Полномочия будут осуществляться учредителем  от имени Российской Федерации.

Институт молекулярной генетики РАН специализируется на фундаментальных и прикладных исследованиях в области молекулярной генетики, молекулярной биологии, биотехнологии и медицины.

Пресс-центр НИЦ «Курчатовский институт»

Новость на сайте Курчатовского института от 20.05.2020: http://www.nrcki.ru/product/press-nrcki/press-nrcki—42276.shtml?g_show=6470&

Распоряжение Правительства Российской Федерации от 18 мая 2020 г.: http://publication.pravo.gov.ru/Document/View/0001202005190003?index=0&rangeSize=1

Глубокоуважаемый Михаил Михайлович!

В Профсоюз работников РАН поступила информация о проекте соглашения между НИЦ «Курчатовский институт», Росатомом и ФАНО, который предусматривает создание Межведомственного центра по термоядерным и плазменным исследованиям, с участием НИЦ «Курчатовский институт», ФГУП «ГНЦ РФ ТРИНИТИ», Физико-технический институт им. А.Ф. Иоффе РАН (ФТИ РАН) и Физический институт им. П.Н. Лебедева РАН (ФИАН). Предполагается, что Межведомственный центр будет работать по единой программе, научное руководство разработкой и реализацией которой будет осуществлять НИЦ «Курчатовский институт».

По имеющейся у нас информации, соглашение планируется подписать в ближайшее время. При этом оно детально не обсуждалось ни с институтами – потенциальными участниками программы, ни с Российской академией наук, осуществляющей научно-методическое руководство деятельностью подведомственных ФАНО организаций. Нам представляется неправомерным игнорирование мнения РАН и ученых советов потенциальных участников программы при заключении соглашений и подготовке программ научных исследований. В связи с этим документы кажутся нам не подготовленными, и спешка с их принятием вызывает недоумение.

Развитие научного сотрудничества между организациями различной ведомственной принадлежности, безусловно, важно. Однако при возможных организационных изменениях необходима тщательная проработка всех деталей, которая в данном случае отсутствует.

Считаем, что необходимо обеспечить:

1) открытое обсуждение проектов программ и соглашений

2) согласование их с Российской академией наук;

3) обеспечение принципа добровольности участия в программах научных организаций.

Призываем Вас не подписывать этих соглашений без их детальной проработки, к которой в обязательном порядке должны быть привлечены Российская академия наук и представители заинтересованных научных организаций.

Председатель ПР РАН В.П.Калинушкин

Источник: сайт РАН, 06 июня 2016 г.

Курчатовский институт, ТРИНИТИ (Росатом), Физико-технический институт им. Иоффе РАН и ФИАН им. Лебедева (ФАНО), будут сотрудничать в области термоядерных и плазменных исследований. Курчатовский же центр, Калининская АЭС (Росатом), Институт ядерных исследований РАН и ФНИЦ «Кристаллография и фотоника» РАН (ФАНО) будут сотрудничать в области нейтринных исследований.

Согласно соглашениям, будут созданы два межведомственных центра, в каждый из которых войдет Курчатовский центр, одна организация Росатома и два института РАН. У каждого будет Управляющий совет в составе президента Курчатовского института М.В. Ковальчука, гендиректора Росатома С.В. Кириенко и руководителя ФАНО М.М. Котюкова. Для каждого из центров будет разработана единая программа научно-исследовательской и иной деятельности. Научное руководство разработкой программ и их реализацией будет осуществляться Курчатовским институтом.

РАН не спросили – подписи президента РАН под соглашениями не предусматривается (интересно, был ли он вообще в курсе происходящего). В то же время, подпись руководителя ФАНО в этих договорах представляется выходящей за рамки имеющегося у него мандата, согласно которому ФАНО не осуществляет руководство научными исследованиями подведомственных институтов и, стало быть, не уполномочено передавать таковое третьей стороне. Впрочем, подпись президента НИЦ «Курчатовский институт» Михаила Валентиновича Ковальчука под обоими договорами уже имеется.

Еще одно соглашение было заключено 8 февраля с.г. между ФАНО и Курчатовским институтом в области разработки, создания новых и модернизации существующих экспериментальных комплексов класса «мега-сайенс» и осуществления на их базе масштабных исследовательских проектов. Соглашение также предусматривает сотрудничество в исследованиях и разработках в конвергентных, нано- , био- , информационных, когнитивных и социогуманитарных наук. Кроме того, оно касается исследований в области ядерной медицины и лучевой терапии.

Это соглашение является рамочным и затрагивает, по всей видимости, все институты ФАНО. Можно полагать, что готовящиеся соглашения – это конкретизация общих положений соглашения февральского, согласно которому будет разработана программа совместных действий Курчатовского института и ФАНО. Создается Координационный совет во главе с М.В. Ковальчуком и М.М. Котюковым, а общая координация поручена зам. главы ФАНО А.М. Медведеву и вице-президенту Курчатовского института О.С. Нарайкину.

С текстами договоров можно ознакомиться на сайте ТрВ-Наука.

Тексты соглашений: 

• Проект соглашения между КЦ, Росатомом и ФАНО о сотрудничестве в области исследований плазмы
• Проект соглашения между КЦ, Росатомом и ФАНО в области нейтринных исследований
• Соглашение между ФАНО и КЦ (8 февраля 2016 г.)

Источник: сайт «Троицкий вариант — Наука», 29 мая 2016 г.

Ровно три года назад, в начале февраля 2013 года, я стоял у проходной Института теоретической и экспериментальной физики, ИТЭФ, на Большой Черемушинской улице. Охранник внимательно изучил мой паспорт и сверил данные с заказанным пропуском, — по ту сторону металлической «вертушки» находится ядерный объект.

Впрочем, в 2012 году ИТЭФ стал чуть менее ядерным — в институте сгорела основная экспериментальная установка, ускоритель ИТЭФ-ТВН, построенный еще в 1950-е годы. За прошедший между пожаром и моим визитом в ИТЭФ год ремонт даже не был начат, но это было далеко не самой крупной неприятностью о которой писали сотрудники ИТЭФа на сайте Save ITEP — «Спасите ИТЭФ».  Я обнаружил этот сайт, ужаснулся и отправился на Большую Черемушкинскую выяснять, что происходит с институтом.

Почти одновременно с пожаром на ускорителе ИТЭФ формально завершил переход из юрисдикции Росатома в состав структуры НИЦ «Курчатовский институт». «В Росатоме нам было несладко, — рассказывает мне один из собеседников, — мы были там в непонятном положении. Они стали коммерческой организацией, которая просто не могла финансировать фундаментальную науку, — у них для этого просто не было правовых форм». Исследования, которые велись в ИТЭФ, были не особенно интересны госкорпорации, в то же время руководство Росатома имело виды на территорию института, бывшую усадьбу Черемушки-Знаменское с обширным парком и прудом, когда-то принадлежавшую Меншиковым, Голицыным и Якунчиковым. В 2007 году представитель Росатома Денис Козырев объявил, что здесь будет построен главный офис корпорации, 150-метровый небоскреб с обширным подземным паркингом, круче, чем у Газпрома, и куда ближе к центру Москвы.

Тогда переход из Росатома в состав созданного на базе Курчатовского института Национального исследовательского центра многим казался спасением. «Мотивация была безусловно оправдана, — объяснял мне один из сотрудников ИТЭФ, — Ковальчук, директор Курчатовского института, писал президенту Медведеву совершенно разумные письма о том, что науку надо поддерживать как науку, а не как придаток промышленности». Но что-то пошло не так. В 2010 году в ИТЭФе появился новый директор, Юрий Козлов. Выпускник физико-химического факультет Московского института электронной техники, доктор технических наук (то есть даже не физик!), Козлов почти всю жизнь занимал различные административные должности — сначала в НИИ материаловедения, потом в одном из управлений Федерального агентства по науке и инновациям, затем и в Курчатовском институте, куда Козлов пришел заместителем директора — Михаила Ковальчука. Оттуда никому не известного в научном сообществе человека отправили руководить одним из сильнейших в стране фундаментальных физических институтов, ИТЭФ.

Мои собеседники говорят о Козлове едва ли не с презрением. «Первый год новый директор провел, не выходя из своего кабинета, — вспоминает один из них. — Наши теоретики даже шутили, что он в туалет не выходит, потому что если бы выходил, он бы его хотя бы догадался починить. Сейчас он, наконец, стал выходить на территорию. Пришел в ужас: «Как вы себя не уважаете, у вас такая территория!» После этого было проложено несколько асфальтовых дорожек. Но в общем видно, что ему все это не очень интересно, ему у нас не нравится, он у нас мучается». Не обладая амбициями для строительства небоскреба, Козлов превращал институт в тихую бюрократическую сказку. Он раздул административный штат, вместо закупки нового оборудования вернул в бюджет (sic!) выделенные на это 120 млн рублей. Усилил пропускной режим настолько, что в ИТЭФ стало практически невозможно попасть иностранным ученым, даже из стран СНГ. Козлов не был рад молодым исследователям и не давал им ставок и заодно принял новую зарплатную сетку, которая ударила по карманам научных сотрудников. Такого не было даже в Росатоме — впервые за всю историю института ученые оказались здесь на вторых ролях. Теперь в ИТЭФ перестало нравиться уже физикам, они мучались и стали потихоньку уходить — кто-то за границу, кто-то в другие московские институты.

Примечательно, что когда я спрашивал о роли в происходящем Михаила Ковальчука, мои собеседники, готовые открыто издеваться над Козловым, выражались осторожно и даже с некоторой надеждой. «Ковальчук про эту ситуацию знает и, я думаю, будет искать решение», — говорил один. «Ковальчук сделал большую кадровую ошибку и должен найти для Козлова другую работу, более подобающую его талантам», — замечал другой. «Ковальчук во всяком случае действительно интересуется наукой», — говорил третий.

Когда через несколько дней мой репортаж из ИТЭФ был готов к публикации, мне позвонил один из его героев, самый авторитетный и уважаемый.

— Сергей, — сказал он, — вы уж простите, но мы решили попросить вас ничего не публиковать.

— Но почему? — удивился я.

— Мы надеемся, что сможем донести наше видение ситуации до высшего руководства и разобраться со всем своими силами.

Сегодня, три года спустя, ни один из четырех героев моего репортажа больше не является штатным сотрудником Института теоретической и экспериментальной физики. Формально кто-то из них ушел по собственному желанию, но фактически все они были уволены — и за сайт Save ITEP, и за вольнодумие вообще. Было бы наивно предполагать, что, не откажись они выходить со своей историей в СМИ, все могло бы обернуться иначе. Но показательно, что тогда, в начале 2013 года, ученые еще были готовы видеть в Ковальчуке возможного спасителя, хорошего царя с плохими боярами. Несколько месяцев спустя в российской науке осталось немного людей, которые бы питали подобные иллюзии.

Неправильная академия

Михаил Ковальчук — старший брат Юрия Ковальчука, члена кооператива «Озеро», председателя правления банка «Россия» и, как говорят, одного из ближайших друзей Владимира Путна. Оба брата закончили физический факультет Ленинградского университета (старший — в 1970-м, младший— в 1974 году), но если Юрий с 1991 года оставил академическую стезю и ушел в коммерцию, то Михаил посвятил свою жизнь науке, а если точнее, — карьере научного администратора.

В 1988 Ковальчук-старший защитил докторскую диссертацию (недавно был обнаружен отзыв на нее член-корреспондента АН СССР Александра Афанасьева, утверждавший, что ее результаты «либо ошибочны, либо повторяют в значительной степени результаты других авторов без соответствующей ссылки на эти работы»), а еще через десять лет, в 1998 году, возглавил Институт кристаллографии РАН. В 2005-м Михаил Ковальчук пополнил коллекцию еще одним институтом — он был назначен еще и генеральным директором Научно-исследовательского центра «Курчатовский институт», организации, не входящей в структуру академии и с 2009 года подчиняющейся непосредственно правительству РФ. Именно в качестве главы Курчатника, как часто называют Курчатовский институт, Ковальчук стал одной из самых заметных фигур российской научной бюрократии и вскоре вступил в многолетнюю необъявленную войну чиновников против Академии наук — разумеется, на стороне первых.

Членом-корреспондентом РАН по Отделению общей физики и астрономии Ковальчук был избран еще в 2000 году, и тогда казалось, что это только начало его победоносного марша по академии. В 2007 году президент РАН Юрий Осипов назначил Михаила Ковальчука исполняющим обязанности вице-президента Академии. По уставу должность вице-президента может занимать только действительный член, так что назначение с лукавой приставкой «и.о.» было своего рода авансом, причем многие были уверены, что Осипов видит Ковальчука не только академиком, но и своим преемником на посту президента. Однако 28 мая 2008 года Общее собрание Академии наук прокатило Ковальчука: за его избрание действительным проголосовали 204 члена общего собрания при проходном минимуме в 248 голосов. Осипов был удивлен, назвал решение академиков ошибкой, а своего протеже — «не только выдающимся организатором науки, но и ученым, достойным избрания действительным членом РАН». Но еще больше произошедшее расстроило самого Михаила Ковальчука.

В следующие пять лет Ковальчук сконцентрировался на Курчатнике: НИЦ прибрал к рукам три научных института — ИТЭФ, Институт физики высоких энергий из подмосковного Протвино и Петербургский институт ядерной физики. Если первые два перешли к Ковальчуку из Росатома, то последний, ПИЯФ, специально для этого был выведен из структуры РАН. Сам Михаил Ковальчук коллекционировал не только подконтрольные институты, но и пышные должности: сегодня он член президиума Совета при Президенте РФ по науке и образованию; член Комиссии при Президенте РФ по модернизации и технологическому развитию экономики России; член правительственной комиссии по высоким технологиям и инновациям; член коллегии Минобрнауки РФ и это далеко не полный список. Впрочем, все эти побрякушки лишь подчеркивали, что повсеместно заслуженный Ковальчук все еще даже не академик!

Здание НИЦ «Курчатовский институт»Фото: Григорий Сысоев/ТАСС

В мая 2013 года в Академии наук проходили большие выборы, общее собрание должно было избрать нового президента. Одновременно с этим члены Отделения физических наук выбирали директора Института кристаллографии, эту должность Михаил Ковальчук занимал 15 лет. 27 мая за то, чтобы оставить Ковальчука на этом посту на еще один срок, проголосовали 57 человек при необходимых 67. Президиум РАН, тогда еще возглавляемый Осиповым, рекомендовал отделению пересмотреть свое решение, но три дня спустя, на повторном голосовании, Ковальчука снова прокатили, — он получил 66 голосов при необходимых 73-х. Директор Курчатовского института лишился последней заметной должности в структуре РАН. Один из создателей сообщества «Диссернет», физик Андрей Заякин, вспоминает,

«Если я не нужен Академии, то нам не нужна эта Академия»Твитнуть эту цитату

что его учитель, академик Дмитрий Ширков пересказал ему слова Ковальчука, сказанные в кулуарах этого заседания: «Если я не нужен Академии, то нам не нужна эта Академия».

Через два дня, 1 июня 2013 года, Михаил Ковальчук дал яркое (и по смыслу и как пример манеры речи) интервью «Эху Москвы» об академии и академиках: «Это сложно. Я хочу сказать, что, вы знаете, там собрание великих, по крайней мере в прошлом, людей, большого количества, понимаете, состарившихся. Они достойные люди. Что у них в голове, мне трудно себе представить. […] Дело в том, что, понимаете, они привыкли к некой жизни, привыкли жить, и как бы дальше они провалились. И советское величие исчезло. А для того, чтобы потускневшие скрижали почистить, надо нагибаться. А они, с одной стороны, часть старые, а с другой стороны — часть уже полностью ленивы и недееспособны. Они этого сделать не могут». Если в академии потускнели скрижали, то в Институте кристаллографии, как рассказал Ковальчук корреспонденту, мраморных ступени, цветы на газоне, и даже, да-да, крашеный забор. Институт кристаллографии, в отличие от других институтов академии, не сдает свои помещения в аренду коммерческим компаниям. Не эта ли принципиальность, намекал Ковальчук, помешала ему переизбраться?

Президент РАН Владимир Фортов и директор НИЦ «Курчатовский институт» Михаил Ковальчук во время заседания Совета по науке и образованию в Кремле.Фото: Михаил Метцель/ТАСС

На самом деле Ковальчука сняли с поста скорее всего по более прозаическим причинам. Одни замечали, что он занимает и так уж очень много руководящих должностей, другие обращали внимание на острые публичные высказывания Ковальчука в адрес РАН (например, «Академия должна неминуемо погибнуть как Римская империя»). Наконец ходили слухи, что Ковальчук планирует поступить с Институтом кристаллографии так же, как и с ПИЯФ: вывести его из РАН и присоединить к своему Курчатовскому центру.

Но Академии с новым президентом Владимиром Фортовым, избранным благодаря своей реформаторской программе, и без Ковальчука оставалось существовать в привычном виде уже совсем немного. Через месяц после выборов, в конце июня, в Госдуму был внесен законопроект «О реформе РАН», который лишал Академию всех ее научных институтов (они переподчинялись новому органу — Федеральному агентству научных организаций), превращая РАН в своего рода клуб академиков, почти не имеющий влияния на бюрократию и финансы в российской науке. 27 сентября 2013 года закон был подписан президентом Путиным, и Российская академия наук, созданная указом Петра I в 1724 году, в сущности, была развалена.

Спектрометр в коробке

О конкретной роли Михаила Ковальчука в том, что большинство российских ученых считает разгромом РАН, можно только гадать. Аппаратную борьбу против Академии много лет вело Министерство образования и науки, и обида, нанесенная академиками человеку, входящему в ближайшее окружение президента, могла стать спусковым крючком для решительного наступления на РАН.

Сегодня, два года спустя, оценивать итоги реформы Академии слишком рано, но ясно одно, — она вселила в научное сообщество пессимизм. Ученых отодвинули от распределения финансовых потоков, а главное — от принятия решений. Удивительным образом это очень напоминает положение дел в самом Курчатовском институте. Выступая на Общем собрании отделения физических наук в мае 2013 года, Леонид Пономарев, на тот момент заведующий лабораторией Института общей и ядерной физики НИЦ «Курчатовский институт», рассказал, что «система, созданная Ковальчуком в некогда славном институте, представляет собой феодализм, в котором ученые низведены до роли оброчных мужиков, которые кормят разбухшую и прикормленную бюрократию».

В сентябре 2013 года Леонид Пономарев покинул Курчатовский институт. 27 октября 2015 года в вошедшем в структуру Курчатника ПИЯФе был назначен новый директор — доктор технических наук, эксперт в области пожарной безопасности Денис Минкин, по данным сообщества Диссернет, защитивший почти полностью списанную с других источников диссертацию. 30 октября 2015 года из входящего в структуру Курчатника ИТЭФа был уволен физик с мировым именем Михаил Данилов. В приказе содержалась формулировка, согласно которой в институте нет вакансий, соответствующих его квалификации.

Как считает еще один бывший сотрудник ИТЭФа, цель Михаила Ковальчука — превратить подведомственные научные организации в «институты на бумаге» с лояльными сотрудниками и минимумом научной деятельности, которые почти не требуют финансирования, но под которые можно выбивать огромные бюджетные средства. Сегодня «Курчатовский институт» — одна из самых богатых научных организация страны, сюда было закуплено самое современное научное оборудование, часть  которого, впрочем, стоит в зданиях даже не распакованным. Один из физиков, побывавший в Курчатовском институте несколько лет назад, рассказывал: «Курчатник произвел на меня странное впечатление. Там полно мест, которые блестят, сверкают, но не работают. Есть много молодежи, но и она странная. Им специалист из Siemens рассказывает, как работать с оборудованием, через переводчика. Это нонсенс, что студенты пятого-шестого курсов не могут понять технического английского языка». Уровень публикационной активности НИЦ «Курчатовский институт» далеко не соответствует щедрому финансированию института.

Справедливости ради стоит отметить, что и в самом «Курчатовском институте», и в подшефных ИТЭФе, ПИЯФЕ и ИФВЭ в Протвине все еще остаются и отдельные сильные исследователи, и целые научные направления. Многие сотрудники сохраняют с Курчатником формальную аффилиацию, в действительности работая на Западе, например, на Большом адронном коллайдере. Они не выносят сор из избы, не рассказывают публично о ситуации в институте, зато их публикации, подготовленные в ЦЕРНе и других западных институтах на западные деньги, формально считаются сделанными в Курчатнике, — это вполне соответствует философии «бумажного института».

