меньше. И это удивительно. Когда мы организовывали последнюю Конференцию научных работников, то я предлагал некоторым сотрудникам исторических факультетов из региональных университетов приехать и выступить. Они в частном порядке рассказывают совершенно жуткие вещи об уничтожении исторического образования, просто на корню, в хороших региональных вузах, где раньше дело было поставлено совсем неплохо. Но профессора боятся, видимо, чувствуют себя более зависимыми и уязвимыми, чем сотрудники РАН. Публично никто на эту тему не выступил.

— Получается, что водители более смелые?

— Ученые надеются договориться с начальством в частном порядке, выгадать при общей гибели некоторую отсрочку. Зря надеются.

— На этой «оптимистической» ноте можно завершить наше интервью Спасибо огромное.

Интервью брал С.Е. Эрлих

Источник: сайт istorex.ru, 10 января 2016 г.

Обсуждение реформы науки в России на страницах «Газеты.Ru» продолжается: свой ответ на предложение профессора Генри Нормана по формированию сообщества ведущих ученых публикует Павел Чеботарев — сопредседатель Совета Общества научных работников, доктор физ.-мат. наук, заведующий лабораторией Института проблем управления им. В.А. Трапезникова РАН.

Это неправильные пчелы! Совершенно неправильные! И они, наверно, делают неправильный мед.
(«Винни Пух и все-все-все» в пересказе Б.Заходера)

Мы хорошо помним, как в конце июня 2013 года узнали о тайно подготовленной спецоперации по ликвидации Российской академии наук. Ее разработчики не признались в своем авторстве до сих пор. Тогда из-за массовых выступлений ученых завершение реализации этого плана было отложено на год, потом еще на год. Сейчас инициаторы проекта ломают голову, как наконец уже все это закончить, а именно — избавиться от «лишних» научных сотрудников и сконцентрировать в своих руках средства, выделяемые на науку, не спровоцировав этим новых массовых выступлений. Уловка, обычно применяемая в таких случаях, довольно проста. Надо выпустить на сцену «правильную» общественность и вытеснить с ее помощью, маргинализовать «неправильную». «Неправильная» в данном случае — это, в первую очередь, Конференция научных работников — представительный форум активно работающих ученых, уже трижды собиравшийся, чтобы заявить о неприятии плана раздербанивания научного имущества между 2 — 3 приближенными к власти кланами.

Мария Олендская

Третья сессия Конференции научных работников

Найти общественность, поддерживающую крайне непопулярную реформу, — задача трудная. Но в конце декабря состоялась презентация подхода к ее решению. В «Газете.Ru» соответствующее предложение опубликовал Генри Эдгарович Норман, физик, член КПСС с 1975 года (до этого 10 лет, как пишет он в своей автобиографии, «состоявший в резерве парткома», в последние же 25 лет состоящий в Союзе потомков российского дворянства). Идея в следующем. «Правильная общественность» должна состоять из весомых персонажей, и тогда даже не обязательно, чтобы ее было много. Поскольку среди академиков лишь единицы поддержали реформу-2013, в качестве критерия весомости нужно взять не академический статус, а что-то другое. Подойдет часто учитываемый естественниками показатель — цитируемость.

Поскольку к лидерам цитируемости РАН всегда относилась несколько ревниво, видя в них конкурентов, эти нередко недооцененные ученые, вероятно, будут рады институализировать новую научную элиту, поддерживаемую властью.

Если пообещать им, что при реформировании науки их интересы не будут забыты (такие обещания видны в статье Генри Нормана), у них, согласно замыслу, не должно остаться никаких оснований сопротивляться реформе.

Почему текст Нормана следует рассматривать именно как план учреждения удобной для власти научной элиты?

Потому что в нем все сказано ясно: четко обозначены все pro и contra. Pro: за реформу-2013: автор «исходит из презумпции позитивных намерений тех, кто затеял эту реформу». Прямо обозначена цель: «создать опору реформе из числа ученых». Contra: против Академии, Конференции научных работников и Профсоюза академии. Они порицаются как «два центра сопротивления реформам,… инициированным сверху». К сожалению, Генри Норман не гнушается явной неправдой, заявляя, что «на заседаниях конференции… не выносится никаких предложений о реформах и озвучивается желание сохранить все по-старому». Проблемы же реформы, в частности, «растущий вал бюрократических запросов» объясняет… трудно представить: сопротивлением ученых, якобы дезориентированных академиками Кулешовым, Рубаковым и Захаровым, «чтобы придать протестам характер массовости». Точнее всего проект Нормана характеризует именно эта пристрастная, опирающаяся на передергивания враждебность к возникшему в самых недрах научной среды движению ученых.

Много ли у этого проекта шансов на успешную реализацию?

Прежде всего, цитируемость — это косвенный, грубый и с большим трудом масштабируемый показатель уровня ученого.

Приводимое в статье сравнение критики этого показателя с разговорами о переедании в Освенциме впечатляет скорее бестактностью, чем точностью. Ударная сила этого сравнения, вероятно, призвана отбить ощущение подмены понятий и бахвальства, которое оставляет идея назначать научную элиту просто по цитируемости. Но ощущение это не уходит и всерьез подрывает перспективы проекта. Кроме того, у организаторов (и потенциальных членов) задуманного союза «хиршеносных лоялистов» неизбежно возникнут «принципиальные» разногласия относительно критериев членства для разных наук, способов учета ссылок, соавторства и пр. Реально ли достичь здесь согласия и выдержать противодействие карьеристов с маленькими хиршами, сказать трудно.

Но если уж сравнивать цитируемость, то не с едой, а с наркотиком.

Там, где уровень ученого приравнивается к его цитируемости, молодежь бросается возгонять этот показатель всеми доступными средствами и не замечает, как утрачивает научную мотивацию. Наука превращается в бессмысленную игру.

С содержательной точки зрения проект еще менее убедителен. С чего, собственно, «активно работающие ученые» (штамп этот повторен Норманом, как заклинание, аж восемь раз) должны поддерживать «реформу, инициированную сверху»? Ученые, работающие на мировом уровне, в основном прекрасно сознают ущербность этой реформы и вряд ли пожелают иметь что-то общее с «союзом», задуманным как подпорка для нее. При желании они могут вступить в него, чтобы придать ему иной смысл: сделать не клубом научных вельмож, делящих бюджет, а организацией, выступающей за превращение науки в драйвер развития страны. В то же время, наблюдая пример деятелей искусства, мы не должны забывать о возможности коррумпирования ученых государством.

В любом случае — даже если попытка создания этого «союза» в 2016 году будет предпринята и не полностью провалится — в трудном 2017 году он, скорее всего, обречен затеряться между «глыб» — институций и явлений существенно превосходящего масштаба.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Источник: Газета.ru, 12 января 2016 г.

Как организовать реформы науки России и почему ученые не должны заниматься распределением денег. В канун 2016 года, в котором должна получить новый виток реформа РАН и в котором должен начаться организованный аудит российских институтов, дискуссию о российской науке на страницах «Газеты.Ru» продолжает Генри Норман, д.ф.-м.н., г.н.с. Объединенного института высоких температур РАН, профессор МФТИ.

О.О.: В бюджете 2016 года сокращены расходы на науку и образование. Российские университеты испытывают трудности в эпоху перемен. Нужно ли в таких условиях бороться за высшие места в международных рейтингах? Об этом мы решили спросить ректора Национального исследовательского университета Высшей школы экономики Ярослава Кузьминова.

Здравствуйте, Ярослав Иванович. Спасибо, что пришли к нам в студию.

Я.К.: Здравствуйте.

Ярослав Кузьминов, родился в 1957 году в Москве в семье профессора экономики. В 1979 году окончил экономический факультет МГУ имени Ломоносова. С 1979 года 10 лет преподавал на кафедре истории, народного хозяйства и экономических учений. В 1984 году защитил кандидатскую диссертацию по экономике общинных отношений. В 1989 году вместе с группой молодых преподавателей создал альтернативную кафедру экономической теории в Московском физико-техническом институте.

В 1990 году кафедра вернулась в МГУ, где работала на физическом и историческом факультетах. В 1992 году вместе с Евгением Ясиным предложил концепцию создания экономического вуза нового образца. С 1992 года стал ректором Высшей школы экономики. Автор более 100 научных публикаций, изданных в России и за рубежом. Соавтор более 10 монографий и учебников. Профессор, научный руководитель Института институциональных исследований Высшей школы экономики. Возглавляет комиссию Общественной палаты Российской Федерации по развитию образования. Является заместителем председателя Национального координационного совета по поддержке молодых талантов России, членом комиссии при президенте Российской Федерации по вопросам государственной службы и резерва управленческих кадров.

О.О.: Как бы вы могли прокомментировать бюджет 2016 года в той части, в которой он касается расходов на науку и образование?

Я.К.: Федеральное финансирование образования сократилось миллиардов на 60, вроде бы это 10%. Но с учетом того, что окончилась программа строительства детских садов, это, по-моему, 30 или 40 млрд. То есть если оно сократилось, то сократилось практически процента на 4 по остальным направлениям. Это не так страшно, не такое большое падение. Если мы посмотрим на науку, это порядка 300 миллиардов рублей.

О.О.: Около 14%.

Я.К.: Там ситуация по общему финансированию вроде бы нормальная. То же самое, удалось в номинале его не сократить. По структуре не очень хорошая ситуация. Сократились примерно на 12% расходы на фундаментальные исследования. Я даже не стану комментировать это дело. Мне кажется, всем понятно, что никаких прикладных разработок без фундаментальных исследований просто не бывает.

Расширилось финансирование прикладных исследований, в том числе прикладных расследований в области экономики, в области социальной политики, что, наверное, правильно. Но, подчеркиваю, сокращение даже по номиналу фундаментальной науки – это неправильное решение.

Если мы посмотрим в длинную, мне приходилось уже в Государственной Думе говорить, что мы посчитали длинный тренд, ну как длинный, за 4 года с 2012 по 2016 год у нас финансирование высшего образования сократилось на 24% в реальном выражении, финансирование школы – порядка на 12% в реальном выражении. На фоне этого финансирование здравоохранения упало тоже на 20%. То есть если рассматривать в длинную бюджет, то, конечно, тенденция плохая, и мы должны или в следующем году, или по крайней мере через год, когда экономика адаптируется как-то к новым условиям, все-таки вести речь о том, чтобы обеспечить сохранение финансирование образования и науки в реальном выражении, чего сейчас, конечно, не достигается.

О.О.: И про вектор развития. Последние годы, последние, может быть, лет 5 государство старательно пытается вывести наши лучшие университеты на международный рынок образования. Существуют разные стимулы и программы, в том числе программа «5-100″. Тем не менее, буквально в последние год-два идет какой-то такой разворот, когда страна пытается повернуть все-таки вовнутрь, какая-то капсулизация. В этой ситуации не являются ли эти действия бессмысленными, вывод наших университетов на статус международных, вообще их участие в каких-либо международных программах, если возникают какие-то такие противоречия очевидные. Вектор вовне и вектор вовнутрь.

Я.К.: Я думаю, что нет ни одной политической силы в стране, которая на вопрос «Нужно ли нам сворачивать глобальные контакты нашей науки, интеграцию наших университетов в глобальную повестку?»…

О.О.: Прямо говорит: не нужно.

Я.К.: Я таких людей не знаю. Я самых разных людей знаю, очень радикальных даже по своим взглядам, очень резко настроенных в отношении политической оппозиции и наоборот. Но я таких мнений просто ни от кого не слышал.

О.О.: А вот один из важных таких показателей участников программы «5-100″: в университетах должны быть международные исследователи или международные зарубежные сотрудники.

И вот случай: в Нижнем Новгороде, Университет имени Лобачевского, увольнение Кендрика Уайта только за то, что он американец. Разве сейчас не рискованно брать в хороший университет проректора или вообще на какую-то руководящую должность иностранца?

Я.К.: Думаю, что нет, не рискованно. Ситуация с Кендриком Уайтом – специфическая для поведения многих людей у нас. Они все время пытаются бежать перед паровозом. С одной стороны, это коллеги на телевидении, которые сделали такой сюжет. Они явно переборщили. И потом один из руководителей нашего телевидения даже специально оправдывался, говорил, что да, я за международное сотрудничество, я за то, чтобы приглашать иностранцев. Но, с другой стороны…

О.О.: Но человек уволен?

Я.К.: Нет, человек уже восстановлен после этого. Просто он восстановлен на другой должности. Я после этого даже позвонил своим коллегам в силовом блоке, попросил узнать, а что там такое. Может быть, действительно он шпион или что-то еще. Они мне сказали, что нет. Человек в России живет 20 лет, совершенно адаптировался, и никаких вопросов у соответствующих служб к нему не было. То есть это такое стремление – бежать перед паровозом с флажком.

О.О.: Паровоз движется куда? Если вы утверждаете, что он все-таки движется в сторону прогресса…

Я.К.: Вы знаете, он у нас не может ни в какую другую сторону двигаться. У нас отводного пути, даже узкоколейного. Просто альтернативы нет. Понимаете, у нас был советский эксперимент. Когда это все-таки было 40% мира, 30% экономики мира, огромный внутренний рынок. Тогда мы проиграли по экономическим причинам, по причинам технического отставания. У нас были менее эффективные технологические решения. В конечном счете, Советский Союз развалился не из-за внутреннего бунта, а из-за внутренней неконкурентоспособности. И сейчас вы предлагаете делать это, сократившись в 4 раза по сравнению с социалистическим лагерем? Это просто невозможно.

О.О.: Почему так важно нашим университетам попасть в мировые рейтинги? Почему это для нас некий знак?

Я.К.: Это символическое действие. Я думаю, что и указ президента, где написано, что обеспечить вхождение в топ-100 мировых рейтингов. Что такое мировой рейтинг? Это некое широкое признание высокой конкурентоспособности, высокого качества. Это именно признание. Оно часто отстает от реального положения дел. Но, конечно, это важный символ. И как символ, как самое короткое выражение того, что нам нужно, наверное, это правильно.

Понимаете, наука есть глобальная штука. И не быть участником мировой научной тусовки в своем предмете – это значит просто обрекать себя на глухой провинциализм и быть ненужным своей стране, в конечном счете.

О.О.: Таких систем, классификаций оценки университетов ведь очень много. Но основных три. Для Высшей школы экономики какой из них является наиболее привлекательным и реальным? Хочется попасть в один…

Я.К.: У нас есть три таких глобальных рейтинга, наиболее признанных: ARWU – самый честный, но он малоэффективный рейтинг. То есть ARWU фиксирует твои позиции за 10 лет вперед. Он считает нобелевских, филдсовских лауреатов. Я думаю, только МГУ из российских университетов имеет шансы на продвижение в ARWU, да и любые движения в нем – это вопрос 20-летней перспективы.

Два других рейтинга, Times и QS, лучше фиксируют динамику. И я думаю, что для нас, для Высшей школы экономики, для университета достаточно молодого, у которого нет 50-100-летней истории, и Times, и QS одинаково интересны. В QS мы присутствуем. В Times мы не присутствуем по техническим причинам. Я думаю, через год будем присутствовать. Там просто очень длинный лаг.

Но самое главное, что и Times, и QS – это рейтинги, в которых очень большое значение имеют экспертные мнения. Продвинуться в институциональном рейтинге, то есть в рейтинге, который охватывает весь университет в целом, в течение 5-7 лет очень сложно. Я думаю, что если мы сдвинемся с 500 на 250 – это будет огромный успех.

Но если мы посмотрим на так называемые отраслевые рейтинги, когда те же самые эксперты, но в своей зоне, скажем, медико-биологические науки, социальные науки, математика, оценивают университеты, здесь Россия добилась очень хороших результатов. Мы добились буквально за один год работы проекта «5-100″, наверное, это не только этот проект, я думаю, что это просто кумулятивное действие российских университетов, вхождения четырех университетов в топ-100 по предметным и отраслевым рейтингам: это МИФИ, это Новосибирский университет, это Физтех, это Высшая школа экономики.

О.О.: Но все-таки одним из таких серьезных преимуществ, и не только для участников программы «5-100″, но вообще для любого университета, который играет в эти игры, находится в этой гонке, являются публикации и индекс цитирования сотрудников университета. И, как правило, все это все-таки лучше развито в зоне естественных и точных наук. А это как раз тот сектор, которого в Высшей школе экономики нет. И у вас нет такой козырной карты. Что вы собираетесь делать? Вы хотите приобретать этих людей и заводить такие факультеты, или что?

Я.К.: Знаете, мы никогда не «приобретали» людей. Мы всегда были открыты для того, чтобы к нам приходили команды людей. И к нам пришли математики. Сейчас широко известен факультет математики в Высшей школе экономики. Я думаю, что он известен наряду с Мехматом МГУ. Сейчас к нам приходят физики. Они сами приходят. Несколько команд физиков. Сейчас мы договариваемся о том, чтобы они между собой договорились.

О.О.: А как это все делать в условиях сокращенного бюджета на образование и науку?

Я.К.: Ну как?

О.О.: Как вы зовете физиков? Физиков держать дорого.

Я.К.: Мы будем это делать, кооперируясь с существующими научными центрами. У нас тут регулярно опрашивают вузы — какие институты академии наук вы хотите к себе присоединить? Мы регулярно отвечаем: никаких не хотим присоединить. Но мы дружим примерно с 40 институтами Российской академии наук, мы используем их приборную базу, мы используем приборную базу ряда отраслевых центров.

О.О.: То есть в Высшей школе экономики появится физфак?

Я.К.: По крайней мере, появится департамент физики, может быть, два департамента теорфизики совершенно точно у нас будет. У нас будут, очевидно, физики, которые работают с электронщиками. Потому что они и сейчас есть. Просто они хотят оформиться.

О.О.: То есть к вам прибились такие группы, а вы их по-отечески взяли на корабль?

Я.К.: Почему по-отечески? Я надеюсь, что я по отношению к коллегам, которые к нам «прибиваются», еще не выступаю в роли патриарха. Я просто завхоз у этих команд ученых.

О.О.: Это мы у них спросим, как они вас воспринимают. Вы только что сказали о том, что вас регулярно опрашивают о том, какие институты хочет к себе присоединить Высшая школа экономики. Действительно, в конце сентября было разослано письмо министерства науки и образования.

Я.К.: Видел, да.

О.О.: Да. Оно было разослано лучшим университетам. Как вы отвечаете? Там же конкретный запрос, табличка прямо. В табличку нужно вписать: по таким-то новостям такие-то академические институты вызывают у нас интерес.

Я.К.: У нас они не только интерес вызывают. Мы имеем теснейшее отношение с целым рядом институтов, в первую очередь с математическими, в области информатики, с Институтом энергетических проблем. Но какие это отношения? Понимаете, у нас есть кадровое переплетение. Наши сотрудники, студенты там работают, коллеги оттуда у нас работают. А кто-то совсем переходит в Вышку, таких людей довольно много.

О.О.: Вы готовы к присоединению академических институтов?

Я.К.: В общем, нет. Мы недавно об этом с Фортовым разговаривали, буквально несколько дней назад. У нас есть очень тесные отношения с целым рядом институтов. Это хорошие институты. Но мы для себя оценивали, если государство все-таки так поставит вопрос. В общем, мы будем отказываться. Объясню, почему. Есть институт, в нем 300 человек. Из них минимальной научной производительностью отличается половина. Из этой половины 15% совсем перешли в Высшую школу экономики. Да, они сохраняют связи, они там на полставки работают. Но они и у нас работают. Еще столько же работают у нас по совместительству. Еще столько же с нами сотрудничают. То есть тот реальный потенциал, который в этих институтах есть, он уже у нас есть. Мы не считаем, что присоединение академического института будет означать что-то, кроме присоединения здания и, извините, 150 неработающих коллег.

О.О.: И проблем?

Я.К.: Ну, и проблем.

О.О.: То есть, вы хотите сказать, что все, что лучшее есть в тех академических институтах, которые попадают в сферу ваших интересов, вы и так уже от них имеете?

Я.К.: Да. При этом без разрушения этих институтов. Я считаю, что очень важно, чтобы у нас Академия наук выжила, потому что это одно из преимуществ нашей цивилизации.

О.О.: Ярослав Иванович, но вы же наверняка знаете, что в научном сообществе часто именно Высшей школе экономики приписывают ту реформу РАН, которая произошла в том виде, в котором она произошла, что идеи исходили от вашего университета. И вот мы получили то, что получили. Вы как считаете, в какой степени, формально или неформально, вы и ваши коллеги ответственны за это?

Я.К.: Ни в какой. Мы не имеем никакого отношения к той реформе РАН, которая была произведена. Я считаю ее неудачной.

О.О.: Почему?

Я.К.: Потому что что сделали? Забрали у Академии собственность. Ну, хорошо. Пусть, действительно, академики понимают…

О.О.: С крепостными забрали. Забрали не просто усадьбы, забрали и крестьян.

Я.К.: Забрали и финансирование. Но я не понимаю научного сообщества, которое не располагает своими ресурсами. Я считаю, что это немножко странно. Если где-то есть явно плохо работающий институт, наверное, надо его сократить, надо объединить его с более крупным. Но мне кажется, что глобальная тенденция развития Российской академии наук – это возвращение ее в форму исследовательского университета.

При советской власти АН СССР был самым большим, самым успешным исследовательским университетом. Через него проходили десятки тысяч аспирантов, стажеров, исследователей. Поскольку это было высокопрестижное место, не все там оставались, но они протекали через АН. И это фактически был такой университет, как бы мы сейчас сказали, магистерские программы плюс аспирантские. Если сравнить Российскую академию наук, ее институты и вузовское сообщество, конечно, РАН сильнее. Но в нашем секторе он слабее в социальных науках, еще в некоторых секторах наук. В гуманитарных науках он уже сильнее.

Если мы возьмем исследования в области физики, в области химии, тут даже сравнивать нечего. Мне кажется, вполне возможно передать некие слабые институты, чтобы РАН от них сам отказался. Пусть они войдут в состав региональных университетов. Но в Москве, в Питере, в Новосибирске РАН сама может поглотить некоторые университеты.

Такие, как Физтех, Новосибирский университет – это вообще университеты, которые являются частью РАН кадрово. Я считаю, что в силу нашей большой связи с очень многими институтами РАН и мы можем считать себя университетом, тесно интегрированным с РАН.

То есть движение должно быть и в одну, и в другую сторону. А самое главное – мне кажется, что правильный совершенно тезис, что наука не должна быть оторвана от высшего образования. Ее надо не односторонне рассматривать, чтобы распотрошить, а чтобы лучшие части РАН тоже стали академическими университетами.

О.О.: Ярослав Иванович, вы много ездите по разным университетам в мире. Скажите, пожалуйста, уровень университета, все его показатели – научные, образовательные, престижные, и развитие в этом университете академических свобод – насколько это обязательные вещи. Современный лучший университет и академические свободы – это связано, или может и не быть. Просто по истории Советского Союза мы знаем, что может и не быть. Но сейчас…

Я.К.: В Советском Союзе были академические свободы. Просто были идеологические вырезы из этих академических свобод. То есть что-то было нельзя, но остальное было можно и даже поощрялось.

О.О.: А сейчас?

Я.К.: Я думаю, что и сейчас со стороны государства ни малейшего покушения на академические свободы.

О.О.: А как бы вы их тогда описали в таком случае? Можете дать какое-то определение?

Я.К.: Академическая свобода – возможность человека самому выбирать направление своих исследований, это возможность для человека самому выбирать трактовку курса, который он преподает или исследования, которое он ведет. Но никто не навязывает заранее оценок, что Россия должна победить в Первой мировой войне или что черту оседлости придумали сами евреи.

О.О.: Вы считаете, что сейчас со стороны государства нет посягательств на академические свободы?

Я.К.: Нет со стороны государства посягательств на академические свободы. Я нахожусь, может быть, в самом близком к интересам государства секторе и могу сказать, что посмотрите на Высшую школу экономики. У нас там есть люди с разными взглядами – крайне левыми, крайне правыми. Хотя это единицы. Основная масса имеет вполне центристские взгляды.

Но наличие у нас десятков людей, политически прямо оппонирующих руководству России, или наличие у нас людей, крайне негативно отзывающихся о либералах по своим взглядам – показатель того, что с академическими свободами в российских вузах вроде бы нормально.

О.О.: Сотрудники Физтеха получили договора о том, что они не имеют права разговаривать с прессой без разрешения администрации. Профессор исторического факультета Московского университета Сергей Мироненко, глава архива, получил от министра культуры указание не высказываться на тему исторических трактовок документов, чтобы он молчал про 28 панфиловцев. Но он профессор-историк.

Я.К.: Простите, пусть тогда он уволится от товарища Мединского. И все у него будет нормально, будет высказываться о героях-панфиловцах, как он хочет. Давайте правда не смешивать две эти вещи. Что касается первой инициативы, которую вы описали, есть еще несколько таких инициатив, на мой взгляд, это тоже ошибка. Но здесь мы имеем дело с позицией руководства определенного вуза или определенного факультета, а не с позицией, скажем, Ливанова или Фурсенко и тем более Путина.

О.О.: Ярослав Иванович, скажите, вы помните какой-нибудь образ в литературе или в кино, где академический профессор был бы отражен наиболее точно? Ваш идеальный образ академического профессора.

Я.К.: Вы знаете, я в юности очень любил Чарльза Сноу. Это английский лорд, физик, который был министром. У него такая биография. И он автор самых лучших, на мой взгляд, серий романов об английском университете или вообще об английском обществе, в центре которого университет. Этот образ людей, которые не просто совершают, как у Гранина или у Дудинцева, подвиги. Это не люди «Девяти дней одного года». Подвиг – все-таки что-то такое сильно героическое.

О.О.: И не очень характерное для академической жизни.

Я.К.: И не характерное для академической жизни. Там есть свои ценности. И свои ценности – это ощущение себя свободным, это ощущение себя полезным не просто абстрактному обществу, а полезным своим ученикам, которые на тебя жадно смотрят, для которых ты авторитет. Это, пожалуй, лучшее, что бывает в жизни.

О.О.: А вы уже более 20 лет возглавляете Высшую школу экономики. Что вы расцениваете как самую свою большую ректорскую удачу?

Я.К.: Во-первых, то, что удалось создать Высшую школу экономики. Я считаю, что это действительно одна из уникальных попыток, когда снизу идея академиков, это исключительно профессионалы создали, это не начальство нам велело. Мы долго уговаривали начальство, в итоге это создалось и это выжило.

О.О.: А неудача или провал?

Я.К.: Наверное, самая большая неудача до сих пор, нерешенный открытый вопрос – это то, что Вышка не имеет своего кампуса. Это не только разбросанность территориальная, это просто элементарный дефицит площадей. У нас площадей, по-моему, на порядок меньше, чем у сопоставимых ведущих университетов, таких как МГУ. Слава Богу, что в МГУ они есть. Но у нас их нет.

О.О.: То есть вам мало места?

Я.К.: Конечно, мало места. Квартирный вопрос всех испортил, как говорил Булгаков. Нас он пока не испортил, но мы страдаем.

О.О.: Спасибо большое. У нас в программе был ректор Национально-исследовательского университета «Высшей школы экономики» Ярослав Кузьминов.

Источник: Гамбургский счёт (ОТР)

— В аннотации заседания «Зачем нужна наука в России?», которое проходит в среду на Неделе науки в Москве с участием руководства РАН, ФАНО и Минобрнауки, вы утверждаете следующее: «В настоящее время правительство РФ разрабатывает стратегию научно-технологического развития страны на долгосрочный период, в которой будут определены приоритеты государственной научно-технической политики. По всей видимости, это будет основополагающий для нас документ». Что вам уже известно про эту концепцию?

— Я эту концепцию одним глазом видел — а может, даже читал. Любая концепция состоит из общей части, которую обычно пролистывают, и из набора конкретных действий, который читают внимательно. С набором конкретных действий в концепции научно-технологического развития пока не очень хорошо.

Прошло два с половиной года с момента принятия реформы РАН, и что за это время произошло? Ничего. Хотя если точнее сказать — ничего плохого. Для нашего института, например, произошли хорошие изменения: мы здание наконец получили — а это для нас жизненно важное событие.

— Вот ученые жалуются, что кучу бумаг нужно заполнять…

— Это отчасти неправда. Конечно, количество бумаг удвоилось. Но почему удвоилось? Академия наук продолжает присылать бумаги, и бумаги еще шлет ФАНО. ФАНО, как и любая новая организация, хочет сделать инвентаризацию. Это и понятно: начальный поток должен быть выше стационарного. Но я вот что скажу: если институт организован правильно, все эти бумаги ни до каких ученых не доходят. Вот спросите у нас любого сотрудника, знает ли он про эти бумаги. Любой сотрудник ответит, что ничего не знает. Поэтому должен быть нормальный бюрократический аппарат в каждом институте, который на это реагирует и не пускает это все вглубь.

Да, наш административный аппарат стал более загруженным — но это вещь настолько мелкая, что не стоит даже обсуждать.

— А что вы думаете по поводу слияния институтов в рамках реформы?

— Слияния, конечно, бывают чудные — иногда объединяют, например, три института, расположенных в разных городах. Но эти институты сами выступили с предложением о слиянии — насильно никого не объединяют. Что будет дальше, я не знаю. Пока нет общей идеи (чего мы хотим добиться), бессмысленно говорить об эффективности слияний.

В общем, пока не видно очевидной пользы от объединения институтов — но не видно и очевидного вреда. Ну разделили один институт на два — вреда тут никакого нет.

— Но возмущенные налогоплательщики скажут: зачем два института занимаются одним и тем же, в то время как можно сделать один институт, но сильный?

— Они не занимаются одним и тем же! Чем они занимались, тем и продолжают заниматься: это совершенно не зависит от слияний. В масштабах государства это очень мелкий вопрос, не имеющий никакого значения. Проблема в ином: в стране наука деградирует ежегодно, ежечасно. И продолжается это уже 25 лет. Вот что нужно остановить, а вовсе не объединения институтов. Без науки великой державы существовать не может.

Часто налогоплательщики даже не понимают, за что они отдают деньги. Они не понимают, что тот же вай-фай разрабатывался в течение многих лет огромной научной кооперацией. Эта научная кооперация собирается 12 раз в год, обсуждает свои разработки, голосует… Но люди думают, что все изобретают инженеры, хотя инженеры — это третье звено в создании любого продукта. В каждый новый промышленный продукт вкладывается огромное количество науки. Как сказал Саркози, электричество возникло не вследствие модернизации свечи.

— А еще возмущенные налогоплательщики могут сказать, что во многих институтах до сих пор есть огромное количество сотрудников практически пенсионного возраста, которые приходят на работу, ничего не делают (у них даже компьютера нет), читают газеты и пьют чай. Что с этим делать?

— Скажу так: люди, которые не занимаются научной работой, не должны быть сотрудниками институтов.

— Но такие сотрудники есть! И в институтах РАН, и в вузах.

— В вузах они хотя бы лекции должны читать. Но, кстати, в вузах таких сотрудников иметь гораздо хуже, потому что они занимаются воспитанием молодежи. Из-за этого у нас уже закончилась советская инженерная школа, а новая еще не началась. И самое скверное — нам ее не на чем начать. Инженерная школа, которая существовала, просто перестала жить как технология. Поэтому вопрос о том, что делать с теми, кто не работает, похож на вопрос, что делать с теми, кто ворует.

С другой стороны, тут нельзя быть абсолютно линейным: ведь у каждого своя задача, свои функции. Молодые больше пишут статьи, пожилые больше пишут книги и занимаются воспитанием молодежи. Все происходит как в нормальной организованной семье: есть бабушка, которая вроде ничего не приносит, но без нее все развалится.

— Вы говорите про развал российской инженерной школы. А все ли технологии, изобретенные на Западе, еще могут воспроизвести российские ученые?

— Да ладно воспроизвести. Намного страшнее, когда ты просто не можешь понять, как это сделано.

— И что с этой ситуацией можно делать?

— Я не администратор, я не знаю, что делать. Но власть должна знать, как с этим справиться. Советское время не было идеальным, но тогда существовал мостик между потребностями государства и возможностями науки.

— Может, этим мостиком должна быть Академия наук? Тем более что Минобрнауки постоянно пеняет РАН, что она не пользуется своими функциями — управлять всей фундаментальной наукой в стране.

— Я не люблю слова «академия», потому что оно включает в себя три совершенно разных смысла. Первый смысл — собрание людей (в основном очень пожилых), второй — 100 тыс. сотрудников, третий — так называемый президиум, который сейчас ничем не управляет.

— Кажется, в министерстве имели в виду руководство Академии наук.

— Я не понимаю, что такое «руководство Академии наук» и что оно может сделать. Академия сегодня как институт бессильна. Это заведение, обладающее нулевой функциональностью.

— А ФАНО?

— Лично у меня от ФАНО хорошие впечатления. Да, люди, которых туда взяли, работают не по специальности — но они стараются разобраться в силу своих возможностей. В плане финансовом, например, они все делают намного лучше, чем Академия наук. Смешно от ФАНО требовать, чтобы они предложили свою концепцию научно-технологического развития. Это как меня поставить заместителем министра финансов — от меня не будет прока.

— Возвращаясь к первому вопросу… А кто все же должен писать концепцию научно-технологического развития?

— Нет такого человека, и организации такой нет. В СССР такой механизм существовал — хотя он и не был идеальным. А сейчас государство даже не может сформулировать свои цели и задачи. Государство уже лет пятьдесят не обеспечивает себя продовольствием. Ведь для того, чтобы себя прокормить, нужна наука. Кроме того (и это самое страшное), нет понимания, что эта цель вообще нужна. Совершенно ясно, что если, например, сейчас ломать старую научную школу, то нужно иметь план на 30–40 лет вперед.

Нам нужны конкретные идеи — как нужно делать, что нужно делать, перед кем нужно отчитываться. Проблема Академии наук, например, заключается в том, что у нее нет заказчика, нет потребителя. И поэтому все выливается в нелепые параметры: давайте напишем больше статей! А что это даст? Ничего. И проблема заключается в том, что присутствует огромное непонимание всего. А еще бывает «салями слайсинг» — когда один результат разрезают на 10 статей, чтобы появилось больше публикаций.

Но самое страшное, что в России никому ничего не нужно. Это самое неприятное и самое глобальное. Это суровая правда жизни. У нас нет ответственности. Считается, что самая большая беда — это коррупция. Но коррупция есть везде. Это как с пьянством: пьют везде, просто где-то больше, где-то меньше. Главная проблема в нашей стране — безответственность. Ни перед кем не нужно отчитываться.

Вот в СССР у людей ответственность была, вплоть до угрозы расстрела. Сейчас же не отвечают за то, что не сделали, а должны были сделать. И на этой ситуации коррупция как раз расцветает. Но человек должен лично отвечать за результат. И в России должен быть именно такой подход.

— Вы говорите, что никому ничего не надо. Но есть же бизнес, которому постоянно нужны технологические разработки…

— Наш негосударственный бизнес — это нечто близкое к нулю. Мелкий бизнес неплатежеспособен. А крупным компаниям, например «Роснефти», поддержка технологических разработок не нужна — это же огромные затраты. Сегодня, в отличие от того, что было 50 лет назад, науку оплачивает не бизнес, а государство. И так везде. Ни одна частная компания на фундаментальную науку денег не расходует. Фундаментальную физику и математику частные компании, конечно же, не оплачивают. На это деньги дает только государство.

А вообще инвестирование фундаментальных наук в последнее время очень сократилось. И это очень плохо, ведь без науки страна становится совершенно бессильной. Без научной школы ни одно государство абсолютно ничего не может сделать.

Конечно же, жизнь без науки возможна — в Нигерии же люди живут. Там количество населения как в России, порядка 150 млн человек, даже больше. Есть нефтяная труба, как в России. Но науки там нет и быть не может. Потому что если там появится условный «Ньютон», то он не сможет там работать, у него не будет для этого условий, он уедет за рубеж. Мы можем отказаться от науки, но тогда у нас будет жизнь как в Нигерии.

А ведь даже в таких маленьких странах, как Швейцария, есть наука. И если смотреть не по количеству, а в удельном показателе, то это будет самая сильная наука в мире.

Наша глобальная проблема в том, что на российскую науку нет запросов. И она дрейфует без руля — как айсберг в океане.

— Обсуждение науки в России проходит в рамках Недели науки в Москве — Moscow Science Week. Что это за мероприятие?

— Тут задача прежде всего популяризационная. Смысл в том, что ученые слушают докладчиков другой дисциплины, и так возникают междисциплинарные направления. 20 лет этого не было! Moscow Science Week полезна еще и тем, что мы привозим на нее людей профессионального уровня, которые могут рассказать о своей специальности то, что интересно широкой аудитории.

Все основные достижения человечества за последние 50 лет — междисциплинарные.

Но при этом важно заниматься и мононауками, потому что без их развития не возникнет междисциплинарных дисциплин. И, кстати, люди, занимающиеся мононауками, открыты другим наукам. Мультидисциплинарность — это вещь очень полезная. Бывает такое, что биолог приходит на выступление математика — и получаются в конечном итоге совместные научные публикации.

Источник: Газета.ру

Одним из пунктов, интересовавших немецких корреспондентов, было предположение о том, что российские власти собираются запретить ученым выезжать на работу за рубеж. «Я категорический противник ограничений, без свободы выбора наука развиваться не сможет, — прокомментировал Владимир Фортов. — По-моему, так же думает и президент. Конечно, ничего хорошего нет, что люди уезжают из родной страны. Но это не значит, что надо запрещать, это значит, что надо создавать условия здесь». Глава РАН отметил, что в 1990-е годы, после развала СССР, — когда финансирование науки было сокращено как минимум в 20 раз, — для многих ученых решение остаться в российской науке или уехать был крайне тяжелым, это был вопрос выживания, однако сегодня ситуация уже другая.

Отвечая на вопрос о направлениях, в которых российская наука может конкурировать с мировой, глава РАН назвал теоретическую физику, математику, космические исследования, отдельные разделы наук о жизни. В частности, отметил, что недавняя Научная сессия Общего собрания РАН, посвященная разработке лекарств, прошла на очень высоком уровне и показала, что у нас большой потенциал в этой сфере.

Фортов отметил, что большая проблема сегодняшней российской науки — это, безусловно, недостаток финансирования. Но речь, в первую очередь, не о финансировании со стороны государства, а о вовлечении бизнеса. Если в западных странах наука на 70% финансируется бизнесом и лишь на 30% государством, то в России соотношение обратное. И здесь дело за развитием системы преференций для бизнеса, прежде всего налоговых, и систему эту нужно разрабатывать, она всегда уникальна для каждой страны.

Беседа с журналистами из Германии не обошла стороной и острую тему реформы РАН и взаимодействия с ФАНО. «Сегодня компетенции ФАНО стали меняться, люди, которые должны были снять с ученых чисто администраторские задачи, начинают руководить наукой, с моей точки зрения это самое плохое, что можно придумать», — отметил Фортов. Он привел в пример формулу для расчета зарплаты директора научного института, предложенную чиновниками ФАНО — в ней нет ни одного параметра, связанного непосредственно с наукой. Отметил также, что категорически недопустимо, чтобы чиновники определяли, что перспективно и неперспективно из научных направлений, а также бюрократизировали работу ученых. «Нобелевскую премию не получить по указанию бюрократа, это творчество», — сказал Фортов.

Глава РАН с оптимизмом высказался относительно сотрудничества ученых из России и стран Запада, оно продолжается, несмотря на охлаждение отношений и политические проблемы, и так было всегда, во время всех кризисов. «Именно в трудные времена ученые не должны терять контакт, ведь политики могут наломать дров», — сказал Фортов.

Источник: Научная Россия

У руководства РАН остались «некие фантомные боли», Дмитрия Зимина в ситуации с закрытием фонда «Династия» можно понять, а «Диссернет» привлек внимание общества к важной для развития науки проблеме. Об этом во второй части интервью «Газете.Ru» заявил помощник президента России по вопросам науки и образования Андрей Фурсенко.

— Если первая часть беседы у нас получилась более широкой, то сейчас давайте конкретные вещи про российскую науку. Например, как, на ваш взгляд, проходит реформа РАН?

— Реформа идет не так плохо, как об этом принято говорить. Но при этом, как было сказано на одном из заседаний президентского Совета по науке, у академии, точнее, у ее руководящего аппарата есть некие фантомные боли: они привыкли руководить институтами. Поэтому даже когда оказалось, что хозяйственная деятельность этих институтов уже не имеет к ним отношения, они все-таки хотят получать дополнительную информацию, выдавать какие-то дополнительные рекомендации не только по научным вопросам. Это, к сожалению, существенно увеличивает объем бюрократической работы. Потому что академия должна была взять на себя функции анализа, координации, мониторинга. Но части людей среди руководящего состава перейти на это очень сложно. Им хочется делать то, что они привыкли делать всю жизнь. Это не их вина, это их беда. Я думаю, что время потихонечку это вылечит.

— А как быть с распространенной в российских научных институтах проблемой, что руководители многих из них — а это в прошлом хорошие ученые — не хотят отвечать вызовам времени. Из-за этого институт у них не блещет, а, поскольку люди уважаемые, просто так их не сместить.

— Ситуация меняется. Был принят закон о предельном возрасте руководителя научного института, так же как до этого был принят закон о предельном возрасте ректоров вузов. У нас омолодилось существенно руководство высшей школы. Я не могу сказать, что там появилось много 30-летних. Может, 30-летний и не годится на ректора. В основном это люди возрастом до 60 лет. За год с момента принятия закона поменялась чуть ли не сотня директоров институтов Академии наук. Да, были, конечно, вопросы острые, болезненные. Не всегда была найдена сразу же достойная смена. Это отчасти было связано с тем, что люди, которые рассчитывали, что будут находиться в своем кресле, пока они физически смогут находиться, не очень заинтересованы были в том, чтобы эту смену растить. Но сейчас ситуация начала меняться, как и все остальное. Просто мы должны понять, что не все меняется так быстро. Речь идет о людях. И если начать в жестком административном угаре немедленно всех менять, то вреда от этого может быть больше, чем пользы, согласитесь.

— Соглашусь.

— Потому что это разлагающе действует на рабочий и моральный климат в институтах. Просто все должны знать порядок, правила и неукоснительно их выполнять. И тогда в течение трех-четырех лет ситуация улучшится. Улучшится, я думаю, качественно. Что же касается уходящих в отставку директоров, то многие из них не только в прошлом, но и в настоящем хорошие ученые, которые смогут заниматься наукой, не отвлекаясь на хозяйственные вопросы. Проблема в другом. Проблема в том, что многие молодые ребята, талантливые и сильные, не очень рвутся в директора.

— Ну, им наука интереснее.

— Во-первых — наука, во-вторых — свобода. Что такое директор института сегодня? Это человек, который, во-первых, во всем виноват. Во-вторых, это человек, который гораздо менее свободен. Он не может позволить себе ездить в далекие долгие командировки. Он не может позволить себе вести те работы, которые ему интересны, и получать за это честно заработанные деньги. Если ты известный ученый и получил большой грант, то ты благодаря этому можешь вести работы в своей лаборатории, получать большую зарплату, и при этом тебе слова никто не скажет. Но если ты оказываешься директором института, то тебе скажут: «Конечно, он директор, он все тащит в свою лабораторию». А если ты получил эту зарплату, то скажут: «Откуда у него время на то, чтобы заниматься наукой? Это чисто административный ресурс». И даже если это все не так, даже если это все неправда, никакие твои оправдания, объяснения никто слушать не будет. Чем больше ты будешь оправдываться и объяснять, тем хуже тебе будет. Поэтому очень многие молодые ребята, сильные, толковые, имеющие потенциал, в том числе и административный, не рвутся в директора, им этого не хочется.

— Как же их простимулировать?

— Надо готовить, воспитывать. Это система ответственности перед своими коллегами. Если человек хочет, чтобы его институт достойно работал и имел перспективу развития, он должен какую-то часть своего времени, своей жизни пожертвовать именно на это.

— Вот я хотел привести в пример несколько своих знакомых, которые работают за рубежом и не хотят возвращаться в Россию. Даже если у них будет сильно повышенная зарплата по сравнению с той, что они получают за рубежом. В первую очередь потому, что в России по их тематике недостаточный уровень, им по большому счету не с кем дискутировать и рождать новые идеи. Как их вернуть в страну и нужно ли это?

— Ну, есть же и другие люди, которые возвращаются. Таких вы тоже наверняка знаете.

— Знаю, да.

— Ну, есть разные люди. «Каждый выбирает для себя», как в известной песне. Кому-то комфортнее одно, кому-то другое. Наверное, хорошо, что все люди разные. Есть люди, которые не склонны к коллективной работе, есть люди, которые не склонны к лидерству, их вполне устраивает то, что они могут реализовывать свои амбиции, создавая новое знание.

— Мне вообще кажется, что таких большинство, которые не склонны быть лидерами.

— Слушайте, если бы большинство хотело обязательно становиться начальниками, это было бы ужасно.

— Но это была бы конкуренция, которой зачастую сейчас не хватает.

— Знаете, это как предприниматели. Известно, что предпринимательский талант во всем мире касается 2–3% людей. Остальным гораздо комфортнее делать то, что им говорят. Да, им хочется наиболее комфортных условий работы. Но при этом у них нет желания все это возглавить и нести ответственность.

— Сменим тему. 31 октября закроется фонд «Династия» Дмитрия Зимина. Это большая потеря для нашей науки, как вы считаете?

— Чем больше разнообразных форм, тем, на мой взгляд, лучше. Но есть правила. И мы как законопослушные граждане должны правила выполнять Причем правила по жизни меняются. У нас в 1990-х были одни правила, в нулевых — другие, сейчас — третьи. Это не только у нас, это везде, во всем мире так происходит. Фонд же никто не закрывал, правильно?

— Факт, что решение о закрытии они приняли сами.

— Они закрылись сами, потому что обиделись. Можно понять Зимина. Он считал абсолютно искренне, что делает благое дело. Что касается масштаба потерь для науки, в материальном выражении это некатастрофические потери. Масштабы государственной поддержки различных научных направлений на сегодня достаточные. Но у них была структура, которая, в общем, поддерживала достаточно интересные работы.

— Да, там хорошая система экспертизы была.

— Причем поскольку это негосударственный фонд, то он имел гораздо меньше ограничений по формам поддержки. То, что фонд закрылся, это прискорбно. Лучше, если бы он был. Причем если бы он был, отвечая всем требованиям, всем правилам, которые существуют в стране.

— А как вы относитесь к проекту «Диссернет»? На днях журнал Times Higher Education, который выпускает один из самых престижных в мире рейтингов вузов, написал про «Диссернет». Теперь во всем мире знают, что в России много диссертаций, которые не соответствуют должному уровню.

— В начале прошлого века в Америке был придуман такой термин «макрейкеры» (англ. muckraker) — разгребатели грязи. Их никто особо не любил, хотя они и играли в целом положительную роль. Никто не любил, потому что они разрушали очень многие вещи, не задумываясь о том, как создать новое и сохранить позитивное. Я думаю, что среди людей, которые участвовали в «Диссернете», достаточно много искренних, которые хотят очистить науку от скверны. Я точно так же думаю, что среди них есть определенное количество людей, которых это волнует не на первом месте, а гораздо важнее с кем-то разобраться или самого себя пропиарить. Некоторых людей из тех, которые этим занимаются, я знаю и отношусь к ним с уважением, к некоторым — без особого уважения.

«Диссернет» привлек внимание общества к достаточно масштабной и важной для развития науки проблеме. Но помимо разоблачений необходимо изменить отношение людей к своей репутации. Ситуация начнет меняться к лучшему, когда не только те, кто защищает диссертации, но и те, кто сидит в диссертационных советах, поймут, что если ты защитишь или пропустишь «левую» диссертацию, то будешь нерукопожатым. Что с тобой не будут разговаривать твои коллеги.

Почему я об этом подробно так говорю? Потому что у нас считается большим делом обмануть государство, и все тебе будут сочувствовать. Вот вспомните историю, когда из физтеха предложили выгнать ребят, которые сдавали за кого-то экзамен. Все общество вступилось за них. Все сочувствовали им, понимаете? Если передать шпаргалку кому-то — это святое дело, то чему мы тогда удивляемся? Я вообще считаю, что мы должны отказаться от ВАК (Высшая аттестационная комиссия. — «Газета.Ru») в перспективе. Должна быть ответственность каждого конкретного университета, каждой конкретной научной организации, каждого диссовета.

— Собственно, как это и происходит за рубежом.

— Так же как это происходит во всем мире. Но я этот вопрос поднимал много раз — и когда был министром, и сейчас. Думаю, что мы все-таки дожмем его до конца. Но это встречает определенное сопротивление. Потому что это означает, что уровень ответственности очень многих людей резко возрастет, просто несоизмеримо повысится. Каждый председатель диссертационного совета будет отвечать за решения совета, невозможно будет спрятаться за спину государственного органа.

— В заключение спрошу про ВАК, которая недавно сделала научной специальностью теологию. Вы вроде бы были противником этого. Может быть, вы знаете, почему так произошло? Кто выгодоприобретатель от этого?

— Тут сложно говорить. Не могу сказать, что я сторонник этого. Но, с другой стороны, многие мои знакомые говорят: «А чем философия, грубо говоря, лучше или хуже теологии? Это тоже достаточно серьезные исследования на основе какой-то аксиоматики, если математическим языком говорить».

Давайте будем честными. Во всем мире наука, образование выросли из религии. Нравится нам это или не нравится. Но тут есть определенная опасность. Потому что это очень чувствительная с точки зрения своей аксиоматики сфера. И она не является сферой свободных рассуждений. Она затрагивает мировоззренческие позиции людей, причем очень болезненно. Потому что это вопросы не только игры ума, это вопросы веры. И, мне кажется, не дело, когда государство в той или иной степени становится судьей в таких вопросах. Но, с другой стороны, то, что люди, которые достигают определенного уровня понимания проблемы с точки зрения знания, с точки зрения исследований, могут оказаться на уровне ничуть не ниже, чем уровень специалистов других гуманитарных наук, — это тоже правда. Еще раз повторю: весь мир считает так. Поэтому мне кажется, что приемлемое для большинства решение вопроса — уравнять в правах и общественном признании специалистов по теологии с представителями различных наук через передачу вопросов защиты всех диссертаций и присуждения степеней на уровень конкретных научных и образовательных учреждений. Тогда это будет дело университетов, дело научного сообщества. Но не надо в это дело вмешивать государство. Вот моя точка зрения.

Источник: Газета.ру

— По прежнему многие ученые говорят — и справедливо — о недостатке финансирования науки в России…

— В этом году был сформулирован очень важный принцип: доля ВВП, которая тратится на фундаментальные исследования, не должна уменьшаться. Такое поручение было дано по итогам заседания президентского Совета по науке. Пожалуй, в первый раз на моей памяти расходы именно на фундаментальные исследования были отнесены к защищенным статьям. Президент специально подчеркнул, что, конечно, важна вся наука, но все-таки фундаментальная наука — это прямая ответственность государства. И по сравнению с прошлым годом расходы на нее по крайней мере не упадут. А может быть, немножко подрастут.

— А как быть с тем, что рубль упал?

— Эта проблема касается не только науки, но и всей экономики, включая покупки на бытовом уровне. Понятно, что когда экономическая ситуация обостряется, то однозначно возникают проблемы везде, в том числе и в такой зависимой от бюджета сфере, как наука, например с закупками импортного оборудования и импортных расходных материалов. Это означает, что надо лучше планировать, надо четче концентрировать имеющиеся ресурсы на выделенных приоритетах. Но хотя разговоров про слабый рубль много, я пока не слышал, чтобы какие-то принципиально важные исследования из-за этого были остановлены.

— А согласитесь ли вы с тем, что существует слишком серьезный дисбаланс между финансированием фундаментальной науки и финансированием прикладной? Нужно ли с этим что-то делать?

— Соглашусь. В нашей науке очень мало внебюджетных средств. Когда мы оцениваем бюджетное финансирование нашей науки, видим, что находимся в группе лидеров. Но когда начинается оценка привлечения внебюджетных средств, то тут ситуация ухудшается, причем и в относительных показателях, и в абсолютных. В разных странах, конечно, это распределение выглядит по-разному, но в Японии, США и странах Европы доля бюджетных средств на науку составляет 20–40%. У нас же из бюджета идет 75–80% от общего объема финансирования науки. Это ненормально.

Это означает, что у нас нет полноценного партнерства с экономикой, с промышленностью. Может быть, отчасти это связано с тем, что наша наука, которая конкурентоспособна в ряде секторов, в качестве приоритетов выбирает не те сферы, где есть спрос на результат. Известно, что сегодня существенная часть финансирования в науке во всем мире идет в сферу биотехнологий, в исследования, связанные с медициной, с продуктами питания. У нас же до последнего времени традиционно считалось, что главная наука — это физика и что основные средства должны идти именно туда. Причем речь касалась не только ОПК, но и гражданской науки. Действительно, в этой сфере мы неплохо смотримся, на хорошем уровне. Но надо понимать, что сегодня главный спрос и главный центр тяжести в новых исследованиях сместился в другую сторону. И мы за этим смещением в полной мере не уследили.

Я думаю, что если наш академический сектор в науке (а я включаю туда и исследования в ведущих университетах, и исследования в национальных исследовательских центрах) в большей степени обратит внимание на то, что сейчас наиболее востребовано — и в мире, и в стране, то, думаю, и система финансирования тоже может поменяться. А если не обратим на это должного внимания, то так и будет получаться, что у нас деньги будут тратиться на результаты «чужой науки». Будут закупаться под ключ новые технологии, новые приборы. У нас сейчас идет перевооружение, например, медицинской сферы, перевооружение сельского хозяйства, пищевой промышленности, строительства, ЖКХ. Подавляющая часть разработок, технологий, продукции, которые сегодня в этих сферах носят высокотехнологичный характер, куплены за рубежом, причем, что называется, под ключ.

— И что же с этим делать?

— Надо более тесно работать с бизнесом. В первую очередь привлекать бизнес к формированию заявок, заказа, добиваться того, чтобы бизнес включился в полной мере в целеполагание для науки. И еще одно: чтобы решить, что делать, надо понять, почему мы должны делать то или иное. Мы очень мало внимания уделяем анализу наших приоритетов. Первое, чем мы должны заниматься (президент на последнем заседании Совета по науке это подчеркнул), — это разработкой стратегии научно-технологического развития страны, включая определение приоритетов. Нужно сформулировать принципы определения новых направлений, которые должны иметь максимальную поддержку. Чтобы был реальный спрос со стороны промышленности, экономики, со стороны общества. И чтобы это стало серьезным побудительным мотивом для ученых — заняться именно этими работами, этими направлениями. Одновременно должны быть определены меры, которые обеспечат создание соответствующей инфраструктуры, кадровое обеспечение именно этих направлений.

— Что должно быть написано в этой стратегии? Вот, допустим, увеличение продолжительности жизни в стране. Такая цель может быть задачей, на основе которой какие-то мероприятия пойдут в стратегию?

— Даже это требует расшифровки. Мы какую жизнь хотим сделать более продолжительной? Если мы говорим, что должны обеспечить долгую качественную жизнь, то надо объяснить, что мы понимаем под качеством жизни для здорового человека.

— Экология, продукты…

— Правильно.

— И медицина…

— И медицина! Причем медицина нужна не только для того, чтобы лечить болезни, спасать в кризисной ситуации. Она нужна еще и для того, чтобы поддерживать и восстанавливать здоровье. Самое лучшее лечение — профилактика. Не менее важна и реабилитация. Чтобы, уж если ты заболел, лекарства тебя лечили и давали минимальные побочные эффекты. Вот я часто привожу пример (вы, наверное, об этом писали), что эра антибиотиков кончается. И это вызов для всего мира. Что придет им на смену? Сумеем мы создать новое поколение антибиотиков, которые являются вредоносными для микроорганизмов и при этом к которым привыкание еще не наступило?

Поэтому если говорить о стратегии, то нужно понять, какие главные проблемы — не научные, а экономические и социальные — стоят перед человечеством в целом и перед нашей страной в частности. И когда мы эти проблемы сформулируем, то посмотреть, на какие из этих вопросов мы могли бы ответить наиболее эффективно с привлечением науки, с привлечением каких-то новых технологий. Стратегия не должна восприниматься как перечисление каких-то проектов. Это более широкая и более значимая вещь.

— Стратегия будет подготовлена в ближайшее время?

— Я не думаю, что это получится быстро. Думаю, полгода-год. Мы должны проанализировать не только научную составляющую,но и социально-экономическую ситуацию, национальную специфику, геополитическую обстановку.

— А кто над этой стратегией будет работать и уже работает?

— Это поручено правительству и нам, вместе с Академией наук.

— То есть по большому счету при желании все люди науки смогут поучаствовать в создании стратегии? 

— Не только науки, я повторяю, не только науки. Это очень важно!

— На этой неделе вы выступаете на крупном конгрессе, посвященном взаимодействию науки и бизнеса. О чем вы там собираетесь говорить?

— Примерно о том, о чем мы с вами сейчас и говорили. Буду говорить о том, насколько значим именно комплексный подход. Как раз про то, что главное, что сегодня, на мой взгляд, науке нужно от бизнеса, — это не деньги. Деньги придут сами, если будут интересные предложения и достойные результаты. Главное — это реальное участие в целеполагании, в формировании заказов. Причем не заказ конкретного изделия, а совместное с учеными формирование перспектив.

— А можете ли привести какой-нибудь пример такого взаимодействия?

— На мой взгляд, примером такого взаимодействия должна стать Научно-технологическая долина МГУ. Она будет состоять из нескольких кластеров, и в их рамках (а я знаю, что уже соответствующие аналитические работы проделаны) нужно будет понять, как отвечать на многие острые ключевые проблемы. Я видел один из обзоров, который делался «Иннопрактикой» — той командой, которая сейчас готовит проект технологической долины. Там встречается тот же самый вопрос, связанный с резистентностью к антибиотикам. Для другого кластера есть целый блок вопросов, связанных с принципиально новыми материалами. Например, для «Росатома», перед которым проблема материаловедения стоит очень остро. Я не хотел бы это обсуждать, правильнее, если об этом будут говорить люди, которые отвечают за разработку. Но многие бизнес-партнеры высказали готовность пойти в долину, и они ориентированы на то, что у них под боком будет очень серьезный интеллектуальный потенциал из МГУ, причем молодой потенциал. Молодые преподаватели и, что очень важно, студенты, аспиранты — это люди незашоренные. И с этими людьми бизнес-партнеры смогут и обсуждать, и решать какие-то проблемы.

Чем хорош МГУ? Своей универсальностью, энциклопедичностью, фундаментальностью. Там очень серьезная медицина, хороший биофак, неплохое материаловедение и очень сильная математическая школа. Коли так, то бизнес — если он займется анализом того, что там есть, совместно с учеными, — действительно имеет шанс что-то найти вместе с ними для будущего. И самое главное, чтобы эта совместная работа была налажена.

Вы же слышали, наверное, кто в долине будет потенциальными партнерами. Среди них есть люди, которые видят узкие горлышки в масштабных задачах. И они могут сказать ученым: вот это надо расширить. Конечно, может, это идеалистическая картина, но надо ставить себе задачи такого масштаба.

— Хочется сравнить со «Сколково», но уже много говорили, что это разные проекты. Спрошу так: почему подобный проект никто не пытался создать раньше?

— А у нас многое изменилось за 10 лет, с момента начала национальных проектов в образовании, в здравоохранении и в сельском хозяйстве. Это были очень масштабные проекты. Параллельно с этим, вспомните, когда в 2008 году возник кризис, и стало ясно, что, к сожалению, кризис становится перманентным, было принято еще одно принципиальное решение: достаточно крупные суммы — 100 млрд руб. на три года — были брошены на развитие ряда новых инструментов в области науки, в том числе на программу «мегагрантов» и реализацию 218-го постановления, когда мы деньги начали давать не исследователям, а бизнесу, для того чтобы бизнес, добавив свои средства, сделал заказ университетам на интересующие его исследования.

В результате сегодня в России мы имеем несколько десятков университетов, которые абсолютно конкурентоспособны в мире, по всем направлениям. Это неплохо, согласитесь. У нас как минимум такое же количество научных институтов, которые по своему оборудованию и по кадровому составу конкурентоспособны на мировом уровне. У нас начало расти количество научных работников в стране, причем за счет молодежи. Начали появляться более серьезные и масштабные задачи. Технологическая долина сегодня позволяет сделать следующий шаг в науке. Видимо, нужны новые формы. И нужен новый уровень задач.

— Ну все-таки далеко не все ученые в стране довольны своим положением…

— Ну, у нас по-прежнему «плач Ярославны» присутствует, что все плохо, все не так. На самом деле страна, в которой полторы сотни абсолютно конкурентоспособных исследовательских центров и университетов нормально работают, способна реализовать серьезные проекты. Мы можем сколько угодно сетовать на то, что у нас процент финансирования от ВВП не такой, как, например, в Финляндии или в Израиле. Но мы должны помнить, что масштаб нашей страны и масштаб нашей науки — не в удельном выражении, а в абсолютном — все-таки позволяют нам рассчитывать на большее. Поэтому те вопросы, которые мы перед собой ставим сегодня, они появились не только потому, что мы «взбодрились», а потому, что появились объективные возможности для решения вот этих задач.

Окончание следует.

Источник: Газета.ру

Сейчас функции и полномочия учредителя РФФИ и РГНФ от имени Российской Федерации осуществляет правительство. Но в дни августовского каникулярного затишья министерство вынесло на общественное обсуждение проекты изменений в уставы научных фондов, которые узаконят передачу Минобрнауки львиной доли функций по управлению РФФИ и РГНФ. Так, министерство получит право формировать для них госзадания, контролировать их деятельность, утверждать составы советов, назначать директоров. Кроме того, согласно разработанным министерством поправкам, из уставов обоих фондов должны быть исключены положения о том, что они относятся к наиболее значимым учреждениям науки.

Интересно, что в пояснительных записках к постановлениям правительства по РФФИ и РГНФ авторы документов даже не сочли нужным привести какие-либо обоснования необходимости делегирования министерству полномочий учредителя. Они просто априори констатировали, что проводят “оптимизацию работы фондов”. На вопрос, зачем она нужна, если, как следует из пояснительных записок, эта работа ведется вполне успешно, в документах ответа нет.

Как нам стало известно, Российский гуманитарный научный фонд поправки не согласовал. В РГНФ отметили, что проект противоречит ряду нормативных правовых актов, а также базовым принципам работы фонда. Кроме того, было указано, что предложения о внесении изменений в устав по действующим правилам должен готовить Совет РГНФ, а не министерство. (Аналогичный пункт, кстати, содержит и устав РФФИ).

А что думает по поводу намечаемой кардинальной перестройки работы фондов научная общественность? “Поиск” попросил прокомментировать новую инициативу Минобрнауки действующих ученых и общественных деятелей.

- На мой взгляд, существующий устав Российского фонда фундаментальных исследований не требует кардинальных изменений, — заявил член Совета РФФИ, известный физик-теоретик, академик Валерий Рубаков. — Фонд — самостоятельная авторитетная организация, подчиняющаяся только правительству, и в этом его сила. Никто не может навязать ему решения и подходы, идущие вразрез с мнением научного сообщества, которое широко представлено в Совете РФФИ и активно влияет на его политику. Кстати, утверждение состава совета решением правительства — очень правильный подход, обеспечивающий возможность самоуправления. Менять этот порядок нельзя. Предлагаемые поправки сделают фонд организацией при Минобрнауки со всеми вытекающими последствиями. Уверен, фонд должен оставаться независимым.

Член Совета Общества научных работников, специалист в области биомеханики Андрей Цатурян сообщил, что ОНР подготовило негативный отзыв на представленные министерством документы.

- РФФИ и РГНФ изначально были задуманы как вневедомственные фонды, поддерживающие грантами достойные проекты вне зависимости от того, в какой организации работают их авторы, — отметил Андрей Кимович. — Совершенно недопустимо, чтобы политика фондов оказалась под контролем ведомства, учреждения которого в общем порядке конкурируют за гранты. Передача наиболее важных полномочий по управлению научными фондами в руки явно заинтересованной структуры открывает возможности для злоупотреблений.

Отрицательно высказался по поводу предлагаемых поправок в уставы член Совета РГНФ и Совета по науке Минобрнауки член-корреспондент РАН Аскольд Иванчик.

- Если планируемые Минобрнауки изменения будут внесены, статус фондов существенно понизится, — считает ведущий российский антиковед. — РФФИ и РГНФ утратят свою самостоятельность, превратятся, по сути дела, в органы министерства и будут вынуждены проводить его политику, которая далеко не всегда вызывает одобрение научного сообщества. Деятельность РФФИ и РГНФ с момента их создания была тем успешнее, чем больше был уровень независимости фондов. Напротив, попытки их подчинения, формального или неформального, чиновникам или ведомствам, приводили к ухудшению качества их работы и появлению разных спорных инициатив, вроде целевых конкурсов.

По мнению А.Иванчика, главная проблема РФФИ и РГНФ сегодня состоит в их недофинансированности, в результате чего гранты слишком малы. “Однако сама система распределения грантов, существующая в этих фондах, наиболее справедлива и вызывает меньше всего нареканий по сравнению с другими действующими в современной России системами финансирования науки, — отметил он. — Очень жаль, если эти инструменты будут утрачены или искажены до неузнаваемости. Думаю, что это приведет к существенным деформациям в их работе и к ухудшению общей ситуации в российской науке”.

Заместитель президента РАН Владимир Иванов рассмотрел вопрос возможного изменения системы управления фондами в контексте всей истории реформирования российской науки.

- До недавних пор вопросы организации исследований, включая распределение средств, находились в компетенции научного сообщества, — отметил он. — Минимизация административно-бюрократического воздействия на ученых создавала условия для проведения широкого спектра научных исследований — от идеи до получения конкретных результатов. Благодаря такой системе организации российской науки ей удалось выстоять в самые тяжелые годы и сохранить для страны свой кадровый потенциал и материально-техническую базу. И это несмотря на перманентные реформы, дестабилизировавшие и без того непростую ситуацию. Сейчас мало кто сомневается, что их целью было не повышение качества фундаментальных исследований, не развитие науки, а встраивание ее в вертикаль административного управления. Об этом, в частности, свидетельствует постоянно растущая бюрократическая нагрузка на институты. При этом с момента образования Минобрнауки в 2004 году улучшения ситуации в образовании и сфере исследований не произошло.

Реформа науки напоминает книгу “Тысяча и одна ночь”, в которой известная дама постоянно рассказывает царю увлекательную волшебную историю, оттягивая свой трагический конец. Реформаторские идеи появляются чуть ли не каждый месяц, но до достижения конкретных целей дело как-то не доходит. Министерству так и не удалось сформировать государственную научную политику, понятную обществу и ученым. Не лучше обстоит дело и в другой сфере его ответственности, связанной с организацией и координацией исследований. Однако чиновники Минобрнауки с завидным упорством стремятся захватить все больше полномочий. Теперь вот дело дошло до фондов.

На мой взгляд, реализуемая модель реформирования науки себя исчерпала. Может быть, пора остановить эту административно-кипучую деятельность и подумать, куда мы движемся и какая наука нужна России?

Подготовила Надежда ВОЛЧКОВА
Источник: Газета «Поиск», №36(2015) 04.09.2015

Если поначалу, до осени 2013 года, еще можно было искать какой-то рациональный смысл в академической реформе сверху, то в дальнейшем все иллюзии насчет этого развеялись. ФАНО из инструмента, который должен был бы обеспечивать финансово-хозяйственную деятельность академических организаций, фактически превратилось в субъекта, определяющего научную политику.

Сегодня очевидно, что агентство создавалось как бюрократический орган для контроля за академической бюрократией. Надо отдать должное ФАНО: некоторые хозяйственные вопросы, в частности постановка на государственный кадастровый учет академической собственности (бывшей академической – теперь она в оперативном управлении ФАНО), борьба за эту собственность в судах, агентство решает неплохо. Но этим дело не ограничивается.

Пресс-служба ФАНО распространила сообщение о том, что «совместная рабочая группа ФАНО и РАН разработала предложения, которые позволят создать гибкую систему развития кадровых ресурсов научных организаций». Итак, кадровый резерв научных организаций до конца нынешнего года будет выглядеть примерно так.

Оперативный резерв – работники научных организаций, которые имеют управленческий опыт и могут претендовать на должность заместителя руководителя или руководителя института. Численность — не больше 350 человек.

Перспективный резерв – сотрудники, претендующие в будущем на управление исследовательскими проектами институтов. Формируется из числа исследователей и научных работников, имеющих ученую степень. Не менее 5 тыс. человек.

Резерв развития. «Суть его в том, чтобы ввести в менеджмент научных организаций людей, способных повысить эффективность проведения научных исследований и обеспечить внедрение результатов в реальный сектор экономики страны», – подчеркивает пресс-служба ФАНО. Численность резерва развития составит около 1 тыс. человек.

То есть агентство подготовило своеобразный «насос» для перекачки исследовательских кадров в менеджеры. Видимо, это сильно должно помочь в генерации научных идей и разработок. Забота о менеджменте научных организаций вполне естественна для хозяйственной организации – ФАНО. Но при чем здесь собственно фундаментальные научные исследования?

Надо бы говорить, например, о дышащей на ладан системе академической аспирантуры. Кстати говоря, в такое состояние ее привели, не в последнюю очередь, как раз реформистские усилия Министерства образования и науки РФ и самого ФАНО.

Надо бы говорить о продолжающей деградировать системе высшего инженерного и естественно-научного образования. «Считаю, что этот вопрос надо немедленно рассмотреть, иначе у нас одни гуманитарии будут, а нам с ними будет тяжело поднимать оборонную промышленность», – заявил 1 июля в рамках правительственного часа в Госдуме вице-премьер правительства РФ Дмитрий Рогозин.

Чем же остается заниматься собственно Академии наук – тем четырем сотням людей, которые сегодня юридически и составляют эту организацию? Похоже, что мемориальными (открытие памятника физику, нобелевскому лауреату Александру Прохорову в начале июля) и юбилейными (подготовкой к 70-летию действующего президента РАН Владимира Фортова в январе будущего года) мероприятиями.

…Следует предпринять энергичные усилия по восстановлению Государственного комитета по науке и технике как высшего надведомственного органа реализации национальной научно-технической политики. Сергей Петрович Капица как-то сказал: «Руководить — значит не мешать хорошим людям работать». Этот принцип должен, в конце концов, возобладать в управлении системой академических учреждений России. Системой сложной и тонко настроенной, которую не одно десятилетие создавали гиганты отечественной науки. Если она будет сломана неумелыми и необоснованными «слияниями и поглощениями» (за которые никто не желает отвечать от своего имени) — страна многое потеряет, а наши последователи и потомки нас не поймут. И не простят!

Титаны отечественной науки выступали от своего имени и создавали систему академических институтов и научных центров. Сегодня безликая чиновничья масса говорит «мы» и разрушает их. Прошедший июнь стал месяцем поминовения. Мы прощались с академиком Евгением Максимовичем Примаковым. Мы отметили 90-летие со дня рождения академика Гурия Ивановича Марчука и очередную годовщину со дня рождения академика Валентина Ивановича Коптюга. В Москве открывается памятник академику Александру Михайловичу Прохорову — гениальному физику и основоположнику лазерной революции ХХ века. Четырнадцатого августа мы отметим годовщину ухода из жизни величайшего просветителя нашего времени Сергея Петровича Капицы, который для популяризации науки сделал больше, чем некоторые фантомные «академии».

Все эти люди — интеллектуалы высочайшей пробы, граждане России, противостоявшие волюнтаризму, рутине и косности. Они неизменно оказывались в одиночестве. Валентин Коптюг практически без содействия «наверху» и лишь при молчаливой поддержке научного сообщества спас возглавляемое им Сибирское отделение Академии наук от распыления на молекулы в дикое время реформ 1990-х. ВАК (как прозвали его студенты в годы ректорства НГУ) невероятными усилиями успел «продавить» подготовленный им законопроект о наукоградах. А на его аналог, дающий особый статус академгородкам, не хватило поддержки. И самой жизни.

Предшественник В. А. Коптюга на посту председателя Сибирского отделения, Гурий Иванович Марчук стал затем председателем Госкомитета СССР по науке и технике — почти легендарного ГКНТ, о восстановлении которого сегодня говорят всё чаще. Несмотря на огромный авторитет, Гурий Иванович дважды оказывался в одиночестве при голосовании в Президиуме АН СССР по вопросу ее сохранения как межгосударственной структуры, скрепляющей страны бывшего Союза. Про путч 1991 года он написал: «Солдаты Кантемировской дивизии не знали, кого от кого защищать». А сам Марчук прекрасно понимал, что ото всех и вся защищать необходимо Академию наук в её максимальном формате. Даже когда это приходится делать одному.

«Недавнее прощание с Е. М. Примаковым всколыхнуло волну воспоминаний о коротком периоде его премьерства в 1998—1999 годах, — прочитал я рассуждения одного политолога. — Оно осталось единственным пока в новейшей истории страны прецедентом, когда во главе экономического блока правительства встали люди, не имеющие отношения к той интеллектуально-политической корпорации, которую у нас по странной традиции называют либералами». К этому следует добавить, что Евгений Примаков — единственный из лидеров современной России, открыто защищавший и спасший от полного разгрома структуру Академии наук. Именно он предотвратил, казалось бы, уже неизбежную ликвидацию РАН согласно первой редакции по-прежнему анонимного законопроекта о её реформировании. «В России существует (что вызывало и вызывает, не побоюсь этого слова, зависть у многих американских и других зарубежных ученых) уникальная по своим возможностям Академия наук с ее многочисленными научными центрами и институтами. Вот что нужно развивать в первую очередь», — настаивал Евгений Максимович.

Гиганты ушли в историю, ни на гран не изменив своей позиции. А мы остались лицом к лицу с множеством пигмеев, которые ринулись перекраивать российскую науку — главную, быть может, надежду России на достойное место в истории ХХI столетия, а её граждан — на цивилизованную жизнь. Основных признаков «пигмейства» назовем три. Первый — подростковая уверенность в своей правоте. «Неоптимальная структура государственного сектора фундаментальных исследований сдерживает их развитие и препятствует появлению новых точек роста», — лихо высказался в самом начале реформирования РАН один из его сторонников. Но этот человек не рискнул назваться автором пресловутого законопроекта. Потому что второй симптом карликовости — это отказ от персональной ответственности за что бы то ни было. «Все решения, которые принимаются, имеют ясную цель и реализуются под конкретные задачи, которые понятны инициаторам и поддерживаются сообществом» — на голубом глазу говорит другой реформатор. Если безликие «инициаторы» и «сообщества» имеют фамилии, почему же он их не называет? Стесняется?

И третий признак дварфизма (так биологи называют измельчание вида) — это мышиная суета. Мелкие, беспорядочные и очень быстрые движения. Не успели начать «оценку эффективности» научных институтов — и тут же хватаются за их «реструктуризацию». При этом шарахаются от американской модели организации науки (всех и вся в университеты) до германской с ее обществами Планка, Гельмгольца, Фраунгофера и Лейбница. Причину можем предположить лишь одну: желание побыстрее отчитаться перед начальством количеством совершенных действий, а не долговременными и хорошо просчитанными эффектами. И безвестные функционеры ФАНО одним махом готовят решения по ликвидации созданных с большим трудом академических институтов в регионах. Вот Северная Осетия, Кабардино-Балкария, Дагестан… На этих территориях анекдотически пытаются слить в единые организации математиков, экологов, этнографов… Да, по отдельности их немного, но они образуют тонкий и жизненно важный слой национальной интеллигенции. С ней нужно быть очень и очень деликатными, особенно на Кавказе.

Вот Красноярск, где работают всемирно признанный Институт физики им. Л. В. Киренского и основанный в 1943 г. Институт леса им. В. Н. Сукачева. Эти и другие организации превратились в мощный научный центр усилиями Гурия Ивановича Марчука и Валентина Афанасьевича Коптюга. Вот что писал председатель первый из них в 1970-х: «Производительные силы Красноярского края бурно развиваются, растут. И наука обязана активно способствовать развитию производительных сил столь обширного и богатейшего района, помогать решать острейшие проблемы технического прогресса… Завершение строительства даст возможность сформировать красноярский Академгородок, привлечь сюда крупных ученых из разных городов страны». Прогноз учёного сбылся. А сегодня в Красноярске пытаются реализовать «кавказскую модель»: согнать под одну крышу информатиков, физиков, лесоведов, химиков и создателей уникальных комплексов «БИОС» для дальних космических полётов, инопланетных станций и арктических поселений.

Пигмеи торопятся, им важно отрапортовать «о проделанных мероприятиях по оптимизации», пока есть возможность таковые проводить, а заодно попытаться сделать карьеру в новых структурах. Поэтому на очереди внушительный список по авральному свёртыванию сети академических институтов: Пермь и Прибайкалье, Нижний Новгород и Кольский полуостров, Бурятия и Челябинск, Казань и далее. В редких случаях удаётся включить защитные механизмы, причём специфичные для разных регионов. Так, временно отведена угроза от Томского научного центра, институты которого смогли войти в масштабную программу развития инноваций, науки и образования «ИНО Томск». В суровой Якутии, освоение которой невозможно без науки, «охранной грамотой» для исследовательских организаций стало поручение Владимира Путина об организации в 2015—2020 гг. второй (после 1925−30 гг.) комплексной научной экспедиции с участием РАН. Это решение инициировал президент РС (Я) Егор Афанасьевич Борисов, недавно заявивший, что каждый пятый рубль на реализацию программы исследований будет выделен из республиканского бюджета.

В Новосибирской и Омской областях шлагбаумами на пути скоротечного сокращения институтов стали региональные программы реиндустриализации, поддержанные правительством РФ. Без преувеличения титанической является борьба иркутских академиков Гелия Александровича Жеребцова за создание национального гелиогеофизического центра в Саянах и Михаила Александровича Грачева — за чистоту Байкала, дают плоды действия губернатора Кузбасса Амана Гумировича Тулеева и академика Алексея Эмильевича Конторовича по созданию Федерального центра угля и углехимии в Кемерово, инициатива академического сообщества по созданию в новосибирском Академгородке Лаврентьевского центра НГУ-СО РАН…

Но усилия по торможению необдуманных пертурбаций недостаточны. Хотя бы потому, что влиятельных, сознательных и последовательных защитников действующей системы научных организаций России очень мало. В их числе — академик Жорес Иванович Алферов, спасающий детище своей жизни — Академический университет в Санкт-Петербурге, академики Роберт Искандерович Нигматуллин, Эрик Михайлович Галимов и ещё несколько человек, мнение которых чиновники не могут полностью игнорировать. Увы, многие известные учёные, руководители с большим стажем и авторитетом заняли пассивную позицию. «Будь что будет», но без «делай, что должен». Или: «Мы протестовали, но нас не слушают…»

Буквально с каждым днём всё острее становится необходимость сверять действия с титанами интеллекта, а не с чиновными пигмеями. Ведь наука делается вовсе не в кабинетах, а в лабораториях и институтах, у пультов управления сложными установками, в экспедициях и на кафедрах. Консолидированная успешность этой деятельности напрямую зависит от решений государственного уровня по организации науки в России. Применительно к сегодняшней ситуации необходимо:

— согласно предложению академика Ж. И. Алферова, преобразовать ФАНО в управление делами РАН и подчинить агентство Президиуму РАН в его обновленном составе;

— пока вышеизложенное предложение не реализовано — довести до логического завершения одобренную президентом России В. В. Путиным идею президента РАН академика В. Е. Фортова о правиле «двух ключей» в руководстве академической наукой, которая пока что выхолощена в майском постановлении правительства;

— доверить Академии наук проведение реструктуризации сети научных учреждений как наиболее подготовленной и компетентной научной структуре, тщательно очертив цели, задачи и граничные условия этого процесса.

Наконец, следует предпринять энергичные усилия по восстановлению Государственного комитета по науке и технике, который некогда возглавлял академик Гурий Иванович Марчук, как высшего надведомственного органа реализации национальной научно-технической политики.

Сергей Петрович Капица как-то сказал: «Руководить — значит не мешать хорошим людям работать». Этот принцип должен, в конце концов, возобладать в управлении системой академических учреждений России. Системой сложной и тонко настроенной, которую не одно десятилетия создавали гиганты отечественной науки.

Если она будет сломана неумелыми и необоснованными «слияниями и поглощениями» (за которые никто не желает отвечать от своего имени) — страна многое потеряет, а наши последователи и потомки нас не поймут.

И не простят.

Источник: REGNUM.ru

15 июня 2015 г. истекает срок действие трудового договора, заключенного на 5 лет после избрания меня на должность директора ИИЕТ РАН. 12 июня сего года я получил приказ ФАНО об увольнении. Сегодня последний день моей работы в должности директора ИИЕТ РАН. Оценивая прошедшие 5 лет ретроспективно, прихожу к выводу, что успехи наши несомненны.

С помощью Президиума РАН мы смогли возвратить Институту историческое название и дату основания, теперь ему идет уже 84-й год.

Мы издавали и издаем сотни хороших монографий по истории науки и техники, несмотря на то, что министерствам неизвестна такая единица научной отчетности. Получали за них премии «Лучшие книги года» и другие. Ряд научных изданий стал результатом продолжающегося на протяжении многих лет сотрудничества ИИЕТ РАН с учеными США, Германии, Франции, Испании, Нидерландов, Португалии, Польши, Сербии и других стран. Свидетельством международного авторитета российских историков науки является перевод на иностранные языки и публикация ряда книг ученых ИИЕТ зарубежными издательствами. Наши научные статьи востребованы российскими и зарубежными исследователями и характеризуются высокой цитируемостью, так что при всей неоднозначности принятых сегодня наукометрических показателей Институт, оцениваемый в них, стоит на достаточно высокой позиции.

Президиум РАН утвердил список основных научных направлений, которые поручено разрабатывать Институту. В Перечень программ фундаментальных исследований РАН по приоритетным направлениям, определяемым РАН к приоритетным фундаментальным исследованиям отнесена программа «Исследование исторического процесса развития науки и техники в России: место в мировом научном сообществе, социальные и структурные трансформации».

В ИИЕТ РАН были созданы новые научные подразделения: Центр виртуальной истории науки и техники, благодаря работе которого ИИЕТ РАН в 2013 году впервые в России передал в государственный архив ЗD-документ; Центр информационных ресурсов по истории науки и техники; Проблемная группа «Памятники науки и техники и музейное дело»; и, наконец, Отдел междисциплинарных методов и смежных направлений исследования истории науки и техники, в рамках которого работают Группа популяризации науки и техники и Группа междисциплинарного изучения истории науки и техники.

Мы восстановили старинные научные связи с Политехническим музеем и расширили круг конференций по музееведению и памятникам науки и техники. Мы установили научные связи с Центром подготовки космонавтов имени Ю.А.Гагарина и заложили традицию совместных конференций по истории космонавтики. ИИЕТ РАН стал соорганизатором серии научно-практических конференций в Нижнем Тагиле на базе головного предприятия научно-производственной корпорации «Уралвагонзавод» и в Москве по истории «Танкпрома».

Мы расширили и углубили практику международных годичных научных конференций, которые приобрели новый формат и увеличили количество тематических секций. Почти все наши научные конференции стали международными. Возродились и стали уникальными по своей необычности и научной привлекательности событиями международные Школы молодых ученых ИИЕТ РАН.

Мы установили прочные научные связи с Центром исследований научно-технического потенциала и истории науки имени Г.М. Доброва Национальной академии наук Украины и с самой Академией, которые не прерываются даже при политических напряжениях, постоянно проводятся конференции, посвященные российско-украинским научных связям в истории естествознания и техники; с Институтом истории естествознания Китайской академии наук; с Институтом истории науки Национальной академией наук Азербайджана, с партнерами из Белоруссии и Словении. Совсем недавно, в мае 2015 года по нашей инициативе был создан российско-китайско-белорусский Международный центр изучения истории науки и техники.

Проведены многие выставки, в том числе международные. Продолжались традиционные комплексные научные экспедиции.

Регулярно собирались Пленумы Российского национального комитета по истории и философии науки и техники (Отделение истории естествознания и техники). Четыре диссертационных ученых совета производят строгий отбор ученых, пополняющих российский отряд историков науки и техники. Наш журнал «Вопросы истории естествознания и техники» даже в трудные годы вытеснения бумажной научной периодики электронными изданиями показывал, что рост тиражей возможен.

Наиболее концентрировано достижения ИИЕТ РАН можно оценить по совокупности трех критериев:

• практическая востребованность работ сотрудников Института в Российской Федерации;
• интерес к работе Института со стороны международного научного сообщества;
• интерес российских средств массовой информации к работе Института.

Сотрудники ИИЕТ как эксперты были востребованы Советом Федерации Федерального Собрания Российской Федерации, Советом безопасности РФ, Советом по культуре и искусству при Президенте РФ и Советом по развитию гражданского общества и правам человека при Президенте РФ, корпорацией «Уралвагонзавод» (Нижний Тагил), а также Центром подготовки космонавтов имени Ю.А.Гагарина (Роскосмос) и другими организациями. Всем им были предоставлены необходимые экспертные заключения, проводились совместные конференции, выполнялись иные работы. Президиум РАН также высоко оценивал научные достижения Института.

Не был ИИЕТ РАН обижен и вниманием международных научных структур. Международная ассоциация академий наук стран СНГ выступила с инициативой создания Международного политехнического музея в гор. Таганрог при ведущей методической роли ИИЕТ РАН. Международный совет аэронавтических наук (ICAS) принял решение включить в 2014 году (впервые за всю историю конгресса) в состав 29-го конгресса ICAS новую секцию — историческую и обратился к ИИЕТ РАН с просьбой организовать и провести секцию по истории авиации, а также стать соорганизатором конгресса. На VI конференции Европейского общества истории науки (Еuropean Society for the History of Science), проходившей 1-6 сентября 2014 г. в Лиссабоне (Португалия), выступали 9 сотрудников ИИЕТ РАН, преимущественно прекрасно работающего Санкт-Петербургского филиала ИИЕТ РАН. Высокий уровень докладов предопределил предложение руководства Общества предоставить гранты для молодых ученых ИИЕТ РАН на следующую (VII) конференцию в Праге, а международный авторитет Института — просьбу организовать VIII конференцию ЕSНS в Москве.
Четвертый выпуск журнала «Сеntaurus» Европейского общества истории науки за 2014 г. оказался полностью состоящим из статей сотрудников ИИЕТ РАН («Сеntaurus», Nov.2014,Vо1.56, Issue 4, 358рр. http://jnlinelibrary.wiley.соm/доi/10.1111/спt.2014.56issue-4/issuetoc).

Научно-исследовательская работа ИИЕТ РАН постоянно освещалась российской прессой. Так в 2014 году примерно один раз в неделю появлялись публикации о деятельности ИИЕТ РАН (статьи и интервью сотрудников Института, материалы о научных мероприятиях или, по меньшей мере упоминания), что является довольно высоким показателем, возможно, самым высоким среди институтов РАН.

Когда в 2013 году внезапно началась «реформа РАН», ИИЕТ РАН проявил себя вполне достойно. Нам удавалось противостоять все усиливающемуся бюрократическому напору и не снижать темпы научной работы. При этом историки науки честно говорили обществу через СМИ о том, что происходит.

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Объявить благодарность всем сотрудникам ИИЕТ РАН за совместную работу, которая принесла немалые научные плоды и вновь сделала институт известным не только в российском академическом сообществе, но и в стране, и в мире;
2. Не огорчаться, что не все удалось сделать — ничто и никогда не завершается так, как предполагалось. Не вешать голову (ученый всегда должен находиться
   в состоянии готовности поломать голову над научной проблемой); не опускать руки (сейчас всем надо трудиться, не покладая рук);
3. не ругать ФАНО — оно работает, как умеет; не приписывать злому умыслу того, что объясняется обыкновенной глупостью.

Источник: сеть координации институтов РАН