Проходящие в Российской академии наук реформы осуществляются в соответствии с законом и по согласованию с коллективами ученых, утверждает руководитель ФАНО Михаил Котюков

Аббревиатура ФАНО стала символом реформы Российской академии наук (РАН), проводимой с 2013 года. В соответствии с законом о реформе в академии должен был быть создан «федеральный орган исполнительной власти, специально уполномоченный правительством Российской Федерации на осуществление функций и полномочий собственника федерального имущества», закрепленного за тремя академиями наук — РАН, РАСХН и РАМН, которые, согласно этому закону, слились в одну, получившую общее название РАН.

Такой орган в октябре 2013 года был создан: им стало Федеральное агентство научных организаций. Его руководителем назначили Михаила Котюкова, заместителя министра финансов РФ. Хотя первоначально претендентом на это место считался президент РАН Владимир Фортов. Надо признать, что назначение на пост фактического руководителя российской науки кадрового финансиста вызвало у многих представителей научного сообщества недоумение.

И если вчитаться в положение о ФАНО, принятое правительством РФ, то можно обнаружить, что в нем полномочия нового органа существенно расширены по сравнению с ранее принятым законом. Ведомству поручено не только управление имуществом РАН, но и «нормативно-правовое регулирование и оказание государственных услуг в сфере организации деятельности, осуществляемой подведомственными организациями, в том числе в области науки, образования, здравоохранения и агропромышленного комплекса».

Хотя в положении оговаривается, что большинство своих функций ФАНО осуществляет «с учетом предложений федерального государственного бюджетного учреждения “Российская академия наук”», тот факт, что эта роль отведена органу, который никак — ни организационно, ни кадрово — не связан с РАН (если не считать возможности «учета предложений»), вызвал у многих сотрудников РАН недовольство.

Справедливости ради стоит отметить, что ФАНО заключило с РАН несколько соглашений (регламентов), в которых описан механизм «учета предложений», и большинство комментаторов отмечают, что ФАНО действует в рамках этих соглашений. До сих пор активность ФАНО ограничивалась тем, что президент Владимир Путин де-факто объявил на затрагивающие РАН имущественные и кадровые решения годовой мораторий, охватывающий 2014 год.

Многие руководители академических институтов отмечали, что ФАНО, с одной стороны, бомбардирует их потоком бумаг, с другой — решает многие имущественные и бюджетные вопросы значительно «оборотистее», чем в прошлом — аппарат президиума РАН. Но в 2015 году ситуация изменилась. ФАНО представило общественности план реструктуризации академии, предусматривающий многочисленные слияния институтов академии и другие организационные новшества. Начались увольнения директоров институтов — ведомство обосновывало это завершением контрактов и достижением учеными предельного возраста пребывания в должности. Все это вызвало новую волну дискуссий относительно будущего РАН и вообще науки в России.

На минувшей неделе состоялась конференция научных работников, объединяющая критиков реформы, где обсуждались все эти вопросы (мы предполагаем дать слово организаторам и участникам конференции на страницах нашего журнала).

В предыдущем номере «Эксперта» было опубликовано интервью Александра Асеева, председателя Сибирского отделения РАН, решительного оппонента начавшихся преобразований. В этом номере мы предоставляем слово руководителю ФАНО Михаилу Котюкову, который любезно согласился разъяснить читателям журнала многие спорные вопросы реформы РАН.

— Вы были заместителем министра финансов и совершили необычный переход от финансов к науке, к совершенно другой в общем-то сфере деятельности. Она предполагает руководство большим коллективом, прямо скажем, незаурядных людей, которые не очень любят, когда ими руководят, с которыми нелегко найти общий язык, особенно человеку из другой сферы. Чего вы ожидали от службы на новом месте?

— В Минфине я четыре года курировал в том числе и сектор науки. Поэтому представлял, что ситуация требует определенной работы. Я хорошо знал, как работает система в плане финансово-бюджетных взаимоотношений. Что касается других вопросов, например имущественного, кадрового, организационного, то в них пришлось погружаться. Но тот базис, который был ранее накоплен, конечно, помог, особенно на ранних этапах. Мы смогли в начале 2014 года достаточно оперативно наладить финансирование институтов и в первые же рабочие дни передать им средства.

— Да, многие директора признавали, что вам удалось «маневр» такой произвести.

— Мы это сделали в том числе благодаря опыту, который был получен в Минфине.

— А какие проблемы, с которыми вы столкнулись на новом месте, вы бы выделили как ключевые?

— Первое: мы должны были решить вопросы, условно говоря, правового характера, сформировать нормативно-правовую базу для работы научных институтов в новой системе. Пришлось разрабатывать большой массив документов. Нужно было изменить уставы организаций, привести их в соответствие с законодательством, так как многие из них не отвечали правовым нормам, установленным для федеральных государственных бюджетных учреждений. Необходимо было навести порядок в трудовых отношениях с директорами институтов. Многие из них работали без трудовых договоров — это была очень странная система.

— Они, наверное, как поступили на работу еще в советское время, так и работали? В трудовой книжке запись есть, и все.

— Но трудовое законодательство требует определенных процедур. Получалось, что человек, не имеющий должным образом оформленных трудовых отношений, руководит коллективом, подписывает документы, в том числе финансовые, юридически значимые. Здесь нужно было навести порядок. Большой блок работы был связан с анализом имущественного комплекса. Мы за год выявили более шести с половиной тысяч зданий и земельных участков, которые в государственных системах ранее не значились. Сейчас мы завершаем оформление вверенного нам имущества и параллельно вместе с академическим сообществом приступили к анализу научной инфраструктуры — это приборы, установки и научный флот, судьба которого в последнее время широко обсуждалась. Еще одно важное направление работы касается формирования и развития системы кадрового резерва, которая позволит молодым ученым повысить свой научный потенциал и управленческие компетенции. Эту работу необходимо завершить очень быстро, чтобы в бюджете 2016 года все расходы были учтены правильно.

— Бумаги, которые порождало ваше ведомство, академическое сообщество часто встречало ироническими замечаниями. Например, бумага с указаниями о том, как действовать в случае смерти руководителя организации, вызвала в академическом сообществе, я бы сказал, нервный смешок.

— Разные были бумаги. Наведение порядка, в том числе в кадровых вопросах, требовало соответствующих решений. Вы же понимаете, что организация не может оставаться без руководителя. Поэтому и нужна была технология быстрого принятия решения, которая может потребоваться в случае форс-мажора. Но отмечу, что еще до того, как были определены процедуры, регламентирующие выборы директоров, кадровые назначения в институтах мы старались согласовывать с РАН.

Люди учатся в процессе работы. Штат агентства мы в основном формировали, опираясь на людей, которые ранее работали в президиумах академий наук, примерно половина сотрудников оттуда смогли к нам перейти.

— А каков сейчас штатный состав агентства?

— Сегодня в центральном аппарате ФАНО России работает порядка четырехсот человек. Это существенно, в разы меньше, чем было в совокупности в президиумах трех академий.

— Это только в Москве или у вас есть какие-то территориальные органы?

— Еще есть три территориальных управления: в Екатеринбурге, в Новосибирске и во Владивостоке. Но четыреста человек — это центральный аппарат.

— Вы были заместителем министра финансов. Это организация, которая старается всех заставить экономить. А Академия наук — это вообще-то организация, которая в основном тратит, причем старается потратить как можно больше, и всегда в претензии, что денег мало. Вы ставите перед государством проблему нехватки денег и начинаете требовать или же говорите: сколько нам дали, столько и дали, этим и ограничимся?

— Однозначного ответа на этот вопрос нет. Почему? Первое: Минфин — это не организация, которая требует от всех экономии. Минфин требует обеспечивать сбалансированность бюджета и в его рамках решать задачи социально-экономического развития. Бюджетное планирование — сложный процесс. Расходы должны быть сверстаны так, чтобы обеспечить устойчивую реализацию долгосрочных программ развития. Нельзя сегодня выделить средства на развитие той или иной отрасли, а завтра сказать: денег нет, мы эти решения не выполняем. Результатом будет полная утрата доверия ко всем государственным институтам.

В академическом секторе есть своя специфика. Здесь свой подход к оценке результативности, следовательно, должен быть и свой подход к бюджетированию. Сейчас мы разрабатываем принципы координации научных исследований. Эта система будет учитывать специфику научного сектора при распределении бюджета. Сегодня весь научный бюджет в стране — более 700 миллиардов рублей. Доля нашего участия — чуть больше десяти процентов. Мы считаем, что расходы на фундаментальную науку, которые существуют сегодня в государственных программах, необходимо собрать в одной госпрограмме «Развитие науки и технологий». В дальнейшем нужно будет решить, как распределять эти деньги между академическими институтами: либо в виде государственного задания, либо в виде грантов. Это в том числе позволит и нашим подведомственным организациям увеличить свой бюджет, необходимый для решения задач научно-технического развития России.

Конечно, мы будем работать и над тем, чтобы по возможности в рамках сегодняшнего бюджета получить какие-то дополнительные средства. В течение 2014 года мы смогли нарастить наш бюджет на двадцать процентов. Думаю, что и в этом году мы сможем найти дополнительные средства. Удастся ли повторить прошлогодние показатели, трудно сказать, потому что бюджетная ситуация в стране в этом году несколько иная. Но мы эту работу ведем системно.

Кроме того, сейчас завершается формирование системы оценки результативности научных учреждений. Мы должны вместе с Академией наук разработать четкие показатели, которые помогут дать ответ на вопрос, какой коллектив лучше справляется со своими задачами, а какой — хуже.

— Вокруг проблемы оценки работы научных организаций сломано много копий. Как, на ваш взгляд, все-таки нужно оценивать научные организации?

— Оценивать нужно взвешенно и очень аккуратно.

— Хорошо сказано.

— Нельзя оценивать механически. Поэтому система оценок, которая создана на уровне правительства Российской Федерации, — это межведомственная оценка. Мы во взаимодействии с академическим сообществом, что очень важно, выработали согласованную позицию по двум вопросам. Во-первых, определили механизмы работы ведомственной системы оценки. Во-вторых, набор показателей, по которым мы будем оценивать работу институтов.

Подход к оценке результативности будет строиться на двух принципах. Там в обязательном порядке будет и количественная оценка определенных показателей, и экспертная оценка потенциала каждого института либо каждого коллектива.

Корпус экспертов, который будет заниматься качественной оценкой, формировался открыто. Голосование по кандидатурам было публичным. Оно проходило в интернете. Нас критиковали за такой подход: как же так, вы в интернете отбираете экспертов?

— Интернет не кажется подходящей площадкой для отбора специалистов в очень узких научных проблемах.

— Но такая процедура помогла нам увидеть, кто из экспертов пользуется наибольшей поддержкой и авторитетом в научной среде. Победители голосования по каждому из направлений набрали голосов на порядок больше, чем их конкуренты. Мы рассчитываем, что сможем опереться на этих людей как в рамках оценки эффективности работы научных организаций, так и при решении других задач. Все решения мы стараемся принимать, предварительно их обсудив.

— Сейчас в интернете появились методические рекомендации по распределению субсидий.

— На выполнение госзадания.

— Профсоюз академии считает, что это приведет к сокращению Академии наук вдвое. Как вы оцениваете этот документ и эти оценки?

— Существуют разные взгляды и подходы к тому, как лучше организовать финансирование науки. Документ, о котором вы говорите, — это лишь одна из возможных моделей. Ее разработчик — Министерство образования и науки. Дискуссия идет о том, в каких пропорциях необходимо сочетать совокупное финансирование научных организаций. В мировой практике это соотношение составляет примерно 70 процентов базового финансирования на 30 процентов конкурсного. То есть конкурсная часть не превышает трети общей суммы, которую в год получает институт. Я думаю, что будут приняты разумные решения, нельзя допустить ситуацию, когда институты с серьезными научными школами, с большой научной инфраструктурой лишаются базового финансирования из-за того, что не стали победителями какой-либо грантовой программы. Поэтому должно быть найдено оптимальное соотношение между базовой составляющей и той, которая пойдет через конкурсные процедуры.

— Еще одна тема, которая, конечно, сейчас всех сотрудников академии затронула и всех волнует, — реструктуризация. Казалось бы, есть институты, они работают, они более или менее успешны. Если какой-то из них провалил работу, то по нему конкретно надо принимать решение: закрыть или куда-то влить. В чем смысл реструктуризации?

— Смысл один: нам надо создать систему, которая поддерживала бы ведущие научные коллективы, повышала конкурентоспособность российской науки в целом. Существует президентский указ: довести объем российских публикаций в общемировом потоке до 2,44 процента. Есть сектора, в которых этот показатель значительно превышает установленное значение. Например, в естественно-технических науках. Это не значит, что мы будем сокращать их финансирование. Напротив, наши лидирующие конкурентные отрасли надо и дальше поддерживать, чтобы они сохраняли и наращивали свой потенциал. Но есть направления, где этот показатель меньше десятых долей процента. Речь идет прежде всего о тех отраслях, которые обеспечивают сферу гражданской безопасности страны: медицина, сельское хозяйство, науки о живых системах и так далее. Их необходимо поднимать. Когда три академии были объединены, перед ними поставили в том числе и задачу развивать исследования в этих направлениях. Чтобы получать серьезные результаты, востребованные в агропромышленном комплексе и в перерабатывающей промышленности, специалисты в области сельскохозяйственных наук должны получить возможность работать с институтами биологического и химического профиля. И такие интеграционные проекты у нас уже есть.

Принципиально важно, что сейчас в рамках структуризации мы обсуждаем проекты, которые инициированы научными организациями. Мы вместе с Академией наук еще в прошлом году разработали и согласовали регламент обсуждения проектов структуризации научных организаций. Его базовое условие: инициатива объединения научных организаций должна исходить снизу, от научных коллективов. Дальше проект проходит несколько этапов общественной экспертизы — на публичных площадках в научном сообществе и в структурах академии. Результаты этих обсуждений выносятся на совместную рабочую группу ФАНО России — РАН. Проекты, безусловно поддержанные всеми участниками, мы запускаем. Некоторые предложения отправляем на доработку. Сегодня у нас более 180 различных инициатив, с которыми мы работаем. Из этого опыта видно, что предложения инициирует сама система. Сегодня пять проектов уже запущены и в значительной степени реализованы. Один из них — воссоздание Всероссийского института растениеводства. Уникальная коллекция генетических ресурсов растений, которая получилась при объединении порядка десяти организаций, возможно, будет третьей в мире по величине.

— А сейчас она рассеяна?

— Она была рассеяна. А в Новосибирске Институт цитологии и генетики присоединил к себе Институт растениеводства. И там мы тоже ждем серьезных достижений. Хотя люди, которые занимаются наукой, понимают, что срок от начала разработок до выхода их в готовое товарное производство может исчисляться десятилетиями. И вот одна из задач науки — попытаться этот путь сократить. Мы считаем, что наши интеграционные проекты дают решение этой проблемы. Напомню, что на сегодня пять проектов уже запущены, семь проектов согласованы, а еще пять необходимо доработать.

— Нет ли здесь угрозы, что слишком большая концентрация приведет к монополизации разработок в одном месте? Даже в советское время старались запараллелить работы, которые велись в одном направлении. Известный пример — авиационные КБ, которых было пять или шесть.

— Конкуренция должна сохраняться всегда. У нас нет цели создать монопольные организации, чтобы только они занимались определенными темами. Я думаю, что это в принципе невозможно.

— Многие годы, даже десятилетия именно региональные научные центры были привычной для ученых этих центров формой координации. А сейчас многие из них ликвидируются или становятся просто названием объединенных институтов, ранее в него входивших в качестве независимых организаций.

— До тех пор пока научные организации Академии наук не были государственными бюджетными учреждениями, региональный научный центр выполнял административные функции. Он распределял финансирование между институтами, назначал в них руководителей. С его помощью решались имущественные вопросы и так далее. Однако после того, как в 2010–2011 годах академические институты приобрели статус государственных бюджетных учреждений, система изменилась. Эта привычная конструкция лишилась легитимной основы в принципе

— А до этого какими организациями были учреждения Академии наук?

— Они были учреждениями Российской академии наук. Не имея статуса государственных бюджетных учреждений, они были лишены возможности получать государственные инвестиции. Поэтому, собственно, и было принято решение перевести их в разряд ФГБУ. Академия должна была привести уставы институтов в соответствие с новым законодательством. Я как раз в Минфине тогда работал. Нужно четко понимать, что привычная функция региональных научных центров была ликвидирована еще в 2010 году. Не в 2014-м.

— Но они могут выступать как координирующие центры.

— Поэтому в прошлом году мы потратили достаточно много времени на взаимодействие с руководителями всех 33 центров, вносили изменения в их уставы, наделяли их дополнительными полномочиями.

Возможно, у них будут новые задачи. Они станут центрами для регионов, где мы еще не представлены. Может быть, это будут центры международного уровня. Здесь пока нет готового ответа. Пока мы продолжаем обсуждение. В новом виде конструкция может сохраниться. Но не как управленческая структура. Потому что одно государственное учреждение, каковым является любой региональный научный центр, над другим государственным учреждением, каковым является институт, власть получить не может. Они равнозначны с правовой точки зрения. Чтобы поменять эту конструкцию, нужно принять специальный федеральный закон. А иначе они все равны.

— В интервью «Эксперту» председатель Сибирского отделения РАН Александр Асеев в качестве примера нерационального подхода к научным центрам приводит реорганизацию Красноярского научного центра, в котором все институты центра, очень разнородные по профилю и решаемым задачам, сливаются в одну организацию. При этом как минимум теряются всемирно известные бренды, нарушаются общепризнанные принципы организации науки.

— Он сам себе противоречит.

— В чем?

— Поначалу он говорил, что нужно искать новые формы организации науки и предлагал объединить Академгородок с Новосибирским университетом.

— Но это немного другое.

— Не спросив при этом мнения коллективов. В случае же с Красноярским научным центром есть согласованная позиция научных коллективов тех институтов, которые принимают участие в объединении. Более того, в поддержку интеграционного проекта высказались объединенные ученые советы Сибирского отделения РАН. Самое главное, что уже подготовлено, насколько я знаю, порядка сорока научных программ, которые в случае объединения центр сможет реализовать. Они носят междисциплинарный характер. К исследованиям в области сельского хозяйства подключаются биохимики, химики, физики, математики. Это очень серьезный пилотный проект.

Кроме того, в Красноярске есть Сибирский федеральный университет, который тоже тесно взаимодействовал с Академгородком, реализовывал с нашими институтами совместные программы и проекты. И это сотрудничество, насколько я знаю, поддержано на уровне рабочих групп и будет продолжаться.

— Потом будет трудно вернуться, если вдруг обнаружится, что что-то не сложилось.

— Никогда не трудно вернуться, если для этого есть разумные основания.

— Всемирно известный Институт физики в Красноярске предлагается объединить с Институтом леса, тоже одним из самых известных в России. Как объединять столь разные институты? Оба имеют свой мировой бренд, то есть их знают по публикациям, по достижениям. Мы сливаем их и теряем эти бренды. Новые бренды должны заново доказывать свое право на существование.

— Для того чтобы приобрести что-то новое, иногда нужно отказаться от чего-то существующего.

— Вопрос, насколько это разумно.

— Работы научных коллективов Красноярского центра в достаточной степени востребованы. Средняя заработная плата там выше, чем в среднем по региону, и выше той, которой предполагалось достичь к 2018 году согласно «дорожным картам», утвержденным правительством. И если люди, которые эти результаты обеспечили, сегодня считают, что есть основание объединить усилия, для того чтобы дать новый, лучший результат, почему нужно им мешать? Поэтому, если кто-то из состава президиума Академии наук считает, что это неправильно, — это его частное мнение.

— Я вам процитирую проект постановления Третьей конференции научных работников о реструктуризации: «Слияния и поглощения научных институтов без ясных целей и задач».

— Без ясных целей и задач никого объединять не будем.

— Я к тому, что там это не члены президиума академии… Как их убедить, что это не так?

— Я не буду их убеждать в этом. Это люди, которые работают в научных организациях. Это важная для нас площадка, важное сообщество. Для нас важно их мнение. Однако еще раз повторю, что все решения, которые принимаются, имеют ясную цель и реализуются под конкретные задачи, которые понятны инициаторам и поддерживаются сообществом. Не подписано ни одного приказа о реорганизации там, где нет полного согласия коллективов. Механического объединения, как я уже говорил, не будет.

Другое дело, что коллеги, инициировавшие этот текст, очевидно, исходят из той логики, что нужно сначала объявить государственные приоритеты, под которые затем формировать программы и объединять коллективы.

— Так это главное…

— Тот план структуризации, который мы подготовили, состоит из нескольких этапов. На первом этапе мы работаем с инициативами научных коллективов. Определяем с ними общие подходы к объединению, в том числе с учетом государственных приоритетов. Только после того, как проговорены цели и учтены интересы всех участников интеграционного проекта, возможен следующий этап, когда сформированные коллективы смогут взять на себя ответственность за выполнение государственных задач. При этом конструкция, которую мы создаем, очень гибкая. При необходимости ее можно будет дополнить новыми организациями, если того потребует выполнение научной задачи. Более того, она не предполагает обязательного юридического объединения участников проекта. Ведь многие задачи можно решать в рамках горизонтальной кооперации. Такой опыт в отечественной истории есть. Даже такой масштабный проект, как атомный, был реализован в форме консорциума, без юридического объединения всех его участников. Другое дело, что консорциумы предполагают участие сильных коллективов, на которые можно положиться. Потому что кто-то должен взять на себя ответственность, стать главным интегратором программы, отобрать соисполнителей и вместе с ними выполнять задачи, управляя проектом в целом. Такая форма интеграции тоже возможна. Отказываться от нее нельзя. Сейчас же мы обсуждаем инициативы, когда люди говорят: мы станем сильнее за счет объединения.

— И все-таки оргкомитет этой конференции объединяет очень крупных ученых. 

— Безусловно, в ней участвуют люди, которые имеют серьезные научные достижения. Но большинство из них не обременено тяжелым грузом хозяйственных проблем и забот, связанных с управлением коллективами и институтами. Они формируют позицию исходя из своего понимания управления наукой. Поэтому нам ценна эта площадка, и мы с инициаторами этого мероприятия находимся в постоянном контакте. Встречаемся, обсуждаем, имеем совместные программы.

— Мы заговорили о крупных ученых, и это напомнило мне о громких скандалах вокруг увольнения некоторых выдающихся ученых. Скажем, академика Галимова, директора Института геохимии и аналитической химии. Недавно уволен или перемещен на другую должность академик Пармон, директор новосибирского Института катализа. И эти увольнения или какие-то перемещения проводятся без согласования с президиумом академии, хотя вроде бы было решено, что кадровые вопросы решаются совместно.

— При назначении. А при увольнении, тем более в связи с истечением трудового контракта, кадровые решения ни с кем согласовывать нам не нужно. Так записано в трудовом законодательстве. Если заканчивается трудовой контракт, то его можно продлить при условии, что не нарушается федеральный закон. Законодательство поменялось, установлен предельный возраст для руководителя научной организации. И без изменения закона принять другие решения невозможно.

— Но бывают разные формы…

— Форма может быть разная, а юридический смысл всегда один. Директор — он и есть директор.

— Надо считаться с тем, что речь идет о всемирно известных ученых…

— Мы очень внимательно относимся к научным достижениям директоров наших институтов и всячески будем стараться сохранить этих людей в научных организациях, подбирая для них статус, который не противоречит закону.

— Вы только что признали, что выполнение даже крупных проектов возможно на условиях кооперации без объединения юридических лиц. Многие проекты в мире успешно выполняются по методу сетевой организации.

—Кто в этом случае будет отвечать за результат?

— Это может быть поручено одной из организаций.

— Это должна быть организация, которая обладает серьезными компетенциями и способна взять на себя ответственность. Дает ли такую возможность сетевой принцип? Юридическую форму нужно определять в каждом конкретном случае исходя из: а) масштаба задачи; б) инфраструктуры, которая способна эту задачу решить. В каждом конкретном случае должен быть свой набор управленческих решений. Все должно быть взаимосвязано и очень хорошо продумано.

— То есть вы хотите сообщить научному сообществу, что никакого насилия над научными коллективами, чтобы объединять их, даже если это обосновано, может быть, какими-то соображениями, не будет? Будет убеждение, постановка задач, демонстрация того, ради чего это делается?

— Инициативы, как мне представляется, не могут быть насильственно навязаны. Они либо есть, либо их нет. В этом году мы работаем с интеграционными проектами, которые были инициированы научными коллективами, не дожидаясь установок, спущенных сверху. Исследователи сами поставили перед собой задачи, понятные в научном сообществе и востребованные конкретным заказчиком.

Источник: Expert.ru

Избранные ответы:

— Касательно устава РАН, который был внесен в правительство на прошлой неделе. Был ли он рассмотрен правительством и будет ли утвержден в редакции академии?

— В прошлом году мы перешли к новой схеме организации фундаментальной науки, когда РАН, объединившись с РАМН и РАСХН, стала ведущей экспертной организацией, а все научные организации, которые были раньше им подведомственны, перешли в Федеральное агентство научных организаций (ФАНО). В течение года, а может и больше будет идти аудит имущества этих организаций, потому что ситуация очень запущенная. Примерно половина объектов не зарегистрирована в установленном порядке. Сейчас этим вопросом занимаются ФАНО и Росимущество.

Действительно, общее собрание РАН уже приняло устав и сейчас он внесен в правительство, где идет его доработка. Тот вариант, который был представлен, противоречит федеральному законодательству по целому ряду позиций. Устав будет доработан и приведен в соответствие с законом, уже после чего будет утвержден правительством и вступит в силу.

— Были выявлены уже какие-то принципиальные расхождения между уставом РАН и федеральным законом?

— Правительство сформулировало целый ряд замечаний. В уставе, представленном в правительство, есть ряд полномочий, которые Академия наук за собой записала, но они не вытекают из закона и являются избыточными. Например, в РАН очень хотят заниматься строительством и таким странным видом деятельности, как оказание ритуальных услуг. Об этом можно говорить с улыбкой, но это трагикомическая ситуация, и очень жаль, что приходится тратить время на обсуждения таких вещей. Причем в президиуме РАН разговор об этом ведут очень серьезно, считая это крайне важным. На мой взгляд, все-таки вопрос обсуждения будущего, путей развития российской науки является более приоритетным, но пока дискуссии у нас ведутся вокруг возможности предоставления ритуальных услуг. Хотя этим должны заниматься совсем другие специализированные организации.

— Академики пояснили, зачем они хотят предоставлять такие услуги?

— Для них это важно. И это только один из примеров, которых достаточно много. Наша принципиальная позиция такова, что РАН должна заниматься только тем, что вытекает из федерального закона, принятого осенью прошлого года. После принятия устава в жизни академии начнется новая полоса. Но пока, как мне кажется, руководство РАН не в полной мере адаптировалось к новой реальности. Важно, чтобы научное сообщество выдвигало новых лидеров, чьи помыслы будут устремлены не в прошлое, а в будущее.

— Финансирование Академии наук изменится?

— Изменится, потому что меняются функции академии. Ранее она выполняла функции учредителя в отношении сотен подведомственных научных организаций, а сегодня они находятся в ФАНО, поэтому все деньги на проведение исследований и содержание имущества перенаправлены туда. Финансирование работы академических институтов при этой передаче не меняется. Касаемо финансирования самой академии, то оно будет осуществляться в зависимости от функций и штатной численности, которые будут утверждены правительством. На сегодня мы определили, что предельная штатная численность основного персонала будет составлять 284 человека, из которых 60 станут работать в региональных отделениях (Уральском, Сибирском и Дальневосточном), и 224 человека в Москве.

— Недавно академик Евгений Велихов предложил отменить званием член-корреспондента академии и оставить только академиков, как вы смотрите на такое предложение?

— Я считаю, что это внутреннее дело академического сообщества. В проекте устава, который внесен в правительство, сохранена двухуровневая система избрания в члены Академии наук.

— Вы сказали, что почти половина имущества академии нигде не зарегистрирована. Сейчас проводится аудит, а кто будет нести ответственность?

— Сегодня наша задача просто навести порядок и не заниматься поиском крайних. Это задача не столько для Минобрнауки, сколько для ФАНО и Росимущества. Я хочу обратить внимание на то, что все вопросы, которые касались личных интересов членов прошлого президиума РАН, решались, в отличие от других имущественных вопросов, очень быстро и эффективно. Например, есть элитный дом по адресу улица Косыгина, 2, где исторически была территория Института физических проблем РАН. Там был реализован инвестиционный проект. Взамен на передачу земли президиумом РАН инвестор проекта предоставил Академии наук ряд квартир, каждая стоимостью более 100 млн рублей. Но вместо того чтобы реализовать на рыночных условиях эти квартиры, а вырученные деньги направить, например, на строительство жилья для молодых ученых, члены президиума распределили их между собой. В списке жильцов можно найти и директора этого института Александра Андреева, и бывшего президента РАН Юрия Осипова, и других. У некоторых там по две квартиры, и это только верхушка айсберга.

Читать полностью: «Известия».

Об отношениях науки и государства

Известный физик Валерий Рубаков стал лидером научного сообщества в сопротивлении тому способу, которым чиновники реформируют нашу науку. Сейчас реформа идет полным ходом: создано Федеральное агентство научных организаций, ему переданы функции управления наукой, а Российскую академию наук фактически сделали клубом ученых без управленческих функций, присоединив к ней сельхозакадемию и медицинскую академию. Ученые пытаются найти общий язык с чиновниками.

1. На прошлой неделе прошла вторая сессия конференции научных работников, а через день — общее собрание объединенной Академии наук. Реформа идет, есть ли смысл сейчас в сопротивлении, собраниях и борениях?

Конечно есть! Конференции — это демонстрация того, что научное сообщество есть, с ним нужно считаться и вырабатывать механизм совместного принятия решений. Мне представляется, что нам удалось донести это до чиновников. На конференции присутствовал руководитель ФАНО Михаил Котюков — думаю, это не последняя наша встреча.

Возможно, без наших выступлений мы пришли бы уже в полную яму. Принятый закон был гораздо опаснее, чем все, что произошло после этого. Могла бы пройти большая зачистка, сокращения институтов, людей… Этого не произошло. Результат ли это борений или естественного стечения обстоятельств — черт его знает!

2. Можно обозначить проблемы, которые сейчас есть?

Проблем много. Например, грядет оценка эффективности институтов. Методику оценки разрабатывает ФАНО. Но с научным сообществом никто не советовался. Можно ведь так оценить, что лучшие коллективы окажутся никуда не годными. Но есть ведь люди, которые в этом понимают! Я сам принимал участие в оценке институтов за рубежом и знаю, насколько это деликатное дело.

3. На конференции много говорили об уставе институтов. Это еще одна проблема?

Да, и больная. В недрах ФАНО разработан типовой устав. В отличие от того типового устава, который существовал, здесь совсем иначе прописана работа ученого совета. Чиновники придумали, что его функции, состав, порядок формирования определяет директор. В реальности же ученый совет выбирает научный коллектив, он не зависит от директора, его решения столь же существенны, что и решения директора. Например, директор не может назначить человека завлабом, если нет санкции ученого совета, принятой тайным голосованием. Это важнейшая вещь.

4. Почему получилось так, что ФАНО перевернуло традиции с ног на голову?

Ситуация с уставом демонстрирует, что пока не налажена связь между ФАНО и научным сообществом. И если этого не будет, то чиновники нам и не такое напишут. Любые решения, которые принимаются, должны согласовываться с людьми, понимающими в науке и ее организации. Нормальный путь — создание рабочих групп, включающих в себя ученых.

5. Но ведь для этого собирались сделать научно-координационный совет при ФАНО. Закону уже полгода, так и не сделали?

Пока нет. Я думаю, этот вопрос не решается, потому что у Котюкова до сих пор нет подходящего заместителя. Сам он за это браться не будет — он не умеет такие вещи делать, нет такого опыта. Нужно ведь правильных людей подобрать из научной среды. Но это обязательно будет сделано. Думаю, достаточно скоро.

6. Сейчас выяснилось, что штатное расписание в институтах — прерогатива директора. То есть чиновники никого сокращать не будут. Как это согласовать с задачей поднять зарплату до двукратной от средней в регионе? Ведь денег пока больше в науке не стало.

Есть указ президента, который предписывает поднять затраты на науку до 1,77% от ВВП. Надо его исполнять. Знаете, если у вас есть деньги, то вы нарисуете себе штатное расписание, а если нет, на что ученых содержать?

7. Вопрос по общему собранию РАН: превратилась ли академия по факту в клуб ученых, или у нее остались какие-то управленческие функции?

В новом уставе РАН осталась идея, что Академия наук — это не только академики, но и институты, научные коллективы. И там записано, что академия взаимодействует с ФАНО по формированию госзаданий и так далее. Как будет реализовано, не знаю. Жизнь многообразнее бумаги.

Досье

Конференция научных работников — открытое сообщество ученых, которое пытается минимизировать ущерб от реформы, проводимой Министерством образования и науки. Реформа науки в России была объявлена 27 июня 2013 года, а закон принят в сентябре. С первых дней появления законопроекта появились «отказники» — академики, которые публично отказывались писать заявление о приеме в новую академию. Среди них было много ученых с мировым именем, а самым первым о своем решении заявил академик Рубаков. В окончательном варианте закона от академиков уже не требовали писать заявления, вопрос об отказе тоже отпал. Но движение «отказников» вылилось в мощное движение сопротивления методам реформы, в котором принимают участие тысячи человек. Конференция — постоянно действующий орган, ставящий себе целью взаимодействие ученых с чиновниками по вопросам реформы.

Источник: Expert.ru

ФОТО: ОЛЕГ СЛЕПЯН. Помощник президента РФ, глава попечительского совета Российского научного фонда Андрей Фурсенко

Последний год принес России довольно драматичные изменения в научно-инновационной сфере. Перестал быть «главным по инновациям» Владислав Сурков, жесткой критике подверглись такие знаковые институты отечественной НИС, как «Роснано» и Сколково, была реорганизована Академия наук, прекращено негрантовое финансирование фундаментальных исследований, наконец, создан Российский научный фонд с большими финансовыми возможностями и полномочиями. Происходит перезагрузка научной и инновационной политики. Власть, бизнес, общество ждут от этой сферы большего, чем она смогла продемонстрировать в последние десять-двенадцать лет. Причем дальнейшее чисто институциональное строительство уже малоперспективно — наступает пора настроить научные и инновационные институты на решение вполне конкретных задач, стоящих перед страной. О том, как это можно сделать, мы беседуем с помощником президента РФ, главой попечительского совета Российского научного фонда Андреем Фурсенко.

— Вы один из идеологов построения национальной инновационной системы (НИС) в России. В конце 1990-х идея построения НИС не была очевидной, но в начале 2000-х мы довольно бодро взялись за дело и к настоящему моменту позаимствовали почти все существующие институты и инструменты инновационного развития. Но НИС работает недостаточно эффективно.

— Система работает, ее основные элементы начали функционировать в регулярном режиме уже лет пять тому назад. Но она не дает ожидаемых результатов. Отчасти это связано с просчетами в создании отдельных элементов, отчасти — с тем, что многие инструменты конструировались по старым лекалам. Например, эти «выколотые точки» — технополисы, особые зоны — в том виде, в котором аналогичные структуры создавались в 1970–1980-х и даже в 1990-х годах, сегодня уже неэффективны. Помните так называемые шарашки? Они тоже были результативными в свое время, но сегодня мы имеем другую страну, другой строй, другое государство — и они не нужны.

Многие из построенных в рамках нашей НИС элементов сыграли позитивную роль в свое время, у них и сегодня есть определенный потенциал. Но новейшая история показала, что мир быстрыми темпами движется к распределенным, сетевым системам. Кроме того, сама НИС должна быть гораздо более мобильной, уметь быстро перестраиваться.

Однако отсутствие яркого эффекта от НИС сегодня вовсе не означает, что была проведена бесполезная работа, были бессмысленно затрачены деньги. Просто теперь систему надо настраивать. При этом роль государства должна быть паритетной по отношению к остальным участникам НИС, а его вмешательство не может быть навязчивым.

— То есть ее нельзя жестко институционализировать?

— Институт должен быть гибким и самоорганизующимся. Когда система создавалась, мы к такому свойству ее структуры, к такому управлению системой готовы не были. Ведь практически все элементы системы создавались при непосредственном участии государства. А государство не бизнесмен, оно вообще инертно по своей сути. Здесь фактор стабильности и гарантий значит больше, чем фактор максимального экономического эффекта. На этапе создания излишняя вариативность в подходах, уход государства от принятия ответственных решений вообще могли оказаться губительными для системы, ведь у нас практически отсутствовала культура инновационного предпринимательства. А вот сейчас гибкость и независимость просто необходимы. На данном этапе излишний патернализм будет оказывать сдерживающее влияние на развитие системы.

Есть еще один важный аспект. Инфраструктурные решения нельзя принимать в отрыве от принятия решений в других сферах. Что я имею в виду? Вот мы создаем институты, их можно классифицировать по-разному — например, инфраструктурные институты, финансовые институты, административно-организационные институты. Есть еще институты контентные, которые должны задавать повестку дня. И все это должна объединять единая логика, логика единого организма. То есть, создав «хард» и не обеспечив соответствующий «софт», мы столкнемся с проблемами, которые будут усугубляться.

— Есть еще вопрос целеполагания, система должна видеть цель.

— Да, если четко задать цель, идти к ней было бы легче. Но как это сделать в современных условиях? В сегодняшнем инновационном развитии центр тяжести постепенно переходит от продуктовых результатов к созданию технологии, метода. Потому что ситуация меняется очень быстро. Быстро меняются востребованные продукты, те же самые смартфоны, например: новая модель появляется в течение года, принципиальные обновления — за два-три года максимум. И так во всем, от фармацевтики до конструкционных материалов.

Темпы изменений настолько возросли, что мы не то что не успеваем внедрять и использовать инновации, мы не успеваем их осознать. Из-за нарастания неопределенности бизнес перестал делать серьезные вложения в стратегические проекты. Риски ошибиться с направлением финансирования уже не компенсируются перспективами получения сверхприбыли. Пожалуй, это один из самых серьезных вопросов и ограничений для потенциальных инвесторов, и не только для них.

По большому счету, мы должны перестроить мышление, образование — для того чтобы подготовить людей, научить их жить в этой ситуации. Как выстраивать экономику, как выстраивать политику в состоянии неопределенности? Задача и организационно очень сложная, и психологически тяжелая, некомфортная для человека.

— У вас есть рецепт для решения этой проблемы?

— Речь идет о естественном развитии инновационной сферы, и неправильно жестким регулированием стремиться изменить ход вещей. Здесь скорее необходимо говорить об инструментах, помогающих участникам инновационного процесса, стимулирующих их деятельность, о мягком вмешательстве.

— Поясните на каком-нибудь примере…

— Например, недавно был предложен прогноз научно-технологического развития страны. Коллектив очень уважаемых специалистов назвал приоритетные направления в научно-технической сфере до 2030 года. Но от чего они отталкивались? В первую очередь от своего понимания развития отраслей, которые они же и развивали. То есть научное сообщество, как и общество в целом, получает этот прогноз как данность, как некое сакральное знание.

А вот вопрос о том, какие базовые принципы, требования заложены в основу выбора приоритетов, никто не обсуждал.

— В принципе современные технологии форсайта пытаются это делать.

— Сейчас превалирует подход, при котором мы опираемся на то, что имеем сегодня, а надо ориентироваться на то, что мы получим или хотели бы иметь завтра, послезавтра и так далее. Причем речь должна идти не о самом продукте, а о социально-экономических результатах его использования.

В том и особенность инновационной экономики, что институты развития в чисто рыночной логике создаваться не могут, потому что в чисто рыночной логике они решают сегодняшние задачи. Иногда вчерашние. Но не завтрашние. Завтрашние задачи, как правило, решаются не в рыночной логике. Потому что даже создание новых рынков — это не совсем рыночная логика.

Это помогло бы в некотором смысле избежать и другой опасности, связанной с выбором приоритетов. Любой прогноз — это в каком-то смысле зеркало, в котором каждый хочет увидеть себя. И если уважаемый человек себя там не видит, то, значит, надо там себя «дорисовать». Вот и складывается система приоритетов как наш сегодняшний портрет.

А если бы мы пошли иным путем: оценка вызовов для нас, с одной стороны, и оценка наших возможностей — с другой…

Накладываем первое на второе и определяем, на каком пересечении между возможностями и вызовами мы должны ставить для себя задачи. А вот когда мы эти задачи сформулировали, тогда можно весь их набор передавать специалистам для их наилучшего решения. При этом не забываем, что любое решение должно указывать на то, как оно вписывается в систему поставленных задач.

Давайте в качестве примера прочертим возможную логику выбора приоритетов для России. Сначала надо посмотреть, где у нас есть конкурентные преимущества. Тут два блока. Первый — то, что дано природой, второй — созданные нами заделы.

Как мог бы выглядеть первый блок? У нас уникальная территория. И с точки зрения логистики, которая имеет все большее значение для социально-экономического развития мира, — это очевидное наше преимущество. Затем ресурсы, в том числе разнообразие источников энергии, от ископаемых углеводородов до альтернативных. Климатическое разнообразие — в горизонте десятилетий в случае изменения климата мы можем «поиграть» с зоной комфортного проживания, например. Еще одно обстоятельство: мы наряду с бассейном Амазонки являемся легкими планеты, наконец, у нас самые большие запасы пресной воды. Совершенно очевидно, что природа даровала нам очень разнообразный запас преимуществ и вытекающих из этого разнообразия возможностей.

Второй блок — это созданные во второй половине двадцатого века научно-технические заделы. Просто заделы эти нужно использовать с учетом сегодняшних требований и возможностей. Вот примеры. Мы одна из очень немногих стран, которые реализуют полный цикл, связанный с атомной энергетикой. Наша страна первой вышла в космос. И хотя сегодня уже никого не удивишь запусками космических кораблей, в области космической медицины Россия до сих пор безусловный лидер. В той же самой атомной отрасли помимо создания новых энергетических реакторов мы имеем оригинальные способы наработки изотопов, которые необходимы для ядерной медицины. Или еще пример. Существует общемировая проблема — привыкание бактерий к антибиотикам. Специалисты говорят, что эра антибиотиков скоро закончится. Но есть неантибиотиковые подходы, использование тех же бактериофагов. У нас тут тоже исторически отличный задел, а ведь если говорить о перспективе, то это огромный рынок. И самое главное относительно имеющихся заделов — не растерять их, не утратить эти наши преимущества.

После конкурентных преимуществ я бы перешел к вопросам, связанным с нашими внутренними потребностями. Если мы хотим иметь устойчивое развитие, мы должны продумать логику гарантированного производства и потребления внутри страны. Тем более что мы большая страна, которая может себе это позволить.

— То есть не стоит безоглядно встраиваться во внешние цепочки?

— Одно другому не мешает. Более того, я бы сказал так: внешние цепочки должны быть подкреплены и обеспечены цепочками внутренними. Мир ведь очень многофакторный, сложный, здесь однозначного выбора вообще быть не должно. Для некоторых стран прекращение импорта-экспорта ресурсов вообще может привести к катастрофическим последствиям, к регрессу развития. Представьте себе, что перестали покупать нефть, предположим, у Катара. Вряд ли стране удастся сохранить достигнутый уровень жизни за счет доходов от туризма и поставок углеводородов на внутренний рынок.

У России же внутренний рынок огромен. Причем он диверсифицирован. У нас только своего населения больше 140 миллионов. Если мы сумеем создать общий рынок с нашими ближайшими партнерами: Казахстаном, Беларусью, Арменией (об Украине сейчас говорить трудно, но в принципе с точки зрения естественного партнерства она, конечно, должна приниматься в расчет в этом смысле), то это уже более 200 миллионов человек. Рынок, который мы можем обеспечить. Вопрос: какой продукцией? Очевидно, что в первую очередь необходимо вести речь о продукции жизненно важной. Это продукты питания, медицина, образование, коммуникации, транспорт, строительство. То есть то, из чего складываются наши основные потребности. Мы должны стремиться к созданию ситуации, при которой существенная часть продукции, необходимой для нормального существования и развития, создавалась бы и обеспечивалась нашей экономикой. Причем создавать все нужно на качественно новом, конкурентоспособном уровне. А в контексте нашей беседы это вызов по отношению и к науке, и к образованию, и к инновациям.

— Итак, конкурентные преимущества, внутренние потребности…

— И конечно, специфические нужды страны, которые, собственно, и делают государство государством. Это вопросы обороны, безопасности, защиты от глобальных угроз, от техногенных катастроф, от тех же пандемий и так далее.

— Если вернуться к построению НИС в России в последние двенадцать лет, то мы просто строили институты, а об их вписывании в систему национальных приоритетов в том смысле, как вы это формулируете, мы, получается, даже и не задумывались?

— Мы не просто строили институты, элементы инновационной системы. Мы саму культуру инновационного предпринимательства, понимание и восприятие обществом и экономикой инновационной модели развития формировали. Стремились на практике показать, что коммерциализация результатов ителлектуальной деятельности в нашей стране осуществима, создавали тиражируемые практики. Во многом занимались копированием западных наработок. Но одновременно работали и над адаптацией собственных заделов к рыночным требованиям, очень для наших ученых непривычным и на тот момент непонятным. И инновационный вектор развития в систему национальных приоритетов мы вписывали, исходя из тех принципов, которые и по сей день работают. Они базировались на использовании наших существующих технологических и инфраструктурных возможностей. Что, очевидно, является удобным и понятным инструментом реализации так называемого третьего сценария развития инновационной политики, о котором вы писали в одной из своих последних статей (см. «Час рачительных технократов» в «Эксперте» № 3 за 2014 год).

А вот выбор приоритетов в том смысле, о котором мы с вами говорим, для построения НИС не использовался. По сути, он ведь сейчас только начинает обсуждаться в экспертном сообществе. Хотя именно такой подход может обеспечить более четкую формулировку наших запросов, позволит объективно оценить преимущества и существующие вызовы и в конечном счете связать саму НИС с запросами экономики, промышленности, то есть получить заказчика инновационной продукции, что является важным аргументом в пользу выработки нового подхода в построении системы приоритетов.

Но есть еще одна проблема, для решения которой новый подход необходим. В России за последнее время произошло заметное оскудение научно-технологического, интеллектуального задела. И если мы все понимаем, что заимствование технологий далеко не всегда оправданно и уж точно опора на заимствование не приведет страну на лидирующие позиции, то остается один путь — направить существенные усилия на развитие науки, в том числе фундаментальной. Оазисы в пустынях есть только вокруг живых источников. Любой инновационной системе нужны качественные исследования, специалисты, сформировавшиеся в ходе их проведения, нужны новые, интересные и перспективные результаты научной деятельности. Поэтому именно качество научных исследований является одним из обязательных условий появления инноваций в экономике.

Пожалуй, в настоящее время вопросы, связанные с фундаментальной наукой, с ее будущим в России и с поддержкой научной среды, не менее актуальны, чем вопросы развития самой инновационной структуры.

Поэтому наряду с опорой на приоритеты социально-экономического развития так важно формулировать и научные приоритеты исходя из путей развития научного знания.

Мы уже почти двадцать лет определяем приоритетные направления науки и более десяти лет — перечень критических технологий в научно-технической сфере, но единой системы выбора приоритетов фундаментальных научных исследований у нас в стране не существует. Есть решения руководства страны о необходимости создания такой системы, которые в настоящее время реализуются. По этому вопросу уже были дискуссии в профессиональном сообществе: нужны ли вообще приоритеты в фундаментальной науке? Не приведет ли сужение тематики исследований, поддерживаемых государством, к ситуации, когда вместе с водой есть риск выплеснуть ребенка? Конечно, риск упустить что-то важное всегда существует. Но развивать науку одинаково эффективно по всем направлениям у нас не получится. И ни у кого в мире не получается. Другое дело, что необходимо поддерживать общую среду генерации знаний, благодаря которой ведутся поисковые исследования по самым разным направлениям.

Для фундаментальных исследований должна быть использована схема, отличающаяся от применяемой в прикладной науке: постановка задач и формулирование приоритетов самим научным сообществом, без вмешательства чиновников. А вот оценивать предложенные задачи в логике наших возможностей и имеющихся вызовов — это уже прерогатива государства.

Формирование такого четкого и действующего механизма для определения приоритетов в фундаментальной науке — безотлагательная задача на сегодняшний день.

Мне бы хотелось сказать еще об одном немаловажном факторе, влияющем на систему выбора. Надо научиться договариваться. Ведь у нас эта проблема — неумение находить консенсус или хотя бы широкое согласие — везде: и в инновациях, и в науке, и в образовании. Причина, на мой взгляд, в дефиците схем, процедур, институтов, которым бы все доверяли. Важнейшим сегодня является вопрос качества научной экспертизы, доверие к ней. Когда даже проигравшие понимают, что проигрыш не следствие влияния на экспертизу сторонних факторов. Так же, кстати, должно быть и с научными приоритетами: будут направления, которые в их число не войдут, и их представители будут этим недовольны, но они должны согласиться, потому что есть четкая методология и экспертиза, которой все доверяют.

У нас есть положительный пример: деятельность РФФИ пользуется доверием научного сообщества, практически не было претензий к конкурсным процедурам по мегагрантам, выбору исследовательских университетов. Сейчас стартовал проект Российского научного фонда, и здесь тоже очень важно наладить качественную экспертизу.

— На примере РНФ вы строите модель идеальной экспертизы для России?

— Идеальной никогда не будет. Но руководство фонда должно стремиться к прозрачности и объективности конкурсных процедур, а это напрямую связано с качеством экспертизы проектов. И качественной, независимой она должна быть не только у РНФ. А фонд ведь не только ради отработки системы экспертизы образован. Он создается как один из институтов поддержки ранних этапов научных исследований. Потому что разные этапы требуют разных финансовых инструментов.

— Только на докоммерческой стадии?

— Да, только на докоммерческой. И здесь есть два подхода, которые надо поддерживать по-разному, хотя в обоих случаях через гранты. Первый — дать финансовые возможности ученым, дать ресурс людям, которые завоевали право делать то, что считают нужным, и как выдающиеся специалисты, и как люди с безупречной репутацией в науке.

— Звезды?

— Да. Для меня пример — Виталий Лазаревич Гинзбург. Это великие люди, которые приходят и говорят: «Я знаю, что надо делать. Дайте мне ресурс, я попробую это сделать». Это, в общем, субъективный, но правильный подход.

Есть второй подход, когда научное сообщество исходя из логики развития науки определяет, где вообще возможны прорывные направления. А затем организуется конкурс: кто лучше всех мог бы по этим направлениям продвинуться.

Есть еще третий подход, очень важный, который определяется государством, обществом, когда ставится задача создать что-то достаточно конкретное, потому что это необходимо.

Но здесь в качестве заказчика выступает не научный синклит, отбор происходит с участием тех людей, которые понимают, что должно получиться в результате. Фонд — это первые два подхода, для третьего существуют другие инструменты, например федеральные целевые программы.

Но и в этом случае, как и при выборе приоритетов, еще нет полностью сформировавшейся системы. Например, предлагается провести конкурс в РНФ по поддержке через программы развития тех институтов, которые имеют лучшую репутацию, которые уже завоевали самое большое количество грантов РФФИ, РГНФ, других фондов, в том числе международных.

— Вот эти стомиллионные гранты — самые большие?

— Да, самые большие. И получает институт этот грант для того, чтобы внутри НИИ или университета уравновесить ситуацию, чтобы не получилось, что поддерживаются только самые яркие лаборатории, а те, кто идет сегодня во втором эшелоне, не имеют шанса вырваться, потому что разрыв увеличивается. Институт поддерживается в целом, как организация с лучшей репутацией.

— Вариант первого подхода для великого института?

— Да. Инструмент можно назвать очень просто: это деньги за репутацию. Это будет касаться небольшого количества организаций, но если подход себя оправдает, его применение можно будет расширить. Просто лидеров не может быть очень много. И ответ на вопрос, почему мы выбираем тех, а не других, должен быть только один. Это прозрачная процедура отбора, опирающаяся на качественную экспертизу. Если в ходе конкурса всем участникам понятно, почему именно эти институты, лаборатории, ученые победили, то это приводит к тому, что все участники стремятся добиться такого же результата. А если они понимают, что победители были назначены, то это развращает, разлагает научную среду.

— Как вы относитесь к библиометрии, насколько она важна при оценке научного результата или репутации?

— Когда отбирали мегагранты, по условиям конкурса участники должны были указать индекс цитирования, индекс Хирша, и эксперты это учитывали. Я могy сказать, что корреляция была. Человека с нулевым индексом цитирования никто никуда не пропускал.

— Часто как контрпример приводят Перельмана, который до своего гениального открытия вряд ли мог бы получить что-либо на основе библиометрических показателей.

— А Перельман и не стал бы на гранты подавать. А тот, кто подает, играет в эти игры, должен знать правила и следовать им. Я к библиометрии отношусь с определенным скепсисом, но она нужна как грубый фильтр. Как правило, любой человек, если он занимается наукой, должен публиковаться. Конечно, можно назвать и исключения, но тогда и система поддержки таких специалистов должна быть исключительной.

— А как оценивать результаты прикладной, отраслевой науки? Все-таки для инженерных дисциплин, скажем так не фундаментально ориентированных, согласитесь, индексы по Scopus и Web of Science — не самые объективные показатели.

— Согласен. Но и в инженерной науке должен быть результат. И тогда, собственно говоря, не обязательно, чтобы это был грант, это может быть какой-нибудь контракт. Потому что в контракте главное, что в конце есть результат. Почему ФЦП плоха для гранта? Потому что в ФЦП требуется конкретный результат, а в гранте те же самые статьи — это скорее процесс.

— В управлении отраслевой наукой, в отличие от фундаментальной или даже от инноваций, так и не появилось единой политической линии. Ни в корпорациях, ни в университетах она пока не расцвела, а отраслевые институты за редким исключением чувствуют себя не очень хорошо.

— В тех секторах, где реальная экономика проявляет заинтересованность в сотрудничестве с наукой, ситуация совсем не такая мрачная, как вы нарисовали. Есть достойные результаты в авиации и в атомной энергетике, в металлургии и информатике. Развитие идет там, где есть заказчик, готовый вкладывать деньги, хотя бы и на паритетных началах с госбюджетом. Если же прикладная наука поддерживается исключительно за бюджетный счет, то велик риск подмены работы результатом квазифундаментальных исследований, интересных только тем, кто их проводит. Именно поэтому наибольшую эффективность демонстрируют проекты, в которых финансовые инструменты основаны на принципах государственно-частного партнерства: важнейшие инновационные проекты, исследования в рамках постановления правительства РФ № 218, комплексные исследования в рамках ФЦП.

Особняком стоят вопросы обеспечения безопасности страны, общества, каждого гражданина. Заказчиком здесь является государство, и в этой сфере мы, вопреки распространенному мнению, живем не исключительно советским заделом, уже сегодня есть ряд внедренных разработок, полностью созданных в постсоветское время.

При этом следует помнить, что разделение науки на фундаментальную и прикладную весьма условно и переход от докоммерческой стадии исследований к чисто рыночной может произойти моментально. Именно поэтому необходимо формулировать приоритеты, оценивать перспективы и формировать прогнозы не только с позиций «научной корпорации», но в первую очередь с точки зрения долгосрочных задач социально-экономического развития страны и общества.

Интервью провел Дан Медовников.

Источник: ЭКСПЕРТ-ONLINE

Видеоинтервью смотрите здесь.

На встрече речь шла о подготовке нового устава РАН, взаимодействии Академии наук и Федеральным агентством научных организаций (ФАНО), законодательном праве Академии, лженауке и  некоторых других вопросах.

По мнению В. Фортова, основные контуры взаимодействия между Российской академией наук и ФАНО сложились. Сотрудничество между двумя организациями развивается позитивно, первый сложный этап разделения полномочий пройден без провалов.

«Хочу подчеркнуть, что схема работает, — заявил Фортов. — ФАНО занимается финансово-хозяйственной стороной организации науки. РАН же определяет научную сторону дела». Готовится и «процентов на 80 готово» соглашение о сотрудничестве между РАН и ФАНО, в котором будут детально обговорены вопросы разделения компетенций, в частности, вопросы согласования закупок оборудования и материалов, отметил глава академии.

Одним из важнейших президент РАН считает вопрос подготовки нового закона о науке, о необходимости принятия которого ранее заявил глава Минобрнауки РФ Дмитрий Ливанов. По убеждению Фортова, этот закон должен решить те вопросы, которые не решил закон о реформе РАН.

«Это социальное положение ученых, их зарплаты, гарантии их социального обслуживания. Молодежь, этот блок выпал совсем (из закона о реформе РАН), — сказал Фортов журналистам. ― Кроме того, в новом законе должно быть прописано право РАН на законодательную инициативу».

В конце встречи президент РАН рассказал об обсуждении с генеральным секретарем ООН Пан Ги Муном проблем лженауки: «Я убежденный сторонник того, что лженаука — очень опасное дело. Неделю назад я вернулся со встречи с Пан Ги Муном. Среди проблем, которые обсуждаются на этом уровне, есть лженаука. Ею занимается столько людей, сколько и в настоящей науке. А это опасно. Тема требует постоянного внимания», ― сказал Фортов.

Подробный видеосюжет о встрече В. Фортова с журналистами смотрите на портале «Научная Россия» в ближайшее время.

Источник: ScientificRussia.ru

Какие только обвинения не сыпались в адрес Минобрнауки России в связи с реформой государственных академий наук, какие мрачные прогнозы не делались: науку развалят, молодые учёные уедут, экономика останется в сырьевой ловушке… Разъяснить, что и как реформируется, развеять сомнения скептиков STRF.ru попросил Людмилу Огородову, заместителя министра, отвечающего за науку.

Читать далее.

Источник: STRF.ru

Ниже приводятся ответы на ключевые вопросы журналистов.

О финансировании

Первое что мы сделали – это все возможное для того, чтобы финансовый год начался вовремя. Для этого была проделана огромная работа, проведено множество консультаций с Академией наук. Вместе с Академией также мы составили список всех организаций, которые будут  подведомственны нашему Агентству – в первую очередь, научных институтов. Этот перечень уже внесен в Правительство, и до конца этого года он будет утвержден.  На сегодняшний день их в списке – 1009. Сегодня состоится запланированная нами заранее встреча с их директорами.  В ходе этой встречи состоится очень важное мероприятие – директора должны будут подписать финансовые документы, которые станут для их институтов определяющими на предстоящий год. Мы делаем это в рамках встречи, чтобы избежать потерь времени на переписку – учитывая нашу географию.  В любом случае – подведомственные нам организации получат деньги уже в начале нового года. Казначейство планирует приступить к платежам 13-14 января.

О бюджете РАН

Общий бюджет РАН  составит более 90 млрд рублей в год. Бюджет принят парламентом и утвержден на три года. И это не все средства, на которые наши организации могут претендовать, еще часть — это фонды, и мы будем всячески стараться увеличивать объемы финансирования науки.

О критериях предстоящей переаттестации научных сотрудников

Сейчас разрабатываются критерии переаттестации научных коллективов, причем мы считаем, что эти критерии не должны быть одинаковыми для всех – и мы будем стараться найти здесь правильный подход. При этом наукометрия в этой оценке не будет использоваться как единственный метод.

О сокращениях штатов и сохранении зданий институтов

По моей информации, сокращения штатов в институтах не планируется. Федеральное агентство научных организаций также не намерено устраивать массовые выселения научных институтов из их зданий.

Об общении с научным сообществом и популяризации науки

С моей точки зрения, само общение с академическими кругами складывается позитивно. Мне очень интересно все, что рассказывают большие ученые, причем они умеют сложные вещи рассказать простым языком. И я надеюсь, что наше общение будет продолжаться. Что касается популяризации науки – безусловно, нужно уделять этому больше внимания и сил, и в бюджете РАН на это запланированы средства.

Источник: scientificrussia.ru

Одной из немногих структур, которая и после принятия закона о реформе госакадемий не изменила своего резко негативного отношения к действиям власти, стал Профсоюз работников РАН. Несмотря на призывы руководства Академии наук смириться и «работать в той системе координат, которую задает закон», профсоюз продолжает звать «научный пролетариат» на борьбу. Насколько обоснованы такие действия? Что угрожает сотрудникам РАН и как проф­союз намерен отстаивать их права? На эти вопросы «Поиску» ответил председатель академического профсоюза, заведующий лабораторией Института общей физики им. А.М.Прохорова РАН, кандидат физико-математических наук Виктор ­Калинушкин.

— Виктор Петрович, проф­союз изначально занял радикальную позицию в отношении планов реорганизации РАН, выдвинув требование об отзыве закона. Даже после его принятия вы продолжали проводить протестные акции. В чем их смысл сегодня, когда все, казалось бы, решено?

— Для начала скажу, что я бы не стал называть нашу позицию радикальной. Профсоюз при поддержке большинства научных коллективов и вместе с другими общественными движениями требовал всего лишь приостановить силовое продавливание законопроекта и действовать в соответствии с регламентом работы органов власти, который подразумевает, в частности, 60-дневное общественное обсуждение нормативных актов. Мы и протестовали, стараясь не нарушать законодательство Российской Федерации. Только самые последние акции были несанкционированными – просто потому, что на их согласование не было времени. Где здесь радикализм?

— Скажем точнее, профсоюз был настроен на бескомпромиссную борьбу, в то время как руководство РАН искало диалог с властью. Кстати, вы ведь не будете возражать, что закон в итоге изменился к лучшему? Как считаете, такой результат дали переговоры или давление общественности?

— Мы никогда не оспаривали необходимость искать общий язык со всеми участниками процесса. Только вот власть академическое сообщество или в упор не видела, или обманывала. Закон, конечно, стал другим, кто же будет это отрицать: первый вариант был направлен на ликвидацию РАН, а сейчас ситуация неопределенная. Стало лучше? Пока сказать трудно. Так же как и ответить на вопрос о том, чей вклад в общее дело был весомее.

— Как вы относитесь к обращениям президиума и президента РАН «настойчиво трудиться», исполняя закон?

— Работать, разумеется, надо в рамках закона. Но при этом мы призываем ученых высказывать свое мнение по отношению к этому неразумному, противоречивому и безграмотному документу. И мы категорически не согласны с раздающимися уже и из академического стана высказываниями, что в законе есть положительные стороны и он может пойти на пользу науке.

— Почему вы считаете закон однозначно вредным?

— Он ломает существующую систему управления наукой и не предлагает ничего более-менее определенного взамен. Принятие такого документа недопустимо в принципе. Нам до сих пор не понятно, куда мы идем.

— В последнее время общее направление движения вроде бы определилось. Как в Проф­союзе работников РАН оценивают предложения советов при Минобрнауки по проведению «реформы»?

— Хорошо, давайте исходить из того, что задуманные перемены сконцентрированы в предложениях министерских советов, а также выступлениях академика Хохлова и члена-корреспондента РАН Иванчика. Все их идеи мы расцениваем как опасные: их осуществление убьет науку в стране.

Поясню, почему это так. К чему в наших условиях приведут создание высокооплачиваемых рабочих мест для небольшого штата постоянных сотрудников и организация центров превосходства на уровне институтов, спрогнозировать легко. Речь идет о выделении неких привилегированных групп, которые будут получать огромное финансирование. Каков источник средств? Рассчитывать на дополнительные вливания – чистая маниловщина: в проекте трехлетнего бюджета, который недавно был обнародован, ничего «лишнего» на науку не заложено. Значит, на эти цели пойдут деньги, полученные в результате сокращения других институтов и сотрудников.

— Так ведь реформаторы и не скрывают своих планов. Алексей Хохлов недавно прямо заявил о необходимости двукратного сокращения персонала РАН. Но члены министерских советов уверены, что такие меры, как освобождение от балласта и концентрация средств на прорывных направлениях, улучшат ситуацию в науке. Вы с ними не согласны?

— Конечно, нет. При нынешнем уровне финансирования российской науки, мизерном по сравнению с мировым, это может привести только к расколу в научном сообществе и развалу системы, неплохо работавшей до настоящего времени.
Речь, по сути, идет о выращивании «героев соцруда». У работающих в центрах превосходства высокооплачиваемых ученых, если их грамотно отберут, наверняка вырастет и количество статей, и индексы цитирования.

— Особенно если на ключевые позиции будут привлечены публикующиеся в зарубежных журналах представители научной диаспоры.

— На самом деле, и у моей лаборатории, в которой нет приезжих, показатели вырастут, если нам увеличат финансирование в разы. Да только общее количество российских статей останется прежним, а может быть, и уменьшится. Чистая арифметика: даже если у 10 тысяч сотрудников пресловутых «тысячи лабораторий» показатели повысятся вдвое, обогнать нынешних 50 тысяч исследователей РАН они не смогут. Так что «планам Путина» по поводу роста публикационной активности сбыться не суждено.
Был такой советский фильм про два колхоза: в одном все усилия были направлены на пестование героев соцтруда, но он не выполнял план, а второй без героев давал в несколько раз большую выработку. На хорошем счету у начальства поначалу был первый, но в итоге здравый смысл восторжествовал. У нас, я уверен, это тоже случится, но жизнь не кино, к тому времени мы безвозвратно потеряем не одну научную школу.
А внешне все будет выглядеть красиво. В «потемкинские» научные коллективы будут привозить начальство, показывать их по телевизору, а тем временем наука России будет медленно загибаться. Ведь «тысяча лабораторий» для нашей страны – мизер. Резкое сокращение разрабатываемых научных направлений станет серьезным ударом по государственным интересам. Так что разговоры о повышении эффективности научных исследований, если не определено, что подразумевается под этой эффективностью, – чистой воды спекуляция. Ну, и академической демократии, понятное дело, придет конец.

— А как же разговоры о коллегиальном органе – сенате, который должен решать ключевые вопросы работы НИИ?

— Уверен, что иллюзии людей, выбранных министерством в качестве экспертов, скоро столкнутся с реальностью и лопнут, как мыльный пузырь. По законодательству, во главе структуры, получающей бюджетные деньги, должен стоять один человек. Именно он будет принимать решения, а любые коллегиальные органы при нем будут разве что совещательными.

— Чем грозят ученым предлагаемые изменения в системе управления РАН? Как проф­союз собирается реагировать на эти угрозы?

— Сотрудников РАН ожидают двух-трехкратное сокращение, перевод основной массы исследователей на временные контракты на правах наемных рабочих в подчинение некой группе «сильных ученых». При этом не работающие на постоянных ставках сотрудники не войдут даже в Ученые советы институтов.

Что касается нашей реакции, пока мы только обсуждаем дальнейшие действия. Собираемся продолжать акции протеста, будем привлекать к ним все общественные силы, готовые нас поддержать. Продумываем юридические меры, которые позволят укротить «сокращательский» пыл реформаторов. Все документы, затрагивающие права работников РАН, по закону, должны приниматься с учетом мнения профсоюза. Но сегодня даже непонятно, с кем вести переговоры, кто будет нашим работодателем. Недавно мы вместе с другими общественными организациями научной сферы провели организационное собрание, на котором сформировали Совет научных организаций по общественному контролю за ходом и результатами реформы. Работающие в России участники этой встречи сошлись во мнении: негативные последствия непродуманных шагов власти уже налицо.

— В чем они состоят?

— С научными коллективами академических институтов не продлевают договоры – на всякий случай, как бы чего не вышло. Из организаций начали уходить сотрудники: существовать в условиях неопределенности никто не хочет. Наука в России всегда находилась в состоянии хрупкого равновесия. Базовое финансирование составляло только часть доходов НИИ, многие лаборатории жили за счет договорной деятельности. Чтобы расшатать такую систему в нашей стране, где бизнес сам еле жив и не привык опираться на научные достижения, большого ума не надо. Неудивительно, что реформаторам это так легко удалось сделать.

— Легитимен ли ваш профсоюз в новой академии?

— В настоящее время наш работодатель – РАН, и профсоюз остается законным представителем интересов работников. Не знаю, сколько продлится этот странный переходный период. Вопросы взаимодействия с сотрудниками и профсоюзами РАМН и РАСХН будем решать после того, как определится наш новый общий работодатель. Соответственно, Отраслевое соглашение по РАН действует в полном объеме. Оно заключено до 2014 года и будет работать до конца этого срока, если институты перейдут в федеральное агентство как единый комплекс.

Надежда ВОЛЧКОВА
Фото Николая Степаненкова

Источник:  Газета «Поиск», № 41(2013).