Нашествие зомби

30 сентября 2015 года Михаил Ковальчук прочел в Совете Федерации пространный доклад. Большая его часть заключалась в описании угроз, которые современная наука несет человечеству, а в особенности России. «Сегодня возникла реальная технологическая возможность [вмешаться] в процесс эволюции человека, — заявил Ковальчук. — И цель — создать принципиально новый подвид homo sapiens, служебного человека». Руководитель Курчатовского института объяснил сенаторам, что служебный человек обладает ограниченным самосознанием, его размножение находится под внешним контролем, а «дешевым кормом» ему служат генно-модифицированные организмы. Михаил Ковальчук ни разу прямо не сказал, кто занят созданием «служебного человека», но дал понять, что нужные для этого технологии активно развиваются в США. Среди прочего это «абсолютизация свободы личности», которая, как объяснил Ковальчук, приводит к уничтожению суверенных государств, а также «внедрение в массовое сознание представлений, противоречащих естественным» (здесь речь шла об отказе некоторых семей заводить детей и о движении ЛГБТ) .

Разумеется, для создания зомби одного массового одурачивания мало, нужна еще и фундаментальная наука. Служебный человек может быть создан, с одной стороны, благодаря прорывам в нано- и биотехнологиях, а с другой — с помощью информационных и когнитивных технологий. Так как же быть прогрессивной части человечества, которой угрожает превращение в послушных рабов? Ковальчук напомнил об опасности «одностороннего владения технологиями одной страной» и предложил задать в России новый стратегический приоритет научных исследований, — на базе «опережающего развития принципиально новых междисциплинарных конвергентных фундаментальных исследований и междисциплинарного образования». Другими словами, в мире начинается новая нано-био-инфо-когно-гонка вооружений, и Россия обязана включиться в нее пока не поздно, бросив как можно больше денег на нечто, называемое конвергенцией НБИК-технологий.

В начале 2016 года стало понятно, что выступление в Совете Федерации было лишь первым элементом гениальной двухходовки. 14 января президент РАН Владимир Фортов разослал по отделениям Академии наук документ под названием «Концепция «Стратегии развития конвергентных технологий»». В сопроводительном письме говорилось, что текст подготовлен Межведомственной рабочей группой Минобрнауки, но упоминания Курчатовского института и лично Михаила Ковальчука встречаются в концепции так часто, что в действительном авторстве текста остается мало сомнений.

Владимир Путин и директор НИЦ «Курчатовский институт» Михаил Ковальчук (справа) во время посещения Петербургского института ядерной физики имени Б.П. Константинова в ГатчинеФото: Алексей Никольский/ТАСС

Концепция написана куда более сдержанным языком, чем выступление Ковальчука в Совфеде, но в то же время их риторика во многом совпадает. Основа предложенного «развития конвергентных технологий» — приоритизация исследований, лежащих на стыке наук, входящих в аббревиатуру НБИКС, здесь к нано-, био-, когнитивным и информационным технологиям добавились «социо-гуманитарные». По мнению авторов, НБИКС и конвергентные технологии должны быть вписаны в качестве приоритета во все ключевые документы, описывающие перспективное развитие российской науки и ее финансирование. При этом на финансирование конвергентных технологий предлагается выделить 5-10% от всех расходов на гражданскую науку, то есть десятки миллиардов рублей, причем не выделенных в качестве дополнительного бюджета, а перенесенные с других направлений. Что именно из этого должно выйти, концепция не раскрывает, примеров технологических и научных прорывов, к которым должна привести конвергенция НБИКС, в тексте нет. Зато отмечается, что «концепт нашел широкое применение в области экспертных разработок в различных странах начиная с 2000-х годов, и на его основании во многих государствах впоследствии была сформулирована политика внедрения этой парадигмы в целом».

Последнее заявление — правда, но лишь только наполовину. Концепция НБИК действительно была предложена в 2002 году двумя чиновниками американского Национального научного фонда. Тогда на волне моды на идеи трансгуманизма она даже легла в основу некоторых решений по научному бюджетированию США, но вскоре была забыта и отправлена в стол. Через пятнадцать лет Михаил Ковальчук стряхнул с нее пыль и представил в качестве свежей идеи, которая должна определить будущее российской науки и защитить россиян от нашествия «служебных людей». Несколько представителей научной общественности рассказали мне, что концепция «конвергентных технологий» должна была быть представлена президенту Путину во время заседания Совета по науке и образованию 21 января. Однако этого не произошло, как говорят, из-за активного противодействия президента РАН Фортова, успевшего получить отрицательные отзывы на документ от нескольких отделений Академии. Слово «конвергенция» на заседании прозвучало несколько раз, но сам Михаил Ковальчук так и не заговорил о НБИКС. Зато, говоря об ответственности «ведущих научных организаций» в России, он процитировал поэму Пастернака «Высокая болезнь»:

«Тогда, его увидев въяве,
Я думал, думал без конца
Об авторстве его и праве
Дерзать от первого лица».

Последние четыре строчки поэмы, которые Ковальчук не стал читать, таковы:

«Из ряда многих поколений
Выходит кто-нибудь вперед.
Предвестьем льгот приходит гений
И гнетом мстит за свой уход».

Никто из моих собеседников из научного сообщества не считает, что Ковальчук действительно верит в нашествие зомби и прочие научно-фантастические ужасы. Конвергентные технологии — удобная риторика для получения новых сфер влияния и бюджетных средств, красивые слова, за которые никто не собирается нести ответственность, бумажные планы для бумажных институтов, следующий шаг большого наступления Михаила Ковальчука на российскую науку. А зная упрямство, с которым Михаил Валентинович привык идти к поставленной цели, можно не сомневаться, что чтение президенту Пастернака было лишь тактическим отступлением, и аббревиатуру НБИКС мы услышим еще не раз.

Источник: Фонд «Нужна Помощь» http://nuzhnapomosh.ru

При этом ведущие организации не надо назначать, они есть. Виктор Антонович [Садовничий] сейчас сказал – гамбургский счёт, и мы все знаем, можно не перечислять организации, не называть, мы точно знаем, кто ведущий. Вопрос заключается в том: сегодня, при сегодняшней системе тот, кто по факту, по праву есть ведущий, может или не может взять на себя функции и ответственность за развитие некоей области? Ведь мы делим не спецпаёк, а спецответственность. Это очень важная вещь.

Вы знаете, у Пастернака есть короткая поэма «Высокая болезнь», там он анализирует Октябрьскую революцию и в конце он говорит такую вещь про Ленина: «Тогда, его увидев въяве, я думал, думал без конца об авторстве его и праве дерзать от первого лица». Ответ какой: «Он управлял течением мысли и только потому – страной».

У нас вопрос заключается в том, что мы должны найти организации, которые должны управлять течением мысли в конкретных направлениях, и это можно сделать, только имея инициативно эти организации, если они есть, и помочь им административно.

Приведу простой пример. Это касается нашего оборонного комплекса, это касается любого направления, о котором мы говорим. Нам нужен конечный продукт, а у нас при всём, знаете: «Сила у тебя, Федя, в словах есть, но ты расставить их не умеешь», – каждый играет свою мелодию. До того, как был создан по решению Владимира Владимировича первый НИЦ «Курчатовский институт», у нас было энное количество, точнее шесть, ядерных центров в стране: два ядерных оружейных в Росатоме, а остальные были под крышей академии наук, Правительства и так далее. Каждый делал практически похожие дела, одно и то же, дублировали полностью всё. Сегодня мы имеем «послед» – в десятках одинаковых кафедр, которые производят непонятно кому и непонятно что, это и есть советский «послед».

Сегодня консолидация привела к тому, что удалось чётко консолидировать наше участие в международных проектах, абсолютно взаимодополняющим образом все участки, и двинуть проекты на собственной территории, сделать всё это понятным и прозрачным.

Вот я вам приведу пример – сверхпроводимость. Много кто занимается сверхпроводимостью, но мы сегодня должны понимать, что наша конкурентоспособность в массе областей связана с тем, перейдём мы на электродвижение или нет. Это касается всех направлений нашей деятельности. Но теперь, чтобы развить сверхпроводимость, вам для этого надо предусмотреть всё: с одной стороны – чистые вещества, с другой стороны – теоретический расчёт на эту тему, с третьей стороны – физико-химические исследования, материаловедческие работы, технологию, в конце концов изготовление кабелей и двигателей и создание конечного продукта. Но это можно сделать только при наличии фактически ведущей организации, которая возьмёт на себя полную ответственность за конечный продукт и организацию этой деятельности.

Владимир Владимирович уже издал Указ, введена должность главного конструктора, точно так же должна быть введена должность научного руководителя, как это и было, скажем, во времена развития атомного флота. Поэтому мне кажется, понимаете… (Обращаясь к В.Фортову.) Володя, ты сказал про Перельмана и Эйнштейна – вопросов нет. Но ни Перельман, ни Эйнштейн не просили миллиардных денег. Один тихо сидел в патентном бюро, а второй – в квартире, с авоськой, молоком и батоном. И, ради Бога, их же никто не трогает, но мы же говорим о масштабных проектах, которые требуют инвестиций и двигают страну на новые рубежи. И это невозможно сделать без фиксации этих организаций.

Более того, эти организации, как правильно сказал Александр Витальевич, должны воспроизводить сами себя, потенциал. Раз уж сегодня вы цитировали Кикоина, я вам напомню, был такой Риковер, аналог нашего Александрова, «отец» атомного флота Соединённых Штатов Америки, он в 1960-х годах написал: «Самая главная угроза национальной безопасности Соединённых Штатов – это советская средняя школа». Так мы ещё не сошли с этих позиций. Мы должны успешно, быстро, в короткие сроки – у нас нет времени на разговоры о консолидации: мы либо консолидируемся…

И советы. Вот Юрий Сергеевич [Осипов] не даст соврать, десять лет назад, когда я был вице-президентом академии наук, мы обсуждали вопрос ревизий научных советов, их несколько десятков в академии наук. И мы обсуждали. Это, к сожалению, не дошло до точки, но сегодня это становится, очевидно, важнейшей вещью: эти советы должны быть межотраслевыми и межведомственными, и только тогда, при персональной ответственности человека и организации, мы двинем и получим результаты в короткий срок.

Спасибо.

И ещё одну секунду. Я хотел консолидироваться с тем, что сказал Михаил Борисович [Пиотровский]. Он, конечно, вспомнил меня, но тем не менее я безотносительно к этому хочу сказать, что я полностью поддерживаю наше востоковедение, и всё он сказал, с моей точки зрения, очень важно и правильно.

Источник: официальный сайт Президента РФ

Как вы знаете, мы сегодня обсуждаем приоритеты научно-технологического развития. Я хотел бы подчеркнуть некие особенности при рассмотрении научных приоритетов.

Научные приоритеты с точки зрения масштаба и глубины их влияния на социально-экономическое развитие могут быть отнесены к двум категориям: тактические и стратегические.

Первые определяют ближнесрочную перспективу, обеспечивают эволюционно-модернизационное развитие существующей технологической базы и нацелены на конкретные продукты и рынки. В силу этого они носят рыночно-отраслевой характер.

Вторые приоритеты определяют среднюю и в основном долгосрочную перспективы, обеспечивают создание принципиально новых прорывных технологий на базе результатов фундаментальной науки и приводят к смене технологического уклада. Они нацелены на создание новых технологий. Конкретные продукты на начальном этапе не прогнозируемы.

Тактические и стратегические приоритеты взаимосвязаны и взаимообусловлены. В отсутствие первых (тактических) будущее может не наступить, а в отсутствие вторых уменьшается значимость решения тактических задач.

В нашей истории уже был успешный пример выработки и реализации этих приоритетов двух типов. У всех на слуху Великая Отечественная война, сегодня вспоминают Парад Победы, который состоялся в этот день. К концу Великой Отечественной войны Советский Союз обладал самой мощной боеспособной армией в мире и самой высокотехнологичной. Однако атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в августе 1945 года поставили под сомнение само существование нашей страны. СССР выиграл войну, реализуя приоритеты первого типа, а новый атомный вызов задал новый стратегический приоритет. Если бы этот приоритет у нас не реализовывался, победа могла бы быть полностью обесценена.

Реализация стратегических приоритетов всегда сопровождается мощнейшим мультипликативным эффектом (на четвёртом слайде можно посмотреть), это очень хорошо иллюстрирует атомный проект. В результате реализации всего лишь одной военно-стратегической моноцели – создания атомной бомбы – была не только обеспечена независимость и безопасность страны, но и созданы принципиально новые технологии, отрасли промышленности, составляющие сегодня основу нашего высокотехнологичного научно-производственного потенциала, конкурентного в самых высокоёмких областях на мировом рынке.

Хотел бы обратить внимание: например, компьютеры возникли только потому, что нейтронно-физические характеристики реакторов или траектории полёта в космос надо было рассчитывать, руками это сделать было сложно, и поэтому возникли компьютеры. А суперкомпьютеры, о которых мы все сегодня говорим, возникли в ответ на соглашение о запрете испытаний ядерного оружия.

Поэтому мы с вами должны отчётливо понимать: все материалы, которые сегодня используются в медицине, во всём остальном, выросли оттуда: ядерная медицина, изотопы, атомная энергетика, на рынках которой мы имеем доминирующее положение. Причём возникли многомиллиардные рынки.

Владимир Владимирович, Вы упомянули Арктику. Я хотел бы обратить внимание, что, например, лидирующие позиции нашей страны в освоении Арктики определяются наличием крупнейшего в мире атомного ледокольного флота, развитым материаловедческим научно-производственным комплексом, передовыми технологиями распределённой ядерной энергетики.

В ходе реализации атомного проекта в значительной мере был сформирован новый технологический облик страны как мировой сверхдержавы, а стратегические приоритеты трансформировались – что крайне важно – в тактические отраслевые. Трудно представить себе обратное преобразование тактических приоритетов в стратегические.

Глобальный вызов XXI века связан с необходимостью обеспечения устойчивого развития цивилизации. Базовым условием такого развития является достаточное количество энергии и ресурсов. Вместе с тем в условиях глобализации в технологическое развитие вовлекаются всё новые страны и регионы, что ведёт к интенсивному потреблению и, главное, истреблению природных ресурсов. А включение в состав активных технологических игроков, наряду со странами «золотого миллиарда», Китая и Индии в случае сохранения сегодняшнего пути развития ведёт цивилизацию к ресурсному коллапсу, который уже очевиден. В результате доминантой мировой политики становится борьба за истощающиеся ресурсы, причём в современном мире эта борьба характеризуется некоторыми особенностями.

Обратим внимание на то, что лидерство сегодня обеспечивается не прямой военной силой, а технологическим превосходством, подкрепляемым прямой военной силой. Военная колонизация сменилась технологическим порабощением, и, что важно, объектами этой колонизации могут быть и становятся развитые страны.

Причиной сложившейся кризисной ситуации является антагонизм природы и созданной человеком техносферы. Заметим, что природа миллионы лет существовала без ресурсного голода в рамках замкнутого самосогласованного ресурсооборота. Индустриальная же цивилизация всего лишь за 150–200 лет своего существования привела мир на грань ресурсной катастрофы.

Я приведу вам два примера. Первая вещь очень простая. Представьте себе, пока мы жили и пользовались мускульной силой, падающей водой, ветром, мы были органически частью природного ресурсооборота, мы не выходили из него. И в этом смысле был полный баланс, нормальный обмен веществ. Как только мы 200 лет назад изобрели паровую машину, потом электричество, мы мгновенно начали вытаскивать технологии из природы, они стали антагонистичны. А теперь, когда они стали массовыми, мы имеем эту картину.

Я приведу ещё один пример. За антропогенную историю, порядка миллиона лет, было израсходовано примерно 200 миллиардов тонн кислорода. Такое же количество кислорода было израсходовано за последние 50 лет индустриальной эры. Отсюда совершенно ясно, что выход из кризиса возможен лишь путём создания природоподобной техносферы.

Смысл создания природоподобной техносферы состоит в восстановлении естественного, самосогласованного ресурсооборота, своеобразного обмена веществ природы, нарушенного сегодняшними технологиями, вырванными из естественного природного контекста. Эти технологии, по сути, являются плохими копиями отдельных элементов природных процессов, поскольку они базируются на узкоспециализированной модели науки и на отраслевой технологии, фактически они – вынутые части, не входящие в гармоничную жизнь природы.

Проиллюстрирую ещё одним примером. Самое совершенное творение природы – это человеческий мозг. Представьте себе: всё, что вообще создано, создано этим неким эфемерным органом. Так вот этот орган, среднестатистический мозг, потребляет до 30 ватт в пиковый момент, а современная суперЭВМ – десятки ватт. При этом эффективность всех компьютеров мира не достигает эффективности мозга среднестатистического человека. Существуют оценки, которые показывают, что рост мощности современных компьютеров будет ограничен не возможностями элементной базы или несовершенством схемы технических решений, а в основном недостаточностью энергоресурсов. Выход из положения – создание компьютеров, работающих на принципах человеческого мозга.

Таким образом, стратегическая цель современной цивилизации – включить технологии в естественный природный ресурсооборот на базе развития интегрированной междисциплинарной науки. Инструмент достижения этой цели – развитие интегрированной междисциплинарной науки и технологическое освоение её результатов. Это не выдумка, не теоретическое положение, этот вывод вытекает из естественного хода развития науки.

Уже сегодня более 70 процентов всей мировой исследовательской активности приходится на исследования живых объектов. Появились науки-связки, их масса: биохимия, биофизика, геофизика, даже нейроэкономика. И наконец, появление и развитие нанотехнологий как новой технологической культуры, по сути, на атомарном уровне стёрло грани между живым и неживым, между органическим природным миром и неорганикой. Важно, что результаты междисциплинарных исследований уже сегодня вышли в область технологий.

Примерами могут служить аддитивные технологии, которые у всех сегодня на слуху, использующие природный принцип формирования изделий снизу вверх. Всё, что мы делали до сегодняшнего дня, – мы брали бревно (простите за вульгаризм), отрубали ветки, можно было построить сруб. Потом отрубали ещё, делали брус, потом вагонку, паркет и так далее. Или мы добывали руду, выплавляли металл, потом делали слиток и на станке обрезали лишнее. До 90 процентов энергетических и ресурсных затрат шли в отвал, на загрязнение среды. А аддитивные технологии, использующие природный принцип наращивания снизу, – эти подходы, по сути, обеспечивают радикальное решение проблем ресурсосбережения, о которых Вы говорили в начале нашего совещания, Владимир Владимирович.

Ещё бы я обратил внимание наряду с аддитивными технологиями на биоэнергетику, биоэнергетические устройства, которые вырабатывают и используют энергию за счёт собственных естественных метаболических процессов в живых системах.

Таким образом, стратегическая цель развития цивилизации определяет новый глобальный вызов, научно-технологический приоритет – интеграцию, слияние наук и технологическое освоение результатов междисциплинарных исследований. Базой для этого является опережающее развитие междисциплинарных фундаментальных исследований и междисциплинарного образования.

Как и 70 с лишним лет назад, новый стратегический вызов был осознан государством и сформулирован в президентской инициативе – Стратегии развития наноиндустрии, первые два этапа которой были успешно завершены в 2007–2015 годах, [их реализация] заканчивается в этом году.

В качестве задач третьего этапа, который начинается в 2016 году, в президентской инициативе указано, цитата: «Опережающее развитие принципиально новых направлений, обеспечивающих создание в стране надотраслевой научно-образовательной и производственной среды в перспективе на ближайшие 10–20 лет». «Реализация третьего этапа приведёт к созданию принципиально нового технологического базиса экономики в Российской Федерации». Это цитаты президентской инициативы, объявленной в 2007 году. Таким образом, главный вектор, задающий направление научно-технологического развития, определён, сегодня мы вступаем в фазу конкретизации поставленной задачи и начала её практической реализации.

Сегодняшняя стартовая позиция характеризуется рядом рисков, важнейшим из которых является следующий: следование заданным извне приоритетам и критериям оценки эффективности науки. Это приводит фактически к обслуживанию чужих стратегических интересов за счёт наших ресурсов. Что очень важно, у нас сохраняется концентрация на рыночно-отраслевых тактических приоритетах.

Необходимо уже на старте – ещё одна очень важная вещь, я хочу подчеркнуть, – отчётливо осознавать, что создание природоподобных технологий содержит принципиально новые угрозы, связанные в первую очередь с неразличимостью гражданских и военных применений и непредсказуемостью цивилизационных последствий. Например, можно коснуться только одной части когнитивных наук – управления сознанием и телом человека. Я могу отдельно продолжить эту тему, но такого рода не очевидных угроз, но видных на входе – огромное количество, и надо относиться к ним очень внимательно.

Уважаемые коллеги, мы сегодня с вами являемся свидетелями глубокого изменения парадигмы развития науки, главным содержанием которого является переход от узкоспециализированной науки и отраслевых технологий к интегрированной междисциплинарной науке и природоподобным технологиям. Этот процесс может быть успешным только при соответствующей трансформации научно-образовательной сферы, её адаптации к новым задачам. Только те государства, которые поймут или поняли это своевременно, сумеют осуществить необходимые преобразования, смогут претендовать на роль научно-технологических лидеров будущего мира, даже, проще сказать, просто на роль участников будущего мира.

Ослабление, частичная дезорганизация системы науки и образования нашей страны в 1990-х – начале 2000-х годов дали толчок для её преобразования, формирования, по сути, нового научно-образовательного ландшафта России, который мы сегодня наблюдаем. У нас фактически создано почти четыре десятка университетов (около десяти федеральных, 30 исследовательских университетов), которые выведены на очень высокий мировой уровень по многим параметрам. Созданы первые национально-исследовательские центры, проходит реформа академической науки. В этом смысле мы имеем совершенно новый научно-образовательный ландшафт. В результате мы являемся сегодня практически одной из стран, наиболее подготовленных для стратегического, научно-технологического прорыва.

Источник: официальный сайт Президента РФ

В заседании приняли участие:

Члены президиума Совета:

ФУРСЕНКО Андрей Александрович – помощник Президента (заместитель председателя Совета)

ФОРТОВ Владимир Евгеньевич – президент Российской академии наук (заместитель председателя Совета)

БУЛАЕВ Николай Иванович – депутат Государственной Думы Федерального Собрания

ВЕЛИХОВ Евгений Павлович – президент ФГБУ «Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт», академик РАН

ДЫНКИН Александр Александрович – академик – секретарь Отделения глобальных проблем и международных отношений Российской академии наук, директор ФГБУН «Институт мировой экономики и международных отношений» РАН, академик РАН

ЛУКЬЯНОВ Сергей Анатольевич – исполняющий обязанности ректора ГБОУ высшего профессионального образования «Российский национальный исследовательский медицинский университет имени Н.И.Пирогова» Минздрава России, академик РАН

МАКАРОВ Александр Александрович – директор ФГБУН «Институт молекулярной биологии имени В.А.Энгельгардта» Российской академии наук, академик РАН

САДОВНИЧИЙ Виктор Антонович – ректор ФГБОУ высшего профессионального образования «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова», академик РАН

КОВАЛЬЧУК Михаил Валентинович – директор ФГБУ «Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт», член-корреспондент РАН

РУДСКОЙ Андрей Иванович – ректор ФГБОУ высшего профессионального образования «Санкт-Петербургский государственный политехнический университет», член-корреспондент РАН

КРОПАЧЕВ Николай Михайлович – ректор ФГБОУ высшего профессионального образования «Санкт-Петербургский государственный университет»

МАЗУРЕНКО Сергей Николаевич – советник директора международной межправительственной научно-исследовательской организации «Объединённый институт ядерных исследований»

ХЛУНОВ Александр Витальевич – генеральный директор Российского научного фонда

БИЛЕНКИНА Инна Петровна – начальник Управления Президента Российской Федерации по научно-образовательной политике (секретарь Совета)

Члены Совета:

КОСОУРОВ Виктор Семёнович – заместитель председателя Комитета по науке, образованию и культуре Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации

АДРИАНОВ Андрей Владимирович – заместитель председателя Дальневосточного отделения Российской академии наук, директор ФГБУН «Институт биологии моря имени А.В.Жирмунского» Дальневосточного отделения РАН, академик РАН

ЕГОРОВ Михаил Петрович – директор ФГБУН «Институт органической химии имени Н.Д. Зелинского» РАН, академик РАН

КАБЛОВ Евгений Николаевич – генеральный директор ФГУП «Всероссийский институт авиационных материалов», академик РАН

КОЛЧАНОВ Николай Александрович – директор ФГБУН «Институт цитологии и генетики» Сибирского отделения РАН, академик РАН

КРАСНИКОВ Геннадий Яковлевич – генеральный директор ОАО «Научно-исследовательский институт молекулярной электроники и завод «Микрон», академик РАН

ОСИПОВ Юрий Сергеевич – академик Российской академии наук

ПОТАПОВ Александр Александрович – директор ФГБУ «Научно-исследовательский институт нейрохирургии имени академика Н.Н.Бурденко» РАМН, академик РАН

СКРЯБИН Константин Георгиевич – директор ФГБУН «Центр «Биоинженерия» РАН, академик РАН

ТИХОНОВИЧ Игорь Анатольевич – директор государственного научного учреждения «Всероссийский научно-исследовательский институт сельскохозяйственной микробиологии» Российской академии сельскохозяйственных наук, академик РАСХН, академик РАН

АКСЁНОВ Виктор Лазаревич – директор ФГБУ «Петербургский институт ядерной физики имени Б.П.Константинова», член-корреспондент РАН

ГЛЫБОЧКО Пётр Витальевич – ректор ГБОУ высшего профессионального образования «Первый Московский государственный медицинский университет имени И.М.Сеченова» Минздрава России, член-корреспондент РАН

ЛИСИЦА Андрей Валерьевич – исполняющий обязанности директора ФГБУ «Научно-исследовательский институт биомедицинской химии имени В.Н.Ореховича» РАН, член-корреспондент РАН

МОИСЕЕНКО Татьяна Ивановна – заместитель директора ФГБУН «Институт геохимии и аналитической химии имени В.И. Вернадского» РАН, член-корреспондент РАН

ПИОТРОВСКИЙ Михаил Борисович – генеральный директор ФГБУК «Государственный Эрмитаж», член-корреспондент РАН

СОЛОВЬЁВ Владимир Алексеевич – первый заместитель генерального конструктора ОАО «Ракетно-космическая корпорация «Энергия» имени С.П. Королёва», член-корреспондент РАН

ТЕСТОЕДОВ Николай Алексеевич – генеральный директор ОАО «Информационные спутниковые системы имени академика М.Ф. Решетнёва», член-корреспондент РАН

БЕЛОВА Анна Викторовна – директор ГБОУ Москвы «Гимназия № 1514»

КУДРЯШОВА Елена Владимировна – советник ректора ФГАОУ высшего профессионального образования «Северный (Арктический) федеральный университет имени М.В.Ломоносова»

КУЗНЕЦОВА Ольга Владимировна – главный научный сотрудник ФГБУН «Институт системного анализа» РАН

ОРЛОВ Виктор Валерьевич – заместитель начальника НПК ФГУП «Центральный научно-исследовательский институт конструкционных материалов «Прометей»

ХАРХОРДИН Олег Валерьевич – ректор НОУ высшего профессионального образования «Европейский университет в Санкт-Петербурге»

ЯЩЕНКО Иван Валерьевич – директор ФГБОУ г.Москвы «Центр педагогического мастерства»

Приглашённые:

ИВАНОВ Сергей Борисович – Руководитель Администрации Президента

ДВОРКОВИЧ Аркадий Владимирович – Заместитель Председателя Правительства

ЛИВАНОВ Дмитрий Викторович – Министр образования и науки

КОТЮКОВ Михаил Михайлович – руководитель Федерального агентства научных организаций

Источник: официальный сайт Президента РФ

Владимир Путин встретился с директором Национального исследовательского центра «Курчатовский институт» Михаилом Ковальчуком.

В.ПУТИН: Михаил Валентинович, четыре года назад Вы предложили программу развития Курчатовского института. Курчатовский институт – одно из ведущих научных учреждений, которое работает в области ядерной физики, если не сказать ведущее, и с целью развития вам выделяли ежегодно – по шесть миллиардов?

М.КОВАЛЬЧУК: Порядка.

В.ПУТИН: Я знаю, что сейчас, во-первых, программа заканчивается, и хотелось бы послушать, каких результатов мы добились. Второе, знаю, что Вы готовите и следующую программу.

М.КОВАЛЬЧУК: Владимир Владимирович, я хотел, с одной стороны, Вам доложить о тех наиболее значимых результатах, которые получены в рамках реализации программы, которая была запущена по Вашей инициативе, и о наиболее важных результатах, значимых для экономики страны.

Как Вы знаете, институт раньше назывался Институтом атомной энергии, и в этом смысле ядерные технологии, атомная энергетика остаётся нашим важнейшим приоритетом. Однако за прошедшие годы нам, благодаря тому, что Вы в 2007 году объявили российскую инициативу, в рамках развития этой инициативы нам удалось сформулировать принципиально новый тренд, новое перспективное направление, прорывное. Это связано с развитием конвергентных технологий. По сути, речь идёт о создании природоподобных систем и материалов. И вот об этом новом направлении, на котором тоже достигнуты существенные успехи, я хотел бы Вам рассказать.

И, наконец, последнее – это международная деятельность. Вы знаете, за последние годы произошла существенная реструктуризация международного научного ландшафта. Россия сегодня стала неотъемлемой частью международного научного ландшафта.

В Европе реализуется несколько крупнейших проектов, такие как ITER, создание термоядерного реактора на юге Франции, CERN, который у всех на устах, и два проекта в Германии – например, рентгеновский лазер на свободных электронах.

В.ПУТИН: В Гамбурге?

М.КОВАЛЬЧУК: В Гамбурге, да, совершенно верно, который Вы активно поддержали, и ускоритель тяжёлых ионов в Дармштадте. Россия вложила в эти проекты, вкладывает порядка 2,5 миллиарда евро, это первое.

Что такое ITER – это токамак в основе, это то, что было придумано несколько десятилетий назад в Курчатовском институте, это советское, российское изобретение лежит в основе. Как и идея лазера на свободных электронах в Германии, тоже идея российских, советских физиков. То есть помимо интеллектуального вклада, людского вклада и вклада технологического Россия сегодня стала вторым после Германии финансовым партнёром.

И в этом смысле это стало совершенно иным измерением, мы стали неотъемлемой часть международного ландшафта. И вот об этом я тоже хотел Вам рассказать более подробно.

В.ПУТИН: Это было у вас пару лет назад на вашей новой площадке, в известной степени новой.

М.КОВАЛЬЧУК: Это было год назад, 30 апреля прошлого года.

В.ПУТИН: Прекрасно. Значит, в Гатчине?

М.КОВАЛЬЧУК: Да.

В.ПУТИН: По-моему, это было связано с тем, что Курчатовскому институту  передали ещё несколько площадок. Результаты этого объединения как смотрятся? Что удалось сделать в результате укрупнения этих организаций?

М.КОВАЛЬЧУК: Вы знаете, это было создание первого в России национального исследовательского центра – Курчатовский институт, который был создан Вашим Указом и потом Федеральным законом. С нашей точки зрения, крайне важное действо, потому что оно позволило, объединив потенциал крупнейших междисциплинарных, в первую очередь ядерных физических институтов в стране и в мире, это знаковые институты в мировом масштабе, – позволило начать глубинную координацию всей деятельности.

Конечно, есть проблемы на этом пути, это сложный процесс, сложный организм. Тем не менее удалось очень многое с точки зрения координации. Наше присутствие на международном ландшафте сегодня знаковое, и то, что оно оценено нашими зарубежными партнёрами, в первую очередь связано именно с этим решением.

В.ПУТИН: Синергия есть какая-нибудь?

М.КОВАЛЬЧУК: Полная, есть синергия. Я хотел сказать, чего ещё не хватает для полной синергии. Например, реактор ПИК, о котором Вы говорите, и подписали поручение о создании международного центра. Это и есть результат синергии и взаимодействия наших институтов. Это будет самый мощный в мире источник нейтронов непрерывного действия, исследовательский реактор.

В.ПУТИН: Предыдущая программа развития института была рассчитана на три года?

М.КОВАЛЬЧУК: На три года. Она закончилась, вот отчёт, который я Вам хотел показать. Сейчас новая программа.

В.ПУТИН: То есть Вы её готовите или уже подготовили?

М.КОВАЛЬЧУК: Она сейчас уже идёт. Она началась, запущена, но есть целый ряд и Ваших поручений, и правительственных, в рамках которых мы действуем.

В.ПУТИН: Хорошо, давайте поговорим об этом.

Источник: kremlin.ru.

© Юлия Рыженко / Colta.ru

Как была устроена РАН

Академия наук была основана указом Петра I 290 лет назад. За свою историю она пережила ряд трансформаций, и тот вид, в котором она существовала до 1 января этого года, она приобрела к 1930-м годам (хотя некоторые существенные изменения происходили и позже, в частности, в1992 г.). Начиная с 1930-х РАН превратилась в главный центр научных исследований в Советском Союзе, а затем в России и ряде постсоветских государств.

Сотрудники РАН занимались в первую очередь научными исследованиями, и в их обязанности не входило преподавание. Соответственно студенты в академических учреждениях за редкими исключениями (базовые кафедры МФТИ) отсутствовали, но большую роль играла аспирантура, которая рассматривалась не столько как последний этап образования, сколько как первый этап научной работы — все аспиранты вели научные исследования. Сейчас эта концепция меняется: согласно мнению Министерства образования, аспирантура — это последний этап обучения, а научная составляющая здесь не играет особой роли. По этой концепции аспирантура не обязательно должна заканчиваться защитой диссертации, что раньше было необходимым условием для успешного ее окончания. Это изменение к худшему.

Впрочем, настоящего разрыва между академией и университетами никогда не было: многие сотрудники академии преподавали и в советское время, а в последние двадцать лет подавляющее большинство преподает на условиях совместительства. То есть связь между академией и университетами существовала в форме как бы «личной унии»; хотя в последние годы появились и собственно академические университеты.

Если сравнивать РАН и всю остальную науку, то по статистике прошлого года из ученых, занятых в гражданских исследованиях в России, в РАН работало примерно 13%. Основной показатель работы ученого — это публикации; так вот, эти 13% ученых обеспечивали 55% российских публикаций, причем наиболее высокого уровня. На них же приходится большая часть цитирований (в том числе международных). Если взять эти цифры, то получается, что в среднем ученый, работающий в академии, в шесть раз продуктивнее ученого, работающего за ее пределами. Причины этого в том, что сотрудники университетов перегружены преподаванием, а также и в том, что в академии бюрократическая нагрузка до сих пор была гораздо меньше. На университетских преподавателей всегда давило то, что помимо преподавания им нужно писать много отчетов, учебно-методических планов, пособий, заявок и т.д. Соответственно активные ученые стремились работать в академии, что приводило к оттоку кадров из вузовской системы.

Такая организация науки довольно специфична и отличается от той, что принята во многих других странах. В большинстве европейских стран (Франции, Германии, Италии, Испании и др.) есть чисто научные учреждения, сходные с РАН, но университеты играют не меньшую, а часто и большую роль в научных исследованиях, и их профессора обязаны не только преподавать, но и заниматься исследованиями. Они делят свое время примерно пополам между задачами образования и задачами науки. Кроме того, активно занятые исследованиями профессора могут и вовсе сводить свою преподавательскую нагрузку к минимуму: получая крупные гранты, они могут «выкупать» свое рабочее время — нанимая преподавателей, которые будут нести их нагрузку; при этом себе они оставляют, например, один час лекций в неделю, и он к тому же может читаться «модульным» методом — единым блоком за две недели. В СССР преподаватели вузов тоже должны были вести исследования, но их главным занятием считалось преподавание; эта ситуация не изменилась и в постсоветский период. В России нагрузка на преподавателей гораздо выше, чем на Западе. Профессор университета в Европе или в Северной Америке преподает 4—6 часов в неделю, российский — примерно 18—20 часов. В Европе максимальная нагрузка на преподавателя — 290 часов в год, у нас — 900 часов в год. В таких условиях на исследования остается очень мало времени и сил, и те профессора, которые при полной нагрузке успевают вести исследования, — настоящие герои.

С точки зрения организации РАН являлась одновременно «научным обществом» (как говорят на Западе) и исследовательской организацией. Структурно это выглядит следующим образом: главная единица — это исследовательский институт, внутри которого есть своя структура, отделы, лаборатории, сектора и т.д. Институты объединены в тематические отделения (историко-филологическое отделение, отделение физики, отделение химии и т.д.). Отделения, в свою очередь, составляют академию. Есть еще региональные отделения и научные центры (Сибирское отделение, Петербургский научный центр и др.). Институты, находящиеся вне Москвы, входят одновременно в тематические и региональные отделения или научные центры.

Отделения являются структурными подразделениями академии не только как исследовательской организации, но и как научного общества. Члены академии (академики и члены-корреспонденты, членство в академии двухступенчатое) входят каждый в соответствующее отделение (и тематическое, и региональное). Быть избранным членом РАН и в дореволюционной, и в послереволюционной России было высшим признанием научных заслуг. Выборы проходят по тем же принципам, что и в других научных обществах: членов-корреспондентов выбирают академики и члены-корреспонденты, а академиков могут выбирать только академики. Академики и члены-корреспонденты каждого отделения выбирают из своей среды академика-секретаря, который руководит отделением. Высшим органом академии является общее собрание, которое выбирает президента, вице-президентов и президиум РАН.

Одна из важнейших функций отделения — выборы директоров институтов, входящих в это отделение. До 1992 года голос научных сотрудников при этом никак не учитывался, директор выбирался академиками и членами-корреспондентами. В 1991—1992 годах произошла реформа, которая существенно усилила роль простых научных сотрудников. Начиная с этого времени членами общих собраний отделений и всей академии, которые решают все важные вопросы, стали также и представители институтов. От каждого института в зависимости от его численного состава выбирался делегат (если не ошибаюсь, один на каждые 100 человек), который имел те же права, что и члены академии. В том числе он имел право голоса при выборе директоров и иных голосованиях, за исключением выборов новых членов-корреспондентов и академиков.

Кроме того, изменилась и процедура назначения директора. Раньше директора выбирало только отделение, а с1992 г. кандидата в директора выдвигали или ученый совет института, или общее собрание его научных сотрудников, или члены академии. Все выдвинутые кандидаты регистрировались и представляли свои программы, после чего общее собрание научных сотрудников института выражало свое мнение тайным голосованием. Окончательное решение оставалось за отделением, которое выбирало директора тайным голосованием (с участием представителей институтов) из числа представленных институтом кандидатов. Отделение не было обязано следовать мнению сотрудников института, но результаты их голосования всегда были наиболее весомым аргументом в дискуссии, и для того, чтобы пойти против мнения сотрудников, отделению необходимы были очень серьезные причины.

Как явствует из приведенных выше данных по публикациям, по состоянию на 2013 год РАН была наиболее эффективно работающей научной институцией среди имеющихся в России. Конечно, были и недостатки, и внутри научного сообщества существовала довольно большая группа людей, которые требовали реформ. Они, в частности, указывали на то, что члены РАН занимают слишком большое место в жизни академии, что нужно расширять самоуправление и представительство сотрудников, ввести обязательную ротацию и сменяемость руководства академии и директоров институтов (президент Ю.С. Осипов возглавлял РАН 22 года, и его деятельность, особенно в последний период, у многих не вызывала одобрения). Указывалось на то, что средний возраст членов академии слишком высок. Правда, академия пыталась с этим бороться: неоднократно вводились специальные вакансии для ученых возрастом до 50 лет. Однако такой подход имеет и плюсы, и минусы: например, это значит, что крупный ученый, которому 51 год, имеет меньше шансов быть избранным, чем более молодой, но менее крупный ученый.

Что касается коррупции, о которой так много говорят, то одним из ее проявлений является защита так называемых фальшивых диссертаций — их поиском успешно занимается в последнее время Диссернет (dissernet.org). К настоящему времени он провел уже, кажется, несколько тысяч экспертиз и выявил настоящие «фабрики» фальшивых диссертаций, производящие их десятками. При этом выяснилось, что такие фабрики существуют почти исключительно в вузах, а академия затронута этим позорным явлением в гораздо меньшей степени.

Конечно, были и различные злоупотребления в хозяйственной сфере, в первую очередь проблемы со строительством домов, распределением квартир. По сравнению с большинством других ведомств — это детские шалости (часто речь идет о нарушении не закона, а этики), но тем не менее злоупотребления были, и на это тоже указывали критики и реформаторы внутри академии.

В общем, критика внутри РАН была довольно существенной, и среди академиков сложилась сильная группа реформаторов, которая планировала изменить систему. Борьба с консерваторами внутри РАН была долгой и завершилась победой реформаторов — президент В.Е. Фортов, избранный в мае 2013 года, представлял эту группу.

© Юлия Рыженко / Colta.ru

Правительственная реформа РАН и ее причины

Новоизбранному президенту В.Е. Фортову и его сторонникам не было суждено осуществить их программу. Менее чем через месяц после избрания Фортова, когда он еще не был утвержден в своей должности президентом РФ В.В. Путиным, как того требуют действующие с2008 г. правила, началась правительственная реформа РАН, которую было бы вернее назвать ее уничтожением.

Реформа была проведена как настоящая спецоперация. О том, что она готовится, не знал никто, не было никаких утечек информации. Даже на уровне замглавы профильного министерства об этом, похоже, не было известно до последнего дня. В какой момент о реформе узнал министр образования и науки Д.В. Ливанов — непонятно, сам он говорил, что с реформой согласен, но в ее разработке не участвовал. Авторы реформы так до сих пор и не названы, об их именах можно только гадать. Не знал о ней и президент академии. Фортов был вызван в правительство вечером 26 июня, и ему был показан проект закона, который на следующий день должен был обсуждаться в правительстве. Дальше он провел ночь в дискуссиях с Д.В. Ливановым и О.Ю. Голодец, пытаясь найти хоть какой-то компромисс, — безуспешно. На следующий день было заседание правительства, где был предложен этот закон — чуть ли не семнадцатым пунктом повестки дня. О том, что этот закон вносится, не знали даже ключевые министры. Не знал министр обороны Шойгу (а РАН связана и с оборонными заказами). Не знал министр иностранных дел Лавров, не знал министр сельского хозяйства Федоров, хотя это касалось и сельскохозяйственной академии. Конечно, им это не понравилось. Но все возражения возмущенных министров были отклонены: премьер-министр Д.А. Медведев заявил, что решение было принято на высшем уровне. Учитывая, как складывалась судьба этого закона, сомневаться в этом не приходится. Закон был внесен в Думу на следующий же день, что происходит крайне редко. Это была пятница, а уже в понедельник он был принят в первом чтении, без всякого общественного обсуждения, предусмотренного обычными процедурами. Прохождение его во втором и третьем чтении через Думу планировалось в течение недели, и лишь благодаря начавшимся протестам, которых власти, по-видимому, не ожидали, принятие закона было перенесено на осень, а в его текст были внесены некоторые изменения.

Воля власти к тому, чтобы была вертикаль и не было институций, которые находятся не под контролем, — первый и главный побудительный мотив реформы РАН.

Как сама реформа, так и методы ее осуществления были таковы, что все разногласия внутри академии — между консерваторами и реформаторами, академиками и неакадемиками, молодыми и старыми учеными, традиционалистами и западниками — были забыты и против реформы выступили практически все российские ученые. Возмущенные письма пришли и от многих западных коллег, в той или иной мере знакомых с ситуацией в российской науке.

Эта реформа имеет свою предысторию, которую полезно иметь в виду, чтобы лучше понимать, что произошло с академией.

Надо сказать, что академия давно вызывала раздражение власти. Главная причина этого, на мой взгляд, была в неполной ее подконтрольности и управляемости. Пожалуй, общим местом в научной среде является тот принцип, что руководство наукой должно осуществляться на основе самоуправления и что учеными должны руководить ученые, а не чиновники. Человек, который некомпетентен в области науки (даже если он хороший управленец), не может и не должен руководить наукой. В этом сходятся все ученые, разногласия касаются путей реализации этого принципа. И это общемировой принцип.

Чиновники, желающие руководить всем, с этим принципом не согласны и стремятся подчинить себе и научные структуры — как у нас, так и за границей. Между учеными и чиновниками идет постоянная борьба, и в разных странах они представлены в управлении наукой в разных пропорциях, но в целом в мире победа остается за учеными — просто потому, что чиновничье руководство губит науку и те страны, которые хотят ее сохранить, от него отказываются. Главным пунктом внутриакадемической критики академии было как раз то, что в ней самоуправления недостаточно. Правительственная реформа предполагает полную его отмену, так что неудивительно, что у правительственных и внутриакадемических реформаторов общее только название — изменения, которые они предлагают, направлены в противоположные стороны.

Академия построена на самоуправлении. Как ни критикуй академиков и членов-корреспондентов, никто не может отрицать, что они — ученые, бывшие или действующие. Среди членов академии большинство — хорошие ученые. Есть, конечно, и плохие, есть и такие, кто вовсе перестал заниматься наукой. Но даже и они занимались наукой в прошлом, вышли из академической среды и хорошо себе представляют, что такое наука и какие у нее нужды.

Поскольку это самоуправляющаяся организация, то внутри академии всегда существовал дух академической свободы и академической вольности — куда больший, чем, например, в университетах. В СССР она была, скорее всего, единственным важным учреждением, где были реальные выборы, результат которых не был предрешен. Поскольку государство нуждалось в ученых и чувствовало свою зависимость от них, главным образом, конечно, от физиков, которые делали атомное оружие, оно позволяло им больше, чем остальным гражданам, и давало относительную свободу. Физики до сих пор в РАН остаются авангардом в этом отношении. И всем известно, что академика Сахарова, который был главным диссидентом, из академии так и не исключили, несмотря на давление со стороны властей.

Реформа была проведена как настоящая спецоперация.

В то же время логика организации власти в нынешней России — это строгая вертикаль, Путин это никогда не скрывал. А если у вас все институции в стране встроены в эту вертикаль, то когда остается одна, которая в нее не входит, создается диссонанс. Так что простые соображения логики требуют устранения этого диссонанса. Почему академия должна оставаться не полностью подконтрольной, если все находится под контролем? Это, очевидно, и является главной причиной разгрома академии, который мы наблюдаем.

Попытки подчинить академию начались примерно в 2004—2005 году. Началось с критики академии со стороны Кремля и подконтрольных ему СМИ. Одним из лозунгов этой кампании было то, что академия — это пережиток советского прошлого, это институт, которого нигде нет, что нужно все устроить как на Западе, то есть всю науку переместить в университеты. Академию нужно отрезать от институтов и сделать клубом ученых, который ни на что не влияет. Руководство институтами должно осуществляться отдельно от РАН. Эту идею активно продвигал А.А. Фурсенко, бывший министр образования и науки, ее сторонником был и нынешний министр Д.В. Ливанов, занимавший тогда пост заместителя Фурсенко.

Другим упреком было то, что у РАН слишком много собственности, которую она неэффективно использует, с намеком на то, что она еще и разворовывается. Хотя в действительности собственность, бывшую у академии к концу 80-х годов, она в основном имеет и сейчас. Это одно из немногих государственных учреждений, которое сохранило, а не разбазарило и не приватизировало собственность. Впрочем, формально говоря, у академии собственности нет, все принадлежит государству, есть только собственность, переданная академии в оперативное управление. Это здания, в которых находятся институты, разные земельные участки, ботанические сады, опытные хозяйства, астрономические обсерватории, разное сложное оборудование, библиотеки, архивы, кроме того, социальная инфраструктура: больницы, поликлиники, санатории и пр.

Первая попытка реформы академии была поручена Д.В. Ливанову, бывшему тогда заместителем министра. Предлагался устав академии, согласно которому руководство передавалось от избираемого президиума так называемому попечительскому совету, который должен был формироваться на следующих основаниях: по одной четверти назначалось администрацией президента, правительством РФ и Думой и одна четверть выбиралась самой академией. Соответственно руководство академией переходило бы в руки назначенных чиновников, которых было бы 3/4 против 1/4 ученых. За эту реформу шла довольно жесткая борьба, но тогда академии удалось отбиться, и в 2007 году был принят иной устав, разработанный самой академией, который действовал до марта этого года. Для Ливанова это было личным поражением, после этого он перестал быть замминистра, что не прибавило у него любви к академии. Так что когда новым министром образования и науки назначили именно Ливанова, в академии многие заподозрили, что для нее наступают тяжелые времена. И, к сожалению, не ошиблись.

Параллельно происходила длительная история с Михаилом Ковальчуком, братом хорошо известного Юрия Ковальчука, человека, приближенного к Путину. М. Ковальчук — физик, член-корреспондент РАН, возглавлял Институт кристаллографии, директором которого стал еще в 90-е годы. Он очень хотел стать президентом академии, и власти этого тоже хотели по понятным причинам. Однако авторитет его среди членов отделения физики был очень низким, его не считали хорошим ученым и даже подвергали сомнению оригинальность его докторской диссертации (см. подробную экспертизу — вывод: результаты диссертации либо ошибочны, либо заимствованы без ссылок у других авторов). В любом случае, чтобы стать президентом, нужно быть академиком, а он являлся членом-корреспондентом. Провести же его в академики, несмотря на все усилия власти, не удавалось. Были даже недвусмысленные намеки Путина, хотя он, конечно, никогда прямо не заявлял, что необходимо избрать такого-то кандидата. Но Путин на моей памяти дважды приезжал на общие собрания с выборами и выступал — такого внимания президента академия не знала ни до, ни после. Перед очередными выборами вдруг вдвое повысили денежное содержание всем членам-корреспондентам и академикам. Но они все равно проголосовали не так, как надо.

Поскольку физики Ковальчука упорно не выбирали по своему отделению, власти решили зайти с другой стороны. Было решено создать новое отделение — нанотехнологий, в которое перевели некоторых академиков, поддерживавших Ковальчука, прежде всего Е.П. Велихова и Ж.И. Алферова. На это отделение власти выделили больше двух десятков дополнительных вакансий — случай невиданный. Конечно, в новом отделении со специально отобранными членами Ковальчук в академики прошел. Но выборы в академики двухступенчатые: сначала выбирают тематические отделения, кандидат должен набрать 2/3 голосов. Затем тех, кого выбрали отделения, окончательно выбирает общее собрание, то есть все академики РАН. И здесь тоже нужно набрать 2/3 голосов. И на этом втором этапе Ковальчука в очередной раз не выбрали — двух третей он не набрал.

По слухам, Путину эта история была преподнесена как символический враждебный акт.

Произошло это несмотря на совершенно беспрецедентную и довольно грубую попытку подкупа. Перед выборами было объявлено, что нанотехнологии — приоритетное направление, что теперь на его развитие правительство выделяет финансирование, значительно превышающее бюджет всей академии, и что если выберут Ковальчука, то финансирование пойдет через академию. Было сказано, что этими деньгами будет управлять Ковальчук, а если его не выберут, то финансирование пойдет в обход академии через специально созданную организацию. Но члены РАН на эти обещания не соблазнились, и действительно вскоре было создано РОСНАНО, через которое пошли эти деньги. Правда, Ковальчук контроля над ним не получил. Зато на базе руководимого им с 2005 г. Курчатовского института был создан Национальный исследовательский центр с тем же названием, куда были переданы исследовательские институты из разных ведомств (например, Росатома), в том числе из академии, и который получил финансирование, превышающее бюджет РАН. Огромное финансирование, которое обещалось академии в случае принятия правильного решения, таким образом, пошло мимо нее.

Наконец, в мае 2013 года на том же общем собрании, на котором в президенты академии выбрали В.Е. Фортова, произошло еще одно событие, которое, я думаю, стало последней каплей. Впрочем, и кандидатура Фортова, по слухам, властями не одобрялась — они предпочитали оставить во главе академии Ю.С. Осипова, но поддержка его была столь мала, что он предпочел снять свою кандидатуру.

Директора институтов, как я говорил, выбираются отделениями, в которые они входят. Ковальчук кроме своего директорства в Курчатовском институте был директором Института кристаллографии, обычного академического института, входящего в отделение физики. Это как бы его малая научная родина, оттуда он вышел, об этом институте заботился, используя свои возможности, и был там действительно популярен. Директор выбирается на пять лет, и как раз подошел срок переизбрания Ковальчуку. Он был единственным кандидатом, за которого почти единогласно проголосовало общее собрание сотрудников. В общем, ничто не предвещало неожиданностей — обычно в таких условиях голосование на отделении формальное. Однако авторитет Ковальчука на отделении физики был так невелик, что его не выбрали. Переголосовывали во второй раз, что обычно не делается. При втором голосовании он набрал еще меньше. И это была настоящая пощечина — на мой взгляд, совершенно лишняя и не вполне справедливая. Тем более что Ковальчук все равно остался директором, хотя и с приставкой «и.о.». По слухам, Путину эта история была преподнесена как символический враждебный акт, атака против него лично — мол, Ковальчук в очередной раз пострадал за свою близость к Путину. Как бы то ни было, через месяц началась реформа.

Сравнение этой истории с попыткой Н.С. Хрущева «разогнать к чертовой матери Академию наук» в 1964 г. уже стало чуть ли не общим местом. Тогда Хрущев тоже реагировал на строптивость академии — в частности, на публичную критику любимца партии Т.Д. Лысенко и провал на выборах в академики его соратника Н.И. Нуждина. Тогда академию спасло, видимо, только то, что Хрущев вскоре был снят со всех постов. Через полвека история повторилась — но на этот раз чуда не случилось.

Академия вела себя непокорно и к началу 2010-х оставалась единственной институцией, которая позволяла себе не следовать предписаниям сверху и делать это довольно демонстративно. Здесь следует напомнить и довольно хорошо известное «дело Петрика». Авантюрист Петрик, пользуясь поддержкой председателя Госдумы Грызлова, которого даже сделал своим соавтором, пытался получить огромное бюджетное финансирование на внедрение своих «чудо-фильтров» для очистки воды. Некоторые члены академии под давлением власти поначалу высказались о Петрике соглашательски, но затем в дело вступила Комиссия по лженауке РАН, которая вывела его на чистую воду. Руководство РАН поддержало комиссию, результатом чего был довольно острый конфликт с Грызловым и его протеже, продолжавшийся и в судах. Академия вышла победителем, но много ли было в России 2000-х институтов, решавшихся на прямую конфронтацию с председателем правящей партии и третьим номером в государственной иерархии? Думаю, и это проявление независимости академии не забыли. Как мне кажется, воля власти к тому, чтобы была вертикаль и не было институций, которые находятся не под контролем, — первый и главный побудительный мотив реформы РАН.

Второй причиной, но игравшей, на мой взгляд, гораздо меньшую роль, вопреки часто встречающемуся мнению, был интерес власти к собственности РАН, которую можно с успехом использовать для пополнения бюджета. Тем более в условиях, когда с его наполнением есть большие проблемы. Пока собственность в руках академии, с ней ничего нельзя сделать, передав же ее в руки агентства, входящего в правительство, эту собственность легко «оптимизировать». Впрочем, повторяю, собственность была скорее инструментом уничтожения академии, а не целью: это показывает и наложенный Путиным годичный мораторий на операции с академической собственностью. Не исключен здесь, конечно, и коррупционный интерес некоторых чиновников и близких к власти бизнесменов. Если бы началась приватизация таких лакомых кусков, как особняки в центре Москвы, появилось бы немало желающих нагреть руки. Однако не думаю, что эти соображения оказывали влияние на принятие решения о ликвидации РАН — слишком уж высок уровень, на котором оно принималось, по сравнению с возможными плодами приватизации.

Наконец, наряду с этими двумя, политической и экономической, причинами есть и причина идеологическая. У академии были довольно серьезные «идейные» противники, которые искренне, на мой взгляд, считали, что это неправильная система организации науки и все должно быть как на Западе. К этой группе принадлежат выходцы из академической среды, в первую очередь А.А. Фурсенко и Д.В. Ливанов — бывшие ученые. Они считают себя экспертами в организации науки, но в действительности у них довольно превратные и упрощенные представления о том, как устроена наука на Западе. Для них существует только одна модель — американская, где чисто научных институций, занятых фундаментальной наукой, действительно очень мало, почти все происходит в университетах. Но, скажем, про европейскую модель они не знают совсем ничего и игнорируют ее, хотя она гораздо ближе к нам и именно европейский опыт следовало бы использовать. А в европейских странах научные организации, сходные с РАН, играют большую роль.

В эту же группу «идейных» ненавистников входят влиятельные экономисты, близкие (сейчас или в прошлом) к власти, в том числе либеральные (среди них такие люди, как С.М. Гуриев, Е.Г. Ясин или В.А. Мау). Они всегда имели дело со своими коллегами-экономистами, ставшими академиками еще в советское время, а затем избравшими близких себе по взглядам более молодых коллег вроде С.Ю. Глазьева. Возможно, их научный уровень действительно невысок, мне трудно судить. Как бы то ни было, «прогрессивные» экономисты считали секцию экономики РАН прибежищем ретроградов, которые ничего не делают или предлагают вредные меры и вообще плохие ученые. Беда в том, что свой опыт они переносили на всю академию. Борясь с ней, они боролись с этими своими противниками по цеху. Поэтому, например, экономисты ВШЭ и РЭШ были по большей части противниками РАН, в разной мере радикальными.

Есть и еще одно обстоятельство, которое, вероятно, также внесло вклад в формирование враждебности к академии со стороны представителей этой группы. Как я сказал, они являются выходцами из академической среды и сами в разное время баллотировались в академию. Про Ковальчука я уже говорил, но и Фурсенко, и Ливанов, и Ясин — все они в прошлом баллотировались в академию и по разным причинам не прошли. В.А. Мау, например, совсем недавно почти стал членом академии — он был избран по своему отделению, но не получил необходимых 2/3 на общем собрании. На мой взгляд, это было несправедливо: голосование было явным образом мотивировано политически, и Мау поплатился за свою репутацию человека, близкого к Б.Н. Ельцину и Е.Т. Гайдару и вообще пришедшего из политики. И то и другое для значительного числа академиков — плохая рекомендация. Так что здесь есть основания подозревать и личную обиду. Е.Г. Ясин, например, считает (он это говорил в одном интервью), что если за него не проголосовали, а он крупный ученый, то, значит, это плохая организация, которая не выбирает ученых. Примерно так же, наверное, думает и Д.В. Ливанов. В любом случае мне кажется, что критика институции со стороны людей, которые пытались в нее войти, но их не взяли, сильно теряет в убедительности: это напоминает известную басню про лису и виноград.

© Юлия Рыженко / Colta.ru

Последствия реформы РАН для науки

Главное содержание реформы — это отделение институтов от академии. Академия превращается в клуб ученых, ни на что не влияющий. За ним сохраняются какие-то экспертные функции, которые, однако, очень нечетко определены. Институты, отделенные от академии, переданы в специальный орган — Федеральное агентство научных организаций, ФАНО. В чем отличие ФАНО от академии? Главное отличие в том, что ФАНО состоит из чиновников и все его руководство назначается. Это принципиальная позиция, выразившаяся и в назначении первого руководителя Михаила Котюкова, который в науке не работал никогда, а был раньше замминистра финансов. Он даже кандидатскую не писал, у него нет научных степеней, и в научной среде он раньше совершенно не был известен. И, я думаю, это сделано специально и демонстративно — как символ триумфа чиновников над учеными. Весь состав ФАНО тоже таким же образом назначен. Туда попало немало выходцев из академии, в том числе есть и действующие ученые, но они были именно назначены и в случае необходимости так же легко могут быть уволены. Таким образом, самоуправление отменено как принцип. Тот принцип, который лежит в основе научной организации, — учеными руководят ученые — ушел, и теперь учеными руководят чиновники.

Результат этого решения очевиден: компетентность принимаемых решений падает. Одновременно происходит бюрократизация. Объем бумаг и уровень бюрократизации обратно пропорциональны уровню компетентности. Чем меньше чиновник понимает в руководимой им области, тем больше он требует бумаг от своих подчиненных, которые должны объяснять на понятном ему языке, что они делают и что вообще происходит. Ему приходится вводить всякие формальные критерии для оценки деятельности. Он же должен понимать, какой институт и какой ученый работают хуже или лучше. Например, приходит к нему ученый и объясняет, что у него есть гениальный проект, на осуществление которого требуется финансирование, и приносит экспертизы в подтверждение своих слов. Как ему понять, кто перед ним — будущий Гейм или новый Петрик? Если решение принимает ученый, даже если он не специалист в соответствующей области, разобраться ему гораздо проще, чем чиновнику, не знающему по своему опыту, что такое наука. Чиновнику же приходится ориентироваться на формальные показатели, по которым он может принять решение, не вникая в суть дела.

Поэтому начали придумывать все новые и новые формальные и часто недействующие показатели. Все директора институтов, с которыми мне довелось говорить в последнее время, жалуются, что за первые четыре месяца существования новой системы объем бумаг вырос безумно — нужно подавать справки, писать нелепые отчеты, давать все новые и новые сведения, причем часто одно и то же в разных, но жестко регламентированных формах. Несколько раз в неделю, а то и в день приходит письмо от ФАНО, на которое нужно немедленно отвечать. А когда наукой заниматься? Для специалистов эти формальности были не нужны — они судят по другим показателям. Разница между экспертной и формальной оценкой состоит в том, что при формальной оценке вырастает уровень бюрократизации, душащей ученых. Для них это непривычно и губительно. Время, которое ученые могли бы посвятить работе, они посвящают отчетам. А для чиновников это привычный модус жизни и деятельности, они иначе не умеют. Это главный вред, который происходит от реформы. При этом в выигрышном положении оказываются те, кто умеет писать отчеты и «накручивать» требуемые чиновниками формальные показатели, — а это очень часто совсем не те, кто ведет лучшие исследования.

Далее, совершенно непонятно, как будет действовать громоздкая система выборов директора института. Выборность как бы сохраняется, но выдвигают кандидатов совет при президенте РФ по кадрам и ФАНО с учетом мнения академии. Но «учет» — это такая расплывчатая формулировка, что совершенно непонятно, что она означает. Видимо, академии будет предложено выразить мнение, но никто не обязан ему следовать.

Кроме нового устава академии есть новый устав институтов, который пока в стадии обсуждения. И он тоже в очень плохую сторону меняет ситуацию в институтах. Раньше в них большую роль играл ученый совет, избиравшийся научными сотрудниками, и никакое серьезное решение без ученого совета директор принимать не мог. Сейчас в предлагаемом модельном уставе ученый совет упоминается, но правила его работы и объем полномочий оставлены на усмотрение директора. То есть самоуправление исчезает на всех уровнях.

В результате реформы также появились разные странности, очень мешающие жить. Например, все учреждения академии переданы в ведение ФАНО, и бюджет, который раньше был отпущен академии, теперь разделен между РАН и ФАНО. Академия издает научные журналы, и это очень важное направление научной и научно-организационной деятельности. Большая часть журналов, издаваемых и финансируемых РАН, выходила в издательстве «Наука», которое было подведомственно академии. Система была очень простая: есть часть бюджета, выделенная на издательскую деятельность, и академия эти средства переводит в подведомственное себе издательство «Наука». Теперь «Наука», как любое учреждение РАН, перешло в ФАНО, но средства на издательскую деятельность остались у РАН. В результате с 1 января издательство «Наука» не получило ни копейки на издание журналов, потому что это другое ведомство, а по закону академия не имеет права перевести деньги учреждению, подведомственному другой организации. И РАН, и ФАНО пытаются найти решение, но прошло несколько месяцев, а его нет. И так на каждом шагу. У нас есть две структуры, полномочия которых разделены недостаточно четко. Конечно, все это можно отнести к издержкам переходного периода. Однако с такого рода издержками легко мириться, если есть уверенность в том, что, перетерпев их какое-то время, в результате получишь значительное улучшение ситуации. Такой уверенности, однако, ни у кого нет. Кроме того, количество и масштаб этих издержек показывают, насколько непродуманной была эта реформа и в какой спешке она проводилась.

Главный итог реформы академии в том, что в России стало заниматься наукой менее комфортно.

Еще один пример. Академия наук за 300 лет своего существования всегда была хранителем документов, коллекций, библиотек. Есть архив РАН, архивы и музейные собрания есть во многих институтах. Некоторые музеи (например, петербургская Кунсткамера) имели статус институтов РАН и вели серьезную научную работу. В архиве академии хранятся очень ценные документы, например, бумаги Петра I и Екатерины II, документы Ломоносова и Эйлера, архивы академии и личные архивы академиков XVIII, XIX и XX веков. Обычно все учреждения передают свои бумаги на хранение в Госархив, но для РАН сделано исключение. ФАНО такого права не имеет, поэтому никто не знает, что будет с архивами и музейными коллекциями. И это только некоторые из возникших после реформы проблем.

Что произошло с самой академией как научным обществом или, если угодно, клубом? Одно из новшеств реформы, очевидно направленное на дискредитацию и уничтожение академии, — это слияние РАН с Академией медицинских наук и Академией сельскохозяйственных наук, входящими в число пяти отраслевых, или, как иногда говорят, «малых», академий. Понятно, что РАН по своему престижу и научному уровню несравнима с этими «малыми» академиями. И медицинская, и сельскохозяйственная академии по составу своих участников гораздо слабее, достаточно просто сравнить публикации. Конечно, в обеих академиях есть очень крупные ученые, многие из которых одновременно являются членами «большой» академии, но в среднем уровень несопоставим. Теперь по закону они все сливаются в одну. Академия и так уже была слишком большая, в ней было 500 академиков и 700 членов-корреспондентов, то есть 1200 членов — это уже очень много. А теперь число академиков и членов-корреспондентов увеличится вдвое. Соответственно это очень большая организация, совершенно неуправляемая, но зато голосующая как надо, потому что независимые люди теперь там в меньшинстве. При этом многие «новые» академики, пришедшие из «малых» академий, по своему уровню уступают членам-корреспондентам старой РАН.

Кроме того, эти академии входят в «большую» академию на правах отделений. В результате у нас есть отделение сельскохозяйственных наук, в которое входит почти 500 человек, и отделение историко-филологических наук, куда входит примерно 80 человек. Когда этот план был опубликован, академические острословы предложили переименовать РАН в Академию медицинских, сельскохозяйственных и прочих наук, потому что аграрии и медики по своему количеству почти равны всем остальным, что, естественно, будет играть большую роль при любом голосовании. Ситуация абсурдная, ведь это те науки, которые не являются фундаментальными, а РАН должна заниматься в первую очередь фундаментальной наукой. В итоге авторитет академии резко падает, потому что качество академика снижается. Это напоминает одну из распространенных схем рейдерского захвата акционерного общества, когда проводится обширная допэмиссия акций, которые попадают «к кому надо»; капитал прежних владельцев контрольного пакета размывается, и они оказываются в меньшинстве — их 70% акций превращаются, например, в 10.

Когда в начале июня был обнародован проект закона, вводящего эту реформу, то ее главными противниками стали именно активно работающие ученые, те, кто ратовал за изменения, за реформирование академии. Это неудивительно: их предложения и предложения правительства диаметрально противоположны. Предложенные изменения — вовсе не вестернизация и модернизация академии, как это преподносится, это ее советизация и архаизация. Более того, это явный регресс даже по сравнению с советской эпохой. Если реформаторы требовали большего участия ученых в жизни академии, то теперь все наоборот, ученые вообще отрезаны от управления. Они хотели меньшей бюрократизации, а она, наоборот, возрастает. Самоуправление уничтожено полностью.

Главный итог реформы — в том, что в России станет и уже стало заниматься наукой менее комфортно. Наука генерирует новые знания. Ей занимаются люди, которые к этому имеют особый вкус и способности. Большая часть их занимается наукой, потому что им это нравится, это дело жизни, некоторые без этого не могут жить. Поэтому все 90-е годы, когда за науку ничего не платили, она продолжала существовать — люди продолжали заниматься любимым делом фактически бесплатно. По этой причине наука в России не исчезнет. Но возрастет эмиграция, которая уже в 90-е годы была очень активной, выехали сотни тысяч и уже сложившихся ученых, и только формировавшихся. Люди уезжали главным образом потому, что оказывались перед выбором: менять ли профессию, оставаясь на родине, или продолжать заниматься наукой за границей. В последнее время этот поток уменьшился, и некоторые даже стали возвращаться. Теперь отток опять усилится.

Если говорить о перспективах, то сейчас, конечно, очень многое зависит от Михаила Котюкова, руководителя ФАНО. Как личность он производит впечатление позитивное — хорошего управленца с живыми реакциями, заинтересованного в результатах своей деятельности, прислушивающегося к чужим аргументам. Если он понимает специфику новой для него научной сферы и хочет добиться здесь положительных сдвигов, ему придется вернуться к опоре на самоуправление ученых, на экспертную, а не формальную оценку научной деятельности. В этом случае он должен будет опираться на ученых, а не на чиновников, предоставить реальные полномочия и свободу действий научно-координационному совету ФАНО, о котором говорится в законе, но который до сих пор не сформирован. Причем сформировать его из настоящих, активных ученых, пользующихся авторитетом в научном мире, не опасаясь того, что они могут стать по многим вопросам его оппонентами. Наконец, ему будет необходимо договориться с РАН о возвращении ей части полномочий по руководству чисто научной деятельностью академических институтов, оставив за ФАНО менеджерские функции и функции обеспечения хороших условий для научной работы. В конце концов, даже авторы правительственной реформы предполагают сохранение за РАН именно экспертных функций, и если опираться на квалифицированные экспертизы при принятии решений, именно в отделения РАН логично обращаться за ними. Президиум РАН здесь тоже может привлекаться, но, на мой взгляд, именно отделения должны здесь играть ключевую роль.

Насколько М. Котюков при управлении ФАНО готов исходить из интересов науки, насколько он понимает роль научного самоуправления, насколько готов прислушиваться к мнению научного сообщества и насколько он свободен в принятии решений (не стоит забывать, что реформа была начата по решению президента Путина, который, вероятно, и определил ее основные контуры), станет понятно уже в самое ближайшее время.

Записала Юлия Рыженко

Источник: Colta.ru.

На официальном сайте ИТЭФ опубликована следующая новость:

В связи с грубым нарушением трудовой дисциплины, отсутствием на рабочем месте с 24.10.2013 г. по 21.04.2014 г. без уважительных причин, приказом ФГБУ «ГНЦ РФ ИТЭФ» НИЦ «Курчатовский институт» от 22.04.2014 г. № 246 л/с уволен начальник лаборатории 260 Ростовцев А.А.

Профессор Ростовцев известен не только как высокоцитируемый ученый, но и как один из создателей и идейных вдохновителей проекта «Диссернет».

Редакция Saveras.ru выражает сочувствие коллективу ИТЭФ в связи с увольнением очередного ученого мирового уровня. Уверены, Андрей Ростовцев недолго будет оставаться без работы.

Источник: сайт ИТЭФ.

The dismissal of Alexander Gorsky from the Institute for Theoretical and Experimental Physics, or ITEP, in Moscow last week has outraged many of the country’s physicists, who described it as the latest government attempt to hinder their work.

Valery Rubakov, a full member of the Russian Academy of Sciences from the Institute of Nuclear Research, described the pretext for the dismissal as «absolute nonsense.»

«Scientists need to travel, that is normal academic life,» Rubakov said in a phone interview. «He was fired for a productive business trip. The case is egregious.»

As conditions for authorizing Gorsky’s trip to Stony Brook in New York, ITEP’s administration demanded a cooperation agreement between the two research centers, and security clearance for a talk that Gorsky planned to deliver about his paper that had been published in an international journal a year earlier.

When he refused to comply with what he called «illegal» and «absurd» demands and went anyway, he was fired for truancy, Gorsky said.

A group of ITEP physicists tried to convene the academic council on Thursday in an attempt to pressure the government-appointed officials who run their institute to overturn the dismissal, but the request was denied, said Mikhail Vysotsky, an associate member of the Academy of Sciences who took part in the attempt.

In response, Vysotsky and three others — theoretical physicist Viktor Novikov and experimentalists Roman Mizyuk and Tagir Aushev — have submitted a joint letter of resignation from the academic council, saying that it «fails to protect the interests of ITEP scientists,» according to a copy of the letter e-mailed to The Moscow Times.

Physicists at ITEP, one of Russia’s top five research institutes in international scientific citations, have been embroiled in a bitter struggle with its administration since the government moved the institute out of the state nuclear corporation Rosatom and into the newly created Kurchatov Institute Research Center several years ago.

The Kurchatov Center is headed by Mikhail Kovalchuk, whose younger brother Yury is the chairman and biggest shareholder of the Kremlin-linked Bank Rossiya. The U.S. slapped sanctions on the bank following Moscow’s annexation of Crimea last month, calling it a personal bank of the Russian political elite and its billionaire co-owner a «cashier» of Putin.

The official reason for ITEP’s change of management was that fundamental science was not a commercial sphere, and should be supported by the government, Gorsky has said earlier.

But the new administration has put pressure on physicists to secure deals with commercial companies while slashing scientists’ salaries and paying huge compensation packages to administrative officials, Gorsky said.

Gorsky was among the most vocal critics of the reform, saying in media interviews that the new policies also fettered research with reams of red tape, blocked international contact between academics and forced physicists to jump through bureaucratic hoops instead of focusing on their work.

This is not the first time a dissenting voice has been punished at the institute: Last June, ITEP demoted its deputy research director, Mikhail Danilov, after what his colleagues said was a series of run-ins with the institute’s new administration over its policies.

His new, improbable job title is «‘acting’ senior research scientist,» Danilov said.

Another physicist at ITEP said that he was expecting to be dismissed any day now, and Gorsky and other protesters spoke about having faced months of pressure to resign.

When called by The Moscow Times on his cell phone Thursday, ITEP’s recently appointed director Yury Kozlov said: «I have no comment,» and hung up.

«First they create unfathomable conditions for work — there is no high-speed Internet, business trips are prohibited,» physicist Andrei Rostovtsev said in an interview. «And then they fire people for truancy.»

Applications for travel to international scientific conferences have been rejected, physicists said, even when the trips were to be financed from outside sources, such as Gorsky’s visit to Stony Brook, which was to be paid for by his research grant and by the host university.

ITEP’s new deputy director for research Alexander Golubev — who has replaced the demoted Danilov — rejected the travel application «at the very last moment» by putting forth the demands for a cooperation deal and security clearance, Gorsky said.

The requirements were «absolutely insane,» he said.

Another veteran ITEP research scientist, speaking on condition of anonymity for fear of also losing his job, attributed the new policies to an «ongoing overall bureaucratization of everything in the country, including science.»

Others suggested that monetary considerations may also be involved.

Last year, President Vladimir Putin signed into law a controversial reform of the Academy of Sciences that affiliates the country’s main scientific research institutions. An earlier version of the bill that would have abolished the academy entirely was reworked after vehement opposition from the scientific community

Anna Dolgov

Source: The Moscow Times.

я хочу выразить искреннюю признательность вам за слова и письма поддержки. Рад, что мне выпало работать вместе с вами в нашем замечательном институте, который десятилетиями,по праву, считался национальным достоянием. Именно ответственность перед вами и ваше доверие поддерживали меня в трудные минуты. Эти чувства никуда не исчезли и сейчас.

Так исторически сложилось, что события в ИТЭФе разворачиваются чуть раньше, чем во всей стране. Почему — не знаю, может быть, место такое. Липкое безумие проникло в ИТЭФ уже 3 года назад .Теперь мое увольнение — один из первых случаев такого рода, поэтому все должны быть готовы к тому, что это повторится в других местах. Должны быть готовы правильно и адекватно на это реагировать.

История провокации и моего увольнения описана в моей служебной записке, и нет смысла ее повторять. Свое отношение к ситуации в ИТЭФе в целом я изложил в недавней заметке на сайте saveitep. А обсуждать особенности ментального здоровья некоторых руководителей российской науки, наверное, здесь не место.

Все мы не лишены фантазии, а потому представим себе, как в некотором царстве, в некотором государстве жил-был институт, название которого история умалчивает. Однажды директор института пригласил к себе заведующего лабораторией, название которой трудно припомнить, и состоялся между ними такой разговор. «Здравствуйте», — сказал директор. «Добрый день», — ответил ему ученый. «Давно нам стоило познакомиться», — сказал директор. «Наверное», — ответил ученый. «Сколько нужно вам платить, чтобы вы замолчали?» — сразу же спросил директор. В ответ ученый удивленно вскинул брови. «Назовите вашу сумму, но пусть она будет достаточно разумна», — сказал директор. Ответа не последовало, и разговор перешел на другую тему.

Тут и сказке конец, а каждый волен сам пофантазировать, есть ли научное будущее в некотором царстве у институтов с подобными руководителями…

У меня давно уже не было иллюзий, но иногда безнадежное дело заканчивается успехом. Все 3 года я пытался быть максимально конструктивным.

В первый раз, я оказался у нашей проходной и прошел в ИТЭФ будучи дипломником МИФИ в 1982 году, а в четверг, 17 апреля 2014 года, по приказу Горчакова, меня не пустили на территорию ИТЭФ, где я должен был прочитать лекцию студентам МФТИ. Не хочется, чтобы круг замкнулся таким причудливым образом перед воротами института.

Я надеюсь,что ИТЭФ найдет в себе силы,чтобы выжить, и я сделаю все от меня зависящее. Не стоит унывать. Жизнь продолжается, и после черных полос обычно бывают белые.

Искренне ваш
Александр Горский

Источник: Facebook.

Члены Клуба 1 июля и Комиссия общественного контроля в сфере науки выражают возмущение увольнением из ИТЭФ доктора физико-математических наук, руководителя лаборатории теоретической физики Александра Сергеевича Горского.

А. С. Горский является всемирно признанным физиком-теоретиком, автором более 100 научных работ, с индексом Хирша 28. Под его руководством воспитаны замечательные молодые специалисты. Мы рассматриваем изгнание из ИТЭФ выдающегося активно работающего ученого, находящегося на пике своей научной карьеры, как продолжение общей линии Курчатовского НИЦ на планомерное уничтожение ИТЭФ в качестве одного из лучших научных и образовательных центров России.

Мы требуем от директора Курчатовского НИЦ члена РАН М.В.Ковальчука отменить решение дирекции ИТЭФ об увольнении А.С.Горского и обеспечить ему нормальные условия для дальнейшей работы в ИТЭФ.

Материалы по теме:

• Служебная записка А. С. Горского заместителю директора ИТЭФ по научной работе А. А. Голубеву (приводится с согласия автора)
• Приказ об увольнении А. С. Горского
• Материал на Полит.ру

Источник: сайт Комиссии общественного контроля.

«Коллеги, обращаю ваше внимание на лекцию М.В.Ковальчука. что будет читаться в четверг, 20 февраля в большом зале НИИФ (объявление на входе на факультет). присутствие кафедры там обязательно, будет учет присутствующих от кафедры с последующими санкциями по понижению премиального фонда Всего коллектива кафедры а не тлько заведующего…

В следующий вторник, 25 февраля институтский семинар (обявлени е там-же ) . Игорь, разошли по кафедре и Катя, оповестите студентов — желательно также собрать подобие присутствия — нас в свое время поддерживали…

Успехов
И.Ч.
—

Igor Mashek
Professor of General Physics,
Head of General Physics Department-1,
Physics Faculty of
St.Petersburg State University

Источник: «Универсант«.

Заседание открыл директор НИЦ «Курчатовский институт» М.В. Ковальчук. Он рассказал об участии НИЦ в крупнейших международных проектах: XFEL, ITER, CERN, FAIR, BOREXINO, IGNITOR. М.В. Ковальчук также подчеркнул, что НИЦ «Курчатовский институт» является научным координатором их реализации от имени Правительства Российской Федерации. Поэтому взаимодействие вузов и Курчатовского института в области мегасайенс откроет доступ к мегаустановкам научным коллективам университетов, увеличит эффективность использования установок, а также будет способствовать подготовке кадров. М.В. Ковальчук напомнил, что крупнейшая на постсоветском пространстве мегаустановка – специализированный Курчатовский источник синхротронного излучения (КИСИ) – в последние годы был значительно модернизирован и расширил свои исследовательские возможности. В настоящее время КИСИ приглашает на свои станции для исследовательской работы научные коллективы вузов.

Участники совещания обсудили конкретную программу дальнейших действий и перспектив участия научных коллективов вузов в формировании научных программ фундаментальных исследований по проектам мегасайенс на территории России и за рубежом.

С сообщениями об участии молодых ученых в проектах класса мегасайенс выступили руководители институтов, входящих в НИЦ «Курчатовский институт» (ИФВЭ, ПИЯФ, ИТЭФ). В настоящее время во всех институтах НИЦ действуют базовые кафедры, где идет научно-исследовательская работа студентов и аспирантов.

Председатель Совета РФФИ В.Я. Панченко рассказал о поддержке Фондом молодежных научных школ. Он подчеркнул, что в настоящее время РФФИ имеет возможности поддержать стажировки молодых научных сотрудников на мегаустановках в крупных научных центрах, как России, так и за рубежом. Уже сейчас РФФИ поддерживает иностранных ученых, которые ведут исследования в крупных российских научных центрах.

Спецпредставитель НИЦ «Курчатовский институт» при зарубежных организациях М.В. Рычев рассказал о формировании единой программы исследований по проектам мегасайенс. В частности, в настоящее время формируется программа исследований на XFEL при тесном взаимодействии НИЦ «Курчатовский институт» и вузов, входящих в научно-образовательную национальную ассоциацию.

Источник: пресс-служба Курчатовского института

Председатель Государственной Думы Сергей Нарышкин подчеркнул прямую связь между образованием и достижениями науки, указав на необходимость совместного рассмотрения вопросов их развития. В Госдуме этим будет заниматься Совет по вопросам образования и науки, первое заседание которого и открыл Сергей Нарышкин.

Науке – новый закон

По мнению министра образования и науки Дмитрия Ливанова, пришло время для подготовки нового закона о науке. «Действующий закон работает уже почти 20 лет. В него внесено огромное количество поправок. Для нас очень важно сейчас проанализировать состояние научного законодательства в других странах, понять, на какие вопросы действующая редакция закона о науке ответа не даёт, какие вопросы требуют дополнительного регулирования», – сказал глава Минобрнауки.

Реформа академии наук, по словам директора Национального исследовательского центра «Курчатовский институт» Михаила Ковальчука, «болезненна, сложна, но очевидна». Он поддержал инициативу министра о разработке нового закона о науке. Такой закон «должен быть гармонизирован и связан с законом об образовании», уверен руководитель НИЦ.

С предложением законодательно определить, что такое грант, и не только в новом законе о науке, но и в трудовом, а также в бюджетном законодательстве, обратился к участникам совещания директор Российского научного фонда Александр Хлунов. Тогда и вопросы мобильности будут урегулированы. Также он считает необходимым вернуть в бюджетную классификацию строку, связанную с финансированием фундаментальных исследований федеральных университетов.

На важность популяризации науки обратил внимание главный редактор портала «Наука и технологии России – STRF.ru» Константин Киселёв. «Если мы сейчас не приложим самых серьёзных усилий для объяснения обществу, что такое наука, что российские учёные заняты полезным и нужным делом, то проиграем глобальную конкуренцию, потому что успех науки на 30–40% зависит от того, как учёный, научная группа, институт позиционируют свои разработки, причём в оперативном режиме», – сказал Константин Киселёв. Теперь настоянию Минобрнауки результативность работы научных организаций будет оцениваться в том числе по такому критерию, как распространение научных знаний.

Подробности на STRF.ru

Открывая совещание, С.Нарышкин сообщил, что в Госдуме будет создан Совет по вопросам образования и науки.

Состояние образования, отметил Председатель Госдумы, «все еще вызывает беспокойство и тревогу». По целому ряду вопросов полный общественный компромисс пока не достигнут. Кроме того, образование и наука прямо связаны между собой, и их проблемы надо рассматривать вместе.

Постоянного внимания, по словам С.Нарышкина, требуют практика применения нового закона об образовании и преобразования в Академии наук.

Председатель Комитета по образованию Вячеслав Никонов отметил, что в новом законе об образовании, который вступил в силу 1 сентября 2013 года, есть целый ряд «спящих» норм, которые по разным причинам пока не реализуются. В их числе нормы о сетевом взаимодействии образовательных организаций, электронном обучении, дистанционных образовательных технологиях, формировании электронных библиотек, профессиональной аккредитации образовательных программ.

Министр образования и науки Дмитрий Ливанов предложил подумать о создании нового закона о науке. «Действующий закон работает уже почти 20 лет. В него внесено огромное количество поправок. Важно проанализировать состояние научного законодательства в других странах, понять, на какие вопросы действующая редакция закона о науке ответа не дает, какие вопросы требуют дополнительного регулирования», — сказал министр.

Ректор МГУ имени М.В.Ломоносова Виктор Садовничий призвал не затягивать с созданием отечественной системы дистанционного обучения. Промедление, по его словам, негативно скажется на конкурентоспособности российского образования. В.Садовничий высказался также за развитие сетевого взаимодействия учебных заведений внутри России.

Директор Красногорского государственного колледжа, президент Союза директоров средних специальных учебных заведений России Виктор Демин, напомнив, что 60% в структуре кадрового потенциала страны — рабочие и специалисты среднего звена, констатировал: профобразование становится более прагматичным, в связи с чем меняются многие направления и общество должно быть к этому готово. В.Демин указал на сдерживающие факторы развития среднего профобразования. В их числе отсутствие четкого законодательного регулирования вопросов государственно-частного партнерства и межрегионального взаимодействия в среднем профобразовании.

Генеральный директор Российского научного фонда Александр Хлунов предложил обсудить целесообразность рамочного закона о национальных исследовательских центрах.

В ходе совещания также выступили ректор Санкт-Петербургской государственной консерватории Михаил Гантварг, руководитель центра предпринимательства и Лаборатории инноваций Московского института стали и сплавов Сергей Марданов, директор Национального исследовательского центра «Курчатовский институт» Михаил Ковальчук, главный редактор портала «Наука и технологии в РФ» Константин Киселев, начальник Южного окружного управления образования города Москвы Антон Молев, директор Института философии РАН Абдусалам Гусейнов, Руководитель Аппарата Госдумы Джахан Поллыева, директор Научного центра сердечно-сосудистой хирургии имени А.Н.Бакулева Лео Бокерия.

Источник: сайт Государственной Думы

Предлагаем подборку видеоотчетов о выступлениях М.В. Ковальчука на «Гайдаровском форуме», которые позволяют составить собственное представление о высказанных им тезисах.

Вводные замечания модератора в дискуссии «Устойчивое развитие энергетики»

Источник: Вести-Финанс

Выступление в дискуссии «Вызовы глобальной конкуренции»

Источник: Научная Россия

Директор НИЦ КИ Михаил Ковальчук. Фото: nrcki.ru

Богатство российских недр делает вопрос о создании инновационной экономики неактуальным, считает директор НИЦ «Курчатовский институт» Михаил Ковальчук. Такое мнение он высказал 16 января в ходе дискуссии об устойчивом развитии энергетики в рамках V Гайдаровского форума, проходящего в эти дни в Российской академии народного хозяйства и государственной службы (РАНХиГС) при президенте РФ, передает корреспондент ИА REGNUM.

«Мы от бога богаты, сказочно богаты, мы обладаем самыми крупными природными ресурсами, я имею в виду питьевую воду, лес, посевные площади плюс полезные ископаемые, — отметил ученый. — Но чтобы все это использовать, надо иметь развитые высокие технологии».

Тем не менее, создание инновационной экономики за пределами сырьевых отраслей Ковальчук считает не только невозможным, но и ненужным стране.

«В отличие от любой развитой страны, которая не имеет ресурсов и идет по пути инновационной экономики, мы никогда не будем иметь такого типа экономику. Она нам просто не нужна, поскольку мы очень богаты», — заявил директор «Курчатовского института».

В ряде несырьевых отраслей, отметил он, Россия все же занимает ведущие позиции. «В высокотехнологичных областях, таких как ядерная, космическая, мы являемся одними из лидеров, — отметил Ковальчук. — По этим отраслям мы являемся с очевидностью высокотехнологичной державой».

Напомним, дискуссия на тему «Устойчивое развитие энергетики: как сделать желаемое доступным?» проходит в рамках V Гайдаровского форума, организованного Институтом экономической политики им. Е.Т.Гайдара и РАНХиГС при поддержке Фонда Егора Гайдара. В мероприятии принимают участие известные российские и зарубежные политики, бизнесмены, экономисты. Накануне, в день открытия форума, с докладом на нем выступил председатель правительства РФ Дмитрий Медведев.

Источник: ИА REGNUM.

]]> http://www.saveras.ru/archives/6335/feed 1 http://www.saveras.ru/archives/6205 http://www.saveras.ru/archives/6205#comments Tue, 14 Jan 2014 21:21:36 +0000 http://www.saveras.ru/?p=6205 В. Губарев: Вчера в Интернете читал материалы о реформе РАН. Везде утверждается, что происходящее напрямую связано с М. Ковальчуком, которого не утвердили директором Института кристаллографии и он в отместку «уничтожает» РАН. Очередной миф?

М. Ковальчук: На самом деле, реформа РАН — это давно зреющее, глубокое системное решение. Еще в начале 1990-х годов были первые предложения о реформе, ее продвигал Борис Салтыков, Владимир Филиппов, Андрей Фурсенко. Но реформа все откладывалась и откладывалась, все «зрела и зрела». На что же рассчитывали руководители академии все эти двадцать лет, прекрасно сами понимая и даже декларируя проблему публично — что она сама «рассосется»? Так не бывает!

(…)

В.Г.: Академия наук нужна?

М.К.: Безусловно. Так же безусловно нужна реформа, и не только академии, но и всей научной системы в стране. Вся мировая наука переживает уже качественно новый этап, который подразумевает новые вызовы, цели и главное — по-новому мыслящих и работающих ученых! Многие из тех достижений, о которых сегодня говорят с «высоких» научных трибун, относятся к середине прошлого века. Тогда они были важными и нужными, определяли развитие науки и страны, но теперь это уже прошлое, и это следует понять и принять. И есть все признаки, что новый руководитель РАН это понимает.

(…)

Ведь в природе нет разделения на химию, биологию, физику и т. д. Человек в процессе познания искусственно разделил единый, окружающий его мир на разные области знания, чтобы изучать их по отдельности — ведь так удобней и легче, и со временем это дробление усугублялось. Человечество пыталось, прежде всего, понять и проанализировать, как устроен окружающий мир и постепенно сформировалась узкоспециализированная система науки, благодаря которой мы, безусловно, построили современную цивилизацию. Однако сегодня мы уже находимся на качественно ином уровне развития науки — междисциплинарность стала не лозунгом, а насущной реальностью, когда только сложение достижений сразу многих дисциплин дает прорыв и принципиально новый результат

В.Г.: Не оттого ли ученые так устремлены во Вселенную? Астрофизики как раз пытаются оценить ее в целом, установить ее происхождение и понять наше прошлое, не так ли?

М.К: Возможно. Ведь сегодня при всех достижениях в знаниях, мы пришли в глобальный тупик, утратили целостность восприятия окружающего нас мира. Нам предстоит восстановить эту глобальную картину мироздания, а для этого анализ уже не играет первостепенную роль. Это возможно только путем «синтеза», на междисциплинарной основе. Так я, на своем опыте, через материаловедение и кристаллографию, пришел к принципам атомно-молекулярного конструирования, органики, биоорганики, а в последние годы к наддисциплинарности — конвергенции наук и технологий под международной аббревиатурой НБИК, которая объединяет самые прорывные направления науки и технологий: нано, био, информационные и когнитивные технологии.

Читать полностью: Правда.ру

]]> http://www.saveras.ru/archives/6205/feed 0 http://www.saveras.ru/archives/5630 http://www.saveras.ru/archives/5630#comments Sat, 21 Dec 2013 20:52:59 +0000 http://www.saveras.ru/?p=5630

Как тут у нас в ИТЭФ? Не означает ли наше молчание того, что все у нас хорошо, и сами мы всем довольны?

Общую картину понять, и тем более описать, трудно; те, кто не работает вместе, встречаются на тропинках или в коридорах с пачками бумажек, которые надо подписать-согласовать-оформить; встретимся, ругнем коротко бюрократов и шустро бежим дальше, чтобы успеть со своими бумажками.

Я хочу рассказать две частных истории, может, немного понятней будет наша обстановка.

Первая началась с известного «письма трех». В конце 2011 года трое ведущих ученых ИТЭФ Александр Горский, Алексей Морозов и Павел Пахлов написали письмо про то, как сложно живется институту и какие трудности поджидают нас в связи с ликвидацией самостоятельности института и присоединения его к Курчатовскому. В прошлом году было много разных откликов и публикаций, само имя ИТЭФ стало в научной среде нарицательным,примером того, до чего администрирование может довести живой институт. В этом году было две компании по удалению Данилова, даже три: сначала из дирекции (удалось), потом из института и, наконец, из офиса (эти две пока не удались). Казалось, что его могут оставить, наконец, в покое, а про авторов «письма трех» и вообще забыли.

Это было заблуждением, недооценкой. Где-то в октябре в ИТЭФ прибыла некая комиссия из КИ (так называют Курчатовский), даже возможно несколько комиссий, мы того не знали. Они начали выборочную проверку нескольких подразделений. Конечно, совершенно случайно выбор пал на лаборатории Горского, Морозова, Пахлова и лично на Данилова. Еще проверялась лаборатория Андрея Ростовцева, который за последние полтора-два года много где успел высказаться по поводу положения науки в ИТЭФ. Комиссии трудились довольно долго, проверяли документы, оборудование, наличие, сверяли номера и все такое. Убыли в КИ, казалось, без следов.

Но вот сейчас в начале зимы каждый из упомянутых ученых (член-корры РАН Данилов, Морозов, Пахлов, доктор наук Горский, про Ростовцева не знаю) получили документы от контрольно-ревизионной комиссии КИ со списками своих преступлений. Пакеты вручались персонально, на каждом гриф ДСП, срок для дачи объяснений – два дня. Не буду говорить о содержании обвинений, чтобы случайно не подвести людей; скажу, что выполнено все качественно и дотошно, выводы нелепы, надеюсь — неопасны; и было бы все это смешно, если бы не грязь, мелочность и злобность устроивших это. Не закончена еще эта история;не найдут компромата сейчас — еще пришлют бригаду, будут рыть дальше.

Вторая история более локальна, но и более красочна.

Напал наш новый главный инженер А.С. Киселев на группу Игоря Окштейна.

Игорь биолог, главная специализация его – пресмыкающиеся, ящерицы; его гекконы летали в космос, вернулись, изучались Игорем и его молодыми сотрудниками. Вокруг Игоря всегда много молодежи, живая группа работает на стыке биологии и физики. Когда-то много лет назад им было выделено большое помещение на первом этаже, там все уставлено сухими аквариумами с разными ящерками, кузнечиками и всем таким.

Обнаружил г-н Киселев, что не были на это помещения должным образом оформлены документы. Для нашего времени; раньше, когда это помещение выделялось, это было в порядке вещей, сегодня – непорядок. И было это помещение опечатано, на двойные двери были наклеены бумажки со строгим текстом про недолжное оформление помещений.

А дальше было так. Сотрудники Окштейна порвали эти бумажки, чтобы попасть внутрь и покормить животных. Пришел Игорь, за ним вошел новый молодой начальник хозяйственного отдела, вступил в разговор, а во время этого разговора его подчиненные сняли с петель одну половину двойных входных дверей и унесли ее себе под замок. Окштейн – животные же погибнут, холодно без дверей! Молодой и приятный хозяйственник ласково сказал, что и электричество они отключат, а щиток опечатают. И отключили, и опечатали. А каждый из аквариумов обогревался своей лампочкой, теплолюбивые все эти ящерки. Вот двери нет, темно и холодно, температура падает, довольные исполнители разошлись, вечер, ноябрь, вопит, не знаю от холода ли, какая-то саранча, сотрудники Игоря сидят в темноте, сам он побежал к директору г-ну Козлову за помощью. Вроде бы экзекуцию остановило вмешательство одного из замов директора КИ; предвидя реакцию СМИ на гибель животных, он поделился этим с г-ном Козловым не стесняясь в выражениях. Свет включили до ночи, дверь повесили утром, ящерки выжили.

Что роднит две эти истории? Непривычно жить и работать среди людей без чести, без совести, без морали; и привыкать к этому не хочется.

Рассказав об этом, я вроде чуть стряхнул с себя то липкое и вонючее, что заливает наш институт. А он мне очень дорог.

Владимир Русинов

Источник: saveitep.org

Хотел бы заострить ваше внимание на проблемах оценки эффективности научных учреждений и науки в целом, о чём мы здесь много говорили.

Вы знаете, во-первых, у нас есть сегодня увлечение наукометрическими показателями, индексом цитирования, индексом Хирша и многими другими наукометрическими вещами. Я хотел бы сделать несколько утверждений.

Во-первых, сама по себе наука и научная сфера неоднородна, и её части, из которых она состоит, существенно отличаются по целям, задачам и по методам, а значит, требуют иного финансирования и иного типа оценки. Бегло, не вдаваясь в детали, можно легко выделить часть институтов, которые связаны с крупными дорогостоящими установками, то, что в международной классификации называется megascience. Они создают, используют, эксплуатируют эти большие установки. Это один тип деятельности.

Второй тип деятельности – это фундаментальные исследования, которые ведут, скажем, в области естественных наук широким фронтом, это вторая часть институтов, наиболее многочисленная.

Наконец, третья часть – это часть институтов, которые делают прикладные разработки, превращают результаты научных исследований в конечный продукт. Это прикладные институты. Кроме того, можно выделить ещё гуманитарную деятельность как отдельный блок деятельности, экспертно-прогнозную, социоэкономическую и преподавательскую. Например, сегодня есть тенденция существенно оценивать вузы, например с точки зрения их научного вклада, но при этом надо помнить, что главная задача университета – это всё-таки ведение педагогической деятельности.

Я хочу сказать, что это неоднородно. В Германии такая система существует. Например, у вас есть институт Макса Планка – это фундаментальные исследования, общество Фраунгофера – это прикладные исследования, общество Гельмгольца – это меганаука, и так далее. Так вот, когда мы оцениваем научное сообщество, надо чётко понимать, что нам надо выделять референтные группы и точно не сравнивать одно с несопоставимым другим.

Теперь вернёмся к наукометрии. И в этом смысле наукометрия вообще не является абсолютным показателем. При этом что очень важно? Надо чётко понимать, что вот сегодня, когда мы обсуждаем наукометрические данные, мы должны помнить, что в какой-то мере наукометрия – это коммерческий продукт. Я издаю журналы и хочу, чтобы эти журналы хорошо издавались и прочее. Я ввожу рейтинг и дальше говорю: «Вот если Вы печатаетесь в этом журнале, то Вы хороший учёный, а если в этом, то похуже, а если в этом, то совсем плохой». И в этом смысле надо чётко помнить, что наукометрия, во-первых, – коммерческий продукт, имеющий чёткий коммерческий смысл и интерес, и второе – это проект не нашей с вами страны. И при всей интернациональности науки надо понимать, что наука – база национальной безопасности и технологической независимости. И в этом смысле её оценка не может отдаваться в руки коммерческому проекту, причём не национальному. Вот это одна вещь.

Но есть ещё другая сторона этого. Вот представьте себе простую вещь. Сегодня мы хорошо знаем, у нас на слуху журнал Nature, Sience, Phys.Rev. и много других в разных областях. Теперь, если мы переходим усиленно к наукометрической оценке, мы о чём говорим? Значит, если Вы печатаетесь в Nature – хорошо, Вы очень хороший учёный, если в Phys.Rev. – тоже очень хороший. В результате это приводит к вымыванию важных статей из русскоязычной научной прессы – раз, и фактически приводит к уничтожению русскоязычных научных журналов, я могу это ответственно сказать. Каждому нашему учёному, который получает грант, в частности, до последнего времени, зарубежному, говорят так: «Вы получаете у нас деньги. Хотите получить следующий грант. Значит, печатайтесь вот в этих журналах. Тогда Вы будете хороший учёный, получите грант. Если нет – то нет». И это привело фактически к ослаблению позиций наших журналов.

Но если мы сегодня часто говорим, например, про русский мир, и мы создаём специальную структуру, государство тратит средства на продвижение русского языка, то я могу вам сказать, что наиболее очевидный для меня проект продвижения русского мира – это укрепление русскоязычных научных журналов. И я поясню это простым примером. Я хорошо помню, я работал в Америке в Аргоннской лаборатории, в то время, в советское, наши все существенные журналы, академические, которые сегодня издаются в интерпериодике в виде коммерческого проекта, все автоматически переводились на английский язык и издавались бесплатно, мы ещё от этого получали деньги, американским физическим институтом. Это первое. Потому что был интерес к советской науке, и её мониторили, это происходило автоматически.

Вторая вещь. Когда я был в Аргоннской лаборатории, на столах у людей, которые создавали системы охлаждения для монохроматоров на синхротронном излучении, на столе лежали советские журналы на русском языке. Например, краткие сообщения по физике, ФИАН издавал, такая тетрадочка простая. Так вот, они сидели и со словарём переводили статьи, где было описано, как охлаждаются, скажем, зеркала мощных лазеров.

Знаете, я русский выучил бы только за то, что им разговаривал Ленин. Так вот, мы можем усилить значение русского языка тем, что печатать статьи свои важные на своём национальном языке. И причём мне кажется, что это сделать, поднять роль наших журналов, достаточно несложно. Я главный редактор одного из академических журналов, который уже 50 с лишним лет издаётся одновременно на русском и на английском языке. Это нормальный журнал, общепризнанный международным сообществом. И всё было очень плохо там, и индекс падал, и импакт-фактор. Я, практически не прибегая ни к каким особым ухищрениям, довольно легко сделал так, чтобы это изменилось, увидел – влияет или нет. Я восстановил простые вещи, какими мы пользовались в советское время.

Во-первых, обновив слегка редколлегию, мы ввели, например, обзоры, за которые надо платить, как было раньше, заказные обзоры. Во-вторых, мы усилили роль экспертов. В-третьих, мы начали привлекать для экспертизы и для участия в редколлегии иностранных учёных. И просто я своих учёных в каком-то смысле адаптировал посылать статьи в первую очередь в этот журнал. И мгновенно, в течение года, показатели изменились.

Заканчивая своё выступление, я хотел бы обобщить всё, что я, может быть, путано говорил. Первое. Надо понимать, что наукометрия есть дополнительный показатель гамбургского счёта к глубоким экспертным оценкам. Это первая вещь.

Второе. Не всё может оцениваться наукометрически, потому что надо понимать, что в первую очередь это касается фундаментальных исследований, и некая наукометрия обязательно должна быть, чтобы мы оценивали, но ту сферу научной деятельности, которая не производит, скажем, опытных образцов, конечных продуктов НИОКР. Поэтому надо понимать, что оценка должна быть, во-первых, по референтным группам, и это очень важно. И второе. Фундаментальная наука должна оцениваться наукометрически, но надо задуматься о создании некоего, может быть, национального или интернационального индекса, который бы, по крайней мере я бы сказал так, должен быть скоординирован с существующей мировой картиной, но при этом учитывать наши национальные интересы, в первую очередь наши базовые журналы, которые хорошо известны, и внимательно посмотреть на журналы с точки зрения расширения их сферы, вовлечения в эту обойму. Может быть, с какими-то ключевыми странами договориться об этом, не знаю. Например, смотрите, Китай же взял, ввёл шанхайский индекс. У них ничего не было, а теперь они его ввели, оценивают, он фигурирует так же, как мы говорим про NASDAQ, то же самое они сделали здесь, и это есть. В этом смысле мы тоже вполне имеем возможность это сделать.

Вот, собственно говоря, я все сказал, что хотел. И заканчивая, хочу подчеркнуть, мне кажется, что если мы в таком широком смысле говорим о русском мире, то существенная часть русского мира – это наши научные достижения, которые всегда составляли часть научного мира, который знали и уважали во всем мире. И нам надо не утратить эти еще не потерянные позиции.

Спасибо большое.

Источник: kremlin.ru

Недавняя статья TheNewTimes объясняет многое из того, что мы наблюдаем на телевидении.

Главная политическая новость недели, месяца, года? Холдинг «Газпром-Медиа» купил теле- и радиоактивы холдинга «ПрофМедиа». Если Антимонопольная служба утвердит сделку, то 11 из 17 крупнейших российских телеканалов де-факто окажутся под контролем членов кооператива «Озеро» и ближайших друзей президента, братьев Юрия и Михаила Ковальчуков.

Жуналисты NewTimes подобно исследовали финансовые схемы, с помощью которых братья Ковальчуки вскоре получат контоль над 78 % телевизионного рекламного рынка (что составляет около 140 млрд рублей), а главное — над глазами и ушами примерно 60% всех телезрителей страны.

Братья Стругацкие даже помыслить себе не могли, что профессор Выбегалло получит контроль над телевидением, и нам всем предстоит увидеть много квазинаучных материалов о самонадевающихся ботинках и бесед о будущем кадавров.

«Что касается контента покупаемых телеканалов и радиостанций, то там даже менять ничего не придется, — прогнозирует Дмитрий Орешкин. — Достаточно продолжать держать аудиторию на отрубях, развлекать ее и не допускать никакой лишней информации».

В том, что нынешняя сделка одобрена лично президентом Путиным, эксперты не сомневаются. «В свое время власть решила, что у принципиально важных СМИ (а телевидение — это принципиально важное СМИ) должны быть «правильные» владельцы: полностью национализировать СМИ, видимо, посчитали неприличным, а вот поставить «правильных» людей — в самый раз, — напоминает Бородин. — Ковальчуки для Путина — это абсолютно свои люди, которые входят в его ближайший круг». «Когда такие сделки совершаются бизнесменами, приближенными к Кремлю, всегда встает вопрос: взамен на какие услуги и решение каких политических задач они получают одобрение на такую крупную сделку?» — замечает политтехнолог, глава компании «Никколо М» Игорь Минтусов.

Комментарии: saveras.ru

Читать полностью: TheNewTimes

Отчет американского посла о встрече с «главным нанотехнологом» России

Данная депеша проливает свет на некоторые интересные подробности борьбы денег и науки в России. Собеседник посла – директор Курчатовского института и один из самых влиятельных лоббистов по части финансирования проектов в области науки и высоких технологий, «отец» нанотехнологического проекта Михаил Ковальчук. Его брат Юрий – влиятельный бизнесмен и давний питерский знакомый Владимира Путина. Михаил Ковальчук имел амбиции возглавить РАН, но академия его уже дважды проваливала при голосовании за включение в академики, несмотря на давление правительства.

Братья Ковальчуки – давние враги руководства РАН и партнеры министерства образования и науки в деле попыток реформирования науки. Очередной провал этих попыток описан в данной депеше: «Когда мы заметили, что Ливанов [бывший замминистра при Фурсенко] слишком молод для руководства институтом, Ковальчук усмехнулся и сказал, что этот «лакомый кусок» был «заранее оплачен», и намекнул, что Ливанову обещали место ректора в обмен на прекращение нападок на Академию». Критика коррупции и непрозрачности в РАН со стороны правительства и братьев Ковальчуков часто справедлива. Проблема, однако, в том, что активно работающее и некоррумпированное научное сообщество (в частности, круг газеты «Троицкий вариант») часто обвиняет Ковальчуков ровно в том же – в непрозрачности получения финансирования и явном конфликте интересов при «добывании» государственных денег на проекты. Михаил Ковальчук даже жалуется послу не «несправедливость» прессы.

Собственно в противостоянии руководства РАН и братьев Ковальчуков ни одна из сторон, на наш взгляд, не является полностью здоровой силой. Вероятно, только «третья сила» ученых, выступающих за четную и справедливою экспертизу и соревновательность при получении государственного финансирования, может быть реальной опорой необходимых реформ в управлении наукой. Впрочем, уже то, что в России иногда слышна здравая позиция по поводу реформ, приводит иногда к тому, что «воюющие стороны» начинают конкурировать, в том числе, вводя более прозрачные механизмы финансирования проектов – в «Роснанотехе», в «мегагрантах» правительства, в некоторых программах РАН.

Кстати, упомянутая в депеше плавучая атомная станция уже создана в России – и это может быть рыночно-успешной технологией. Михаил Ковальчук разговаривал с послом (это был 2007 год), в принципе, по делу – рисовал светлые перспективы отечественной науки, обсуждал партнерство и пр. Единственное, что остается непонятным, — зачем ему понадобилось сливать американцам компромат на нобелевского лауреата Жореса Алферова. Видимо, тогда его надежды на власть в РАН были сильны, и он был в пылу политической борьбы.

Виталий Лейбин

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО МОСКВА 001704 SIPDIS SIPDIS STATE ДЛЯ EUR/RUS (GUHA), EUR/ACE, OES/STC (DAUGHARTY) OSTP ДЛЯ MARBURGER БЕРЛИН ДЛЯ HAGEN E.O. 12958: ДАТА СНЯТИЯ ГРИФА СЕКРЕТНОСТИ: 04/13/2017 ТЭГИ: KIPR, KNNP, KPAO, TBIO, PREL, RS ТЕМА: РОССИЙСКАЯ НАУКА: МНЕНИЕ РУКОВОДСТВА ССЫЛКА: A. МОСКВА 1676 B. МОСКВА 1241 C. МОСКВА 933 Засекречено: EST Советник Дэниель Огрейди. Причины: 1.4 (d)

1. (C) РЕЗЮМЕ: 10 апреля на официальном обеде с EST директор Курчатовского института Михаил Ковальчук высказался по широкому кругу вопросов: от предложения России по созданию плавучих атомных электростанций до борьбы за власть между Российской академией наук (РАН) и Министерством образования и науки (Минобрнаука). Ковальчук чувствовал себя непринужденно и был откровенен, рассуждал на самые разные темы – от поэзии Лермонтова до чилийских вин, и своим видом разрушал стереотип нищего и консервативного ученого постсоветского периода. Напротив, он с гордостью рассказывал о своих многочисленных обязанностях: активном руководстве финансируемых российским правительством исследований в области нанотехнологий, курировании империи из двадцати научных институтов, собранных под эгидой Курчатовского института, и руководстве российским Институтом кристаллографии.

2. (C) Перебрав свои визитные карточки, Ковальчук дал нам ту из них, в которой он значился как секретарь Совета при президенте Путина по науке и технологиям. Уроженец Санкт-Петербурга, Ковальчук является одним из ближайших советников по науке министра образования и науки Андрея Фурсенко, организуя финансирование правительственной программы в сфере нанотехнологий и общее федеральное финансирование науки. Ковальчук, энергичный в свои шестьдесят лет, является сильным игроком в борьбе за реформирование РАН. В 2005 году высказывались предположения, что он заменит Юрия Осипова на должности Президента РАН. Тем не менее, РАН не проголосовала на весенних выборах 2006 года за избрание Ковальчука академиком из членов-корреспондентов академии, и по уставу РАН он не мог стать Президентом РАН. Несмотря на эту очевидную неудачу, прочные позиции Ковальчука в Совете при Президенте по науке и должность директора Института кристаллографии и директора Курчатовского исполина гарантируют его ведущую роль в определении направлений развития российской науки. Ковальчук присутствовал на обеде в сопровождении профессора Олега Нарайкина, заместителя директора Курчатовского института и заведующего кафедрой в престижном Московском государственном техническом университете им. Баумана. КОНЕЦ РЕЗЮМЕ.

«Европа нуждается в нас»

3. (C) На вопрос о том, какие меры необходимо предпринять для привлечения молодых ученых в науку, Ковальчук высказал свое решительное несогласие с широко распространенным мнением о нехватке молодых талантов в России. Он заявил, что набрать на работу молодых ученых и удержать их на ней достаточно просто. Он сказал, что в Курчатовском институте работает более тридцати заведующих кафедрами университетов, которые постоянно отбирают и приглашают на работу лучших и наиболее ярких студентов своих университетов. Это обеспечивает приток молодых ученых. «Все, что я хочу и что мне нужно, я могу найти здесь», — заявил Ковальчук, добавив, что в Москве ресторанов больше, чем даже в Париже или в Нью-Йорке. Во времена Советского Союза заграничная поездка представлялась блестящим шансом, выпадающим один раз в жизни. Теперь, по мнению Ковальчука, его молодые ученые настолько привыкли к поездкам за рубеж и так довольны международными стандартами московской жизни, что ему приходится заставлять их участвовать в работе заграничных конференций. «Они боятся потерять места в наших лабораториях, если уедут на слишком длительный срок»

4. (C) Тем не менее, Ковальчук наладил серьезные связи между своим Институтом кристаллографии и Курчатовским институтом и их европейскими аналогами. Ковальчук отметил, что круги советских ученых-эмигрантов в европейских научных лабораториях обеспечили уже готовые связи между сотрудниками Ковальчука и европейскими исследователями. Он старательно работает над возможностью прохождения официальных стажировок в этих европейских лабораториях, особенно в Германии, с намерением расширить сотрудничество в ближайшие десятилетия. Ковальчук заметил, что европейские ученые и официальные лица выражают желание сотрудничать с его институтами, особенно в области нанотехнологий. «Соединенные Штаты далеко обогнали нас, – сказал он, имея в виду Россию и Европу. – Но если мы объединим наши усилия, то сможем обогнать вас». По мнению Ковальчука, Европа нуждается в русских, чтобы не отставать от американских ученых. Ковальчук уверен в своих оптимистических прогнозах и прогнозирует, что российско-европейское сотрудничество будет очень результативным.

5. (C) На вопрос о том, почему он обращает внимание в основном на связи с Европой, Ковальчук ответил, пожав плечами, что это больше вопрос удобства. «Два часа полета, и я уже во Франкфурте, и не чувствую себя разбитым как при длительном перелете на самолете». Кроме того, он заметил, что шенгенские визы позволяют ему пользоваться одной визой на территории большинства стран Евросоюза. Ковальчук заявил, что итальянский посол в России лично вручил ему многолетнюю и многократную шенгенскую визу. Для сравнения Ковальчук вспомнил о трудностях с получением американской визы, которые до сих пор вызывают в нем неприятные чувства. Он сказал, что после этого больше не предпринимал попыток посетить Соединенные Штаты вот уже более десяти лет. (Примечание: мы предложили ему свою помощь, если он захочет поехать в США).

Потенциальное сотрудничество

6. (С) Ковальчук дал понять, что он был бы рад расширению сотрудничества с Соединенными Штатами. Он сказал, что он разработает программу, обеспечивающую научные связи, аналогичную системе стажировок, созданной им в европейских институтах для ученых из Курчатовского института, заметив, что в американских лабораториях также работает большое число эмигрантов из России. Ковальчук сказал, что рассматривает сотрудничество в сфере ядерных исследований как одну из самых многообещающих сфер деятельности. Россия и США могут объединить свои усилия и продвинуться дальше, чем это им удавалось сделать по отдельности. Он заявил, что Глобальное партнерство в ядерной энергетике является одной из инициатив по совершенствованию ядерных технологий, но должны быть и другие. Например, Россия и США должны сотрудничать в области создания плавучих ядерных электростанций, предлагаемых Росатомом. Такие электростанции идеально подходят для некоторых стран мира, так как в случае дестабилизации политических режимов они могут быть перемещены в другое место. Поэтому они смогут принести значительную выгоду и России, и США. Ковальчук сказал, что, насколько он это с сожалением видит, США не заинтересованы в сотрудничестве с Россией в деле создания плавучих ядерных электростанций. Мы возразили, завив, что все еще находимся в процессе изучения этой российской инициативы. Мы отметили, что решение по данному вопросу еще не принято.

Политика в науке

7. (C) Ковальчук сказал, что, по его мнению, в сфере науки должны проводиться реформы, которые уже запаздывают. Он упомянул о своих личных связях с РАН, членом которой является его тесть. Указав на лауреата Нобелевской премии Жореса Алферова, Ковальчук заявил, что многие академики старшего возраста участвуют в бизнесе, недолжным образом используя собственность Академии. Например, Алферов позаботился о том, чтобы его сын управлял ресторанами и столовыми в помещениях Академии в Санкт-Петербурге. Не желая отказываться от этих сомнительных источников дохода, чиновники РАН скрываются за щитом честности и благородства науки при ведении борьбы с Минобрнауки, утверждает Ковальчук. Ковальчук полностью согласен с тем, что несколько лет назад сказал ему вице-президент РАН. Академики, по словам вице-президента, поняли, что если они будут молчать и не протестовать против правительственных реформ, то у них не останется ничего. Однако подняв большой шум, они не только сохранили большую часть имевшегося у них имущества, но и смогли добиться больших уступок от правительства в обмен на свое признание некоторых требований. Бывший заместитель министра Дмитрий Ливанов, который возглавлял в Минобрнауки борьбу с руководством РАН, недавно покинул свой пост в министерстве и стал ректором Института стали и сплавов. Когда мы заметили, что Ливанов слишком молод для руководства институтом, Ковальчук усмехнулся и сказал, что этот «лакомый кусок» был «заранее оплачен», и намекнул, что Ливанову обещали место ректора в обмен на прекращение нападок на Академию.

8. (C) Ливанов играл большую роль в продвижении спорного проекта устава, приписываемого Минобрнауки, который должен был радикально реструктурировать управление Академией. На мартовском заседании Академия отвергла версию устава Минобрнауки и одобрила свою собственную, не содержащую ничего из реформ, предложенных Наблюдательным советом. В СМИ распространялись слухи о том, что в случае принятия проекта Минобрнауки Ковальчук стал бы президентом новой РАН. Ковальчук с видимым раздражением осудил отношение к нему прессы, и с удовлетворением заявил, что устав РАН уже был раскритикован различными министерствами, которые информировали РАН о том, что многие положения нового устава противоречат российским законам. Российское законодательство также требует, чтобы новый устав был утвержден в Минобрнауки до первого июня. Если министр Фурсенко не утвердит устав, все федеральное финансирование науки прекратится. Ковальчук сказал, что РАН будет вынуждена пойти на компромисс, как это случилось с Российской академией образования, в устав которой было включено положение о Наблюдательном совете

9. (C) Ковальчук отметил, что реформа в науке должна осуществляться в обе стороны. Ковальчук осудил коррупцию при распределении бюджетных денег. Он сказал, что в начале девяностых годов ученый мог обратиться в правительство за крупным грантом. Чиновник министерства предлагал для реализации проекта одну десятую часть запрашиваемой суммы. И ученый, и чиновник понимали, что на одну десятую ничего сделать нельзя, но какие-то деньги шли в науку, какие-то брал себе чиновник, и реальная наука не развивалась. Фурсенко, сказал Ковальчук, понял суть этой проблемы при своем назначении на должность, и постепенно начал удалять бесполезных чиновников низшего и среднего звена в Минобрнауке. По словам Ковальчука, этот процесс уже «близок к завершению».

Дальше и выше

10. (С) КОММЕНТАРИЙ: На лице Ковальчука замерцало злорадство, когда он заговорил о затруднительном положении, в которое попало руководство РАН. В отличие от многих вице-президентов РАН, Ковальчук создает впечатление динамичного, дальновидного и прагматичного человека. В то время как РАН раздирают междоусобные распри, Ковальчук спокойно и эффективно превращает Курчатовский институт в фактическую империю российских нанотехнологий. Он содействовал организации стабильных потоков молодых ученых между европейскими лабораториями и Москвой. Ковальчук сумел остаться над схваткой, несмотря на то, что он несколько огорчен отношением к себе со стороны прессы — на наш взгляд, она совсем не отзывалась о нем резко. Это положительно скажется на нем в случае создания Наблюдательного совета, что, по мнению многих, должно произойти позже этой весной. Ковальчук, вероятно, будет естественным выбором на должность главы Совета, что даст ему возможность заказать себе еще одну впечатляющую визитную карточку.

БЕРНС

Источник: Русский репортер.

Russian translation: Русский репортер.

Classified By: EST Counselor Daniel O’Grady. Reasons: 1.4 (d)

1. (C) SUMMARY: In a luncheon meeting with EST April 10, Kurchatov Institute Director Mikhail Koval’chuk weighed in on issues ranging from Russia’s proposed floating nuclear power stations to the power struggles between the Russian Academy of Sciences (RAS) and the Ministry of Education and Science (MES). Expansive and relaxed, making references from Lermontov to Chilean wine, Koval’chuk defied the stereotype of an ossified, impoverished post-Soviet scientist. Instead, he proudly cited his many roles: energetically spearheading the GOR-funded research into nanotechnology, overseeing an empire of 20 scientific institutes under the umbrella of the Kurchatov Institute, as well as heading the Russian Institute of Crystallography.

2. (C) Flipping through his business cards, Koval’chuk passed us one with his title as the Secretary of President Putin’s Council on Science and Technology. A native of St. Petersburg, Koval’chuk is one of Education and Science Minister Andrey Fursenko’s closest science advisors, providing input on the GOR nanotechnology program and overall federal funding for science. Koval’chuk, an energetic 60, has also been a power player within the struggle to reform the RAS. In 2005, some speculated that he would replace RAS President Yury Osipov. However, RAS did not vote to elevate Koval’chuk from a Corresponding Member to a Full Member during the spring 2006 elections, and thus the RAS charter prevented Koval’chuk from being made the RAS President. Despite this apparent setback, Koval’chuk’s high-visibility positions on the President’s Science Council and as Director of the Institute of Crystallography and the Kurchatov behemoth guarantee his continuing role in shaping the direction of Russian science. Koval’chuk was joined at the lunch by Dr. Oleg Naraykin, Deputy Director of the Kurchatov Institute and a chair at the prestigious Bauman Technical University in Moscow. END SUMMARY.

«Europe Needs Us»

3. (C) When asked what measures should be taken to attract more young researchers to science, Koval’chuk largely dismissed the much-lamented dearth of young talent in Russia. Recruiting and retaining young scientists has been simple, he asserted. He said the Kurchatov Institute has more than 30 university chairs on its staff, who continually identify and recruit the best and brightest from their universities. This has ensured an influx of young researchers. Once hired, they are likely to stay on. «Everything I want, everything I need, I can find here,» Koval’chuk stated, adding that Moscow even has more restaurants than Paris or New York. In Soviet times, foreign travel presented a glamorous, once-in-a-lifetime opportunity. Now, he said, his young scientists are so blas about international travel and so content with their cosmopolitan living standards in Moscow that he struggles to get them to attend conferences abroad. «They are afraid they might lose their place in our labs if they are gone too long.»

4. (C) Nevertheless, Koval’chuk has built strong ties between his own Institute of Crystallography and the Kurchatov Institute and their European counterparts. The ranks of Soviet emigre scientists throughout European labs have provided ready-made links between Koval’chuk’s staff and European researchers, he noted. He has worked assiduously to provide quasi-internships in these labs, particularly in Germany, with an eye towards increased cooperation in the coming decades. Koval’chuk remarked that European scientists and officials clamor to collaborate with his institutes, particularly regarding nanotechnology research. «The U.S. is far ahead of us separately,» he said, referring to Russia and Europe. «But when we combine, we can overtake you.» In Koval’chuk’s view, the Europeans «need» the Russians to keep up with American scientists. Confident in his optimistic assessment, Koval’chuk predicted great results from the Russian-European relationship.

5. (C) When asked why he focused his ties so intensely on Europe, Koval’chuk said with a shrug that it is largely a matter of convenience. «Two hours, and I’m in Frankfurt, and no jet lag,» he stated. Additionally, he noted, the Schengen visa regime allows him to use the same visa throughout most of the European Union. Koval’chuk claimed that the Italian Ambassador to Russia had personally secured and delivered to him a multi-year, multi-entry Schengen visa. In contrast, Koval’chuk recounted the «hassles» he had encountered in obtaining an American visa, still smarting from the experience. He said he had not bothered to visit the United States in more than ten years. (NOTE: We offered our assistance should he change his mind about U.S. travel. END NOTE.)

Potential Cooperation

6. (C) Koval’chuk indicated he would welcome increased cooperation with the United States. He said he would embrace a program that provided scientific connections similar to the internship system he has built for Kurchatov researchers in European institutes, noting that American labs also boast large numbers of Russian emigres. Koval’chuk said he views nuclear cooperation as a particularly promising sphere. Russia and the U.S. could combine their talents and go farther than they ever could on their own, he said. The Global Nuclear Energy Partnership is one appropriate initiative for improving nuclear technology, Koval’chuk said, but there should be others. For example, he said, Russia and the U.S. should collaborate on the concept of floating nuclear power plants, which Rosatom has put forward. Such plants are ideal for certain regions of the world, he argued, because in the event of regime instability, the plants could be removed. Therefore, they would accord both Russia and the U.S. significant leverage. Koval’chuk said that his unfortunate impression is that the United States has decided it has no interest in working jointly with Russia on building floating nuclear power plants. We demurred. We are still in the process of learning more about this Russian initiative, we noted, and no decisions have been made.

The Politics of Science

7. (C) Koval’chuk said he believes science reform is both appropriate and overdue and noted his own personal ties to the RAS, of which his father-in-law is a member. Singling out Nobel Laureate Zhores Alferov, Koval’chuk claimed that many of the older Academicians have entered into business relationships that improperly use Academy property. Alferov, for instance, has ensured that his son operates restaurants and dining facilities on Academy property in St. Petersburg. Reluctant to lose these questionable sources of income, RAS officials have hid behind the shield of science’s purity and nobility in fighting off the MES, Koval’chuk contended. He Koval’chuk shared the comment a RAS Vice President made to him a few years ago. Academicians, the VP claimed, had figured out that by saying nothing to protest government reforms, they would get nothing. By raising a huge outcry, however, they not only protected much of what they have, but could squeeze out concessions from the government in exchange for acquiescing to a few points. Former Deputy Minister Dmitriy Livanov, who championed the MES onslaught against RAS management, recently departed his post at the Ministry to become the Rector of the Institute for Metals and Special Alloys. When we observed that Livanov is young to head an institute, Koval’chuk said with a chuckle that this plum post had been «pre-paid» and insinuated that Livanov had been promised the Rectorship, as a quid pro quo for his vigorous attacks on the Academy.

8. (C) Livanov was instrumental in the dissemination of a controversial draft charter, credited to the MES, that would drastically restructure the Academy’s management. During its March meetings, the Academy rejected the MES version and approved its own, one that made no mention of reforms such as the proposed Supervisory Council. Media commentaries speculated that once the MES version of the charter was in place, Koval’chuk would be installed as the quasi-RAS President. Koval’chuk, with visible irritation, criticized his treatment by the press, brightening when he observed that the RAS charter has already been combed over by various Ministries, which have in turn informed the RAS of all the instances where the new charter does not comply with Russian law. Russian law also requires that the new charter be approved by the MES before June 1. Should Minister Fursenko not approve a charter, all federal funding for science will halt. Koval’chuk said that the RAS would be forced to compromise, much as the Russian Academy of Education recently did by enacting a charter that included a provision for a Supervisory Council.

9. (C) Yet science reform should run both ways, Koval’chuk noted. Koval’chuk decried the corruption that is endemic in the budgetary process. In the early 1990s, he said, a scientist would approach the government and ask for a large scale grant. A Ministry official would offer one-tenth to carry out the project. Both the scientist and the official understood that the one-tenth funding would accomplish nothing, but some funds went to the scientist, some were pocketed by the official, and no real science was accomplished. Fursenko, Koval’chuk said, recognized the problem when he took office and has been slowly pruning the deadwood from the lower and middle ranks of the MES, a process Koval’chuk deemed «nearly complete.»

Onward and Upward

10. (C) COMMENT: Koval’chuk displayed a glimmer of schadenfreude at the quandary now engulfing the RAS leadership. Unlike many of the RAS Vice Presidents, Koval’chuk appears dynamic, forward-thinking and pragmatic. While the RAS has been consumed with internal strife, Koval’chuk has quietly and effectively expanded the Kurchatov Institute into a virtual empire of Russian nanotechnology. He has encouraged a steady stream of young researchers between European labs and Moscow. Koval’chuk, though slightly bitter about his recent treatment in the press — none of which seemed particularly vitriolic to us — has also managed to remain above the fray. This will serve him well should the Supervisory Council be created, as many predict will happen later this spring. Koval’chuk is arguably a natural choice to head the Council, which would provide him with yet another impressive business card to hand out. BURNS

Source: Wikileaks.

Фотография: iStockPhoto, Н. Подорванюк

«Газета.Ru» узнала подробности того, откуда российские ученые будут получать средства на свои исследования: о Российском научном фонде, создание которого одобрила Госдума, и о старте федеральных целевых программ, при оформлении заявок на которые теперь, как обещает Минобрнауки, будет меньше бюрократической волокиты.

Законопроект о Российском научном фонде был принят в минувшую пятницу Государственной думой в третьем чтении практически без обсуждения. «За» было подано 292 голоса. Ответ на вопрос о том, заменит ли новая организация ведущие научные фонды России — Российский фонд фундаментальных исследований (РФФИ) и Российский гуманитарный научный фонд (РГНФ), — пока до конца неясен, но, по всей видимости, он отрицательный. Еще до рассмотрения законопроекта в Госдуме во втором и третьем чтениях источник из Минобрнауки заявил корреспонденту «Газеты.Ru», что, по его информации, это будет новый отдельный фонд.

Согласно официальным документам, фонд создается «для повышения эффективности использования бюджетных средств, выделяемых на финансирование научных разработок».

Предполагается, что он будет образован для поддержки фундаментальных и поисковых исследований, развития научных коллективов, занимающих лидирующие позиции в определенной области науки. В законопроекте определены органы управления фонда: попечительский совет из 15 человек, правление и генеральный директор. Председатель, генеральный директор и члены попечительского совета будут назначаться президентом РФ на срок не более пяти лет. По итогам каждого года фонд будет предоставлять отчет о своей работе президенту и правительству РФ.

Поскольку руководящие органы будут назначаться непосредственно главой государства, то можно предположить, что к фонду будут иметь отношение представители совета по науке при президенте, обновленный состав которого был представлен в минувшую пятницу.

В состав этого совета входят, к примеру, президент РАН Владимир Фортов, бывший министр образования и науки Андрей Фурсенко, глава Курчатовского института Михаил Ковальчук, ректор МГУ Виктор Садовничий, ректор СПбГУ Николай Кропачев и другие деятели науки и образования.

Эксперты, к которым «Газета.Ru» обратилась за комментариями, сошлись во мнении о том, что проект закона о Российском научном фонде не содержит никаких серьезных изменений по сравнению с первой версией закона — о ней «Газета.Ru» подробно рассказывала.

«В данный момент, когда есть только текст закона о фонде, большинство комментариев — это лишь educated guess (обоснованное предположение), — считает доктор физико-математических наук Сергей Попов из Государственного астрономического института имени П.К. Штернберга МГУ, член редколлегии газеты научного сообщества «Троицкий Вариант — Наука». — На основе закона можно организовать работу фонда и плохо, и хорошо.

К сожалению, последние несколько месяцев все были в основном заняты дискуссией вокруг РАН и ФАНО, поэтому публичных диК сожалению, последние несколько месяцев все были в основном заняты дискуссией вокруг РАН и ФАНО, поэтому публичных дискуссий вокруг создаваемого фонда было немного.скуссий вокруг создаваемого фонда было немного.

Можно ожидать (и это, разумеется, также лишь educated guess), что фонд будет в большей степени ориентирован на разработки в интересах прикладных наук, а также, что основными бенефициарами будут Курчатовский центр и другие организации, имеющие мощных лоббистов на самом верху. Я полагаю, что основные тематики финансируемых фондом исследований будут выбраны в соответствии с их интересами. Автоматически это означает, что члены попечительского совета и правления, а также гендиректор фонда будут в большой степени представлять их интересы.

Вообще, ясность появится, когда будут названы основные персоналии».

В качестве возможных жертвователей называются Внешэкономбанк, «Роснано», Российская венчурная компания, а также крупнейшие компании с государственным участием, имеющие программы инновационного развития. По словам экспертов, в РНФ могут пойти средства, перераспределяемые из федеральных целевых программ (ФЦП), также фонду может быть передано финансирование программы мегагрантов.

Что касается cтарта новых федеральных целевых программ, то о них на минувшей неделе во время круглого стола, посвященного обсуждению моделей организации науки в России, рассказывал директор Департамента развития приоритетных направлений науки и технологий Минобрнауки Сергей Салихов. Он сообщил, что прием заявок на конкурс в рамках программы «Тысяча лабораторий» (в ходе ее планируется создать по всей России около тысячи лабораторий с трехлетним финансированием размером до 5 млн руб. в год) начнется в середине ноября. Данная программа будет реализована в рамках ФЦП «Кадры» 2014–2020 годов. Старт другой ФЦП, ориентированной на прикладные исследования — ФЦП «Исследования и разработки», — будет дан в начале декабря.

На уточняющий вопрос, будут ли для оформления заявки на конкурс по-прежнему требоваться многостраничные (от 20 до 300) заявки, Сергей Салихов ответил отрицательно.

По его словам, все заявки будут состоять преимущественно из описания научных исследований, а от организации потребуется всего лишь одна печать и одна подпись — как гарантия того, что организация обеспечит условия для работы научным сотрудникам, если их заявка войдет в число победителей.

Источник: Газета.ru

Фото: sciencemag.org

Как бы сделать так, чтобы российская наука служила обществу и процветанию страны в целом и вообще была одной из ведущих в мире — этот вопрос волнует не только ученых и обеспокоенную общественность, он и людей государственных сильно волнует. Причем не только в формате «каким комплексом зданий не должна управлять РАН», но и в смысле менее практическом в близкой перспективе. По крайней мере, должен волновать, ибо в противном случае Россия может в обозримом будущем оказаться на обочине мировой экономики и превратиться в нормальное государство третьего мира. Более того, многие всерьез уверены, что это если не произошло уже, то произойдет в самое ближайшее время.

Накануне в Петербурге на «круглом столе» в рамках Международного кинофестиваля научно-популярных и просветительских фильмов «Мир знаний» видные государственные люди обсуждали проблему просвещения. В том плане, что результаты современных научных представлений об окружающем мире нужно доносить до широких народных масс. Компания была представительной: спикер Совета Федерации Валентина Матвиенко, президент Российской академии наук Владимир Фортов, директор «Курчатовского института» Михаил Ковальчук, помощник Владимира Путина Андрей Фурсенко.

Валентина Матвиенко

Говорили много правильных и нужных слов. «Давайте посмотрим на наши отечественные средства массовой информации – и печатные, и электронные. Они буквально забиты псевдонаучными, оккультными, астрологическими, а то и откровенно шарлатанскими передачами. Такое впечатление, что эти темные, антинаучные силы хорошо организованы, сплочены, имеют свою достаточно широкую социальную базу», — заявила, к примеру, Валентина Матвиенко. По ее мысли, «противодействовать этому только законами или административными мерами невозможно, необходима просветительская работа с привлечением авторитетных ученых».

«Я поддерживаю планируемое Правительством России создание и трансляцию на общероссийских телевизионных и радиовещательных каналах тематических просветительских передач. В том числе программ, ориентированных на детскую и подростковую аудитории. Почему нет телеканала Академии наук — рупора для наших выдающихся ученых? Давайте подумаем вместе». Предложила Матвиенко, ни много, ни мало, создать «ассоциацию просветительских институтов», в которую «должны войти научные институты, НКО, все организации, которые могут заниматься просвещением в нашей стране». «Это не просто «хотелки», так как образованность общества определяет экономическое развитие государства», — уверена она.

Владимир Фортов

Ей вторили и остальные авторитетные участники заседания. Например, Владимир Фортов также считает, что Академия наук должна «радикально изменить работу со средствами массовой информации».

Тут же последовали и первые решения: в рамках «круглого стола» было принято обращение культурной, научной и образовательной общественности к Владимиру Путину о необходимости усиления и укрепления просветительской деятельности в нашей стране. И первый шаг в просветительстве: предлагается на базе РАН, Курчатовского института, РИА Новости и ИТАР-ТАСС создать информационное бюро «Российская наука» («ИБРоН»).

Если откинуть всяческие корпоративные соображения (несомненно, только ТАСС, РИА и «Курчатник» должны просвещением, читай освоением госсредств заниматься), то остается лишь порадоваться тому, что дело наконец грозит дойти до дела. Псевдонаука или откровенно лженаучная липа и впрямь в массовом сознании представлена довольно широко. И ситуация никак лучше не становится.

Скорее наоборот: псевдоисторические бредни сатирика Задорнова вполне транслировали на федеральных телеканалах, а под откровенную мистическую ересь (не только в художественном, а как бы в научно-популярном формате) так и вовсе был канал целый придуман — «Первый мистический».

Другое дело, что и сами государевы люди с тем, что научно, а что не очень, далеко не всегда ознакомлены. Бывший спикер Государственной думы Борис Грызлов некогда активно продвигал «достижения» «академика» Виктора Петрика. И это только самый известный случай. Власть предержащие — они ведь не ученые, и точно так же, как и все остальные, попадаются на удочку к шарлатанам.

Согласно опросу ВЦИОМ от 2011 года, который обеспокоенные ситуацией люди любят цитировать (на упомянутом «круглом столе» его вновь цитировал Фортов), 32 процента россиян согласны с утверждением, что Солнце вращается вокруг Земли, а больше половины считают, что вся радиоактивность — дело рук человека. Понятно, что опрос такого рода — штука ненадежная, а в школе многие граждане учились давно и все основательно забыли, но все-таки тут нельзя не согласиться — просветительские программы нашему населению не помешали бы.

Однако помимо вопроса «надо ли» имеется еще и вопрос «а как именно делать». И вот тут люди государственные почему-то предлагают средства, в эффективности которых есть определенные сомнения. Идея с «телеканалом про науку» или с «отдельным проектом про науку» — хороша только при комплексном подходе. Сам по себе профильный телеканал точно не является решением никаких проблем — те, кому не было интересно, и не будут его смотреть. Будет такое специальное «гетто для науки», как делали уже некогда «гетто для культуры» на одноименном телеканале. Дескать, вот у нас ТВ, а вот на нем культура. «Культурнее» россияне, кажется, не стали.

К тому же «Культура» — далеко не единственный пример такого рода «телецентризма» российских властей, когда масштабную, серьезную проблему предлагается «лечить» созданием медиа-канала по просвещению масс. У нас имеются каналы про духовность («СПАС») и патриотизм («Звезда»), телеканал «Закон-ТВ» и отдельное информагентство о работе судебной системы «РАПСИ». А Дмитрий Медведев, в бытность свою президентом, еще и озвучивал планы по созданию круглосуточного «аграрного канала».

В момент, когда в столице и других городах России проходили массовые митинги протеста против фальсификаций на думских выборах, в России появилось еще и «общественное телевидение». Ну опять-таки — по задумке — гетто для свободы слова. Все они — ОТР, «Закон» и прочие проекты — в лучшем случае стали нишевыми каналами, в худшем — просто провалились.

К тому же чиновники, запуская такого рода проекты, не рассчитывают на реальный эффект. Мероприятия проведены, отчет по трате средств получен, зачем еще встало дело? Все, галочка поставлена, «мы боремся за что-то хорошее, вот и канал у нас есть».

Имеются и серьезные проблемы в плане взаимного недоверия академических ученых, медиа и общественности. Научная журналистика слаба — факт, но ведь и ученые далеко не всегда спешат поделиться своими достижениями с публикой. И почти никогда не в состоянии объяснить их профанам. Одно дело сказать «надо радикально изменить работу со средствами массовой информации», и совсем другое — действительно ее изменить.

Виктор Петрик

Это тоже целая «наука» — как выстраивать коммуникацию и, главное, зачем это ученым. Не всякому захочется выглядеть клоуном в телевизоре или читать/смотреть/слушать, как малограмотные журналисты перевирают то, чему он посвятил жизнь. Не всякому захочется потакать, подобно лжеакадемику Петрику, вкусам публики и предавать «научное священнодействие».

Простецов могут и не допустить в храм науки рядовые жрецы, чтобы не превратить его в торговый дом и самим не превратиться в интернет-мем «российские ученые доказали». Меж тем, придется делать — в той или иной степени — именно это. Иначе все разговоры про «просвещение» будут хорошей, доброй, важной, но именно что «хотелкой» российских властей. И вне зависимости от реальных успехов российской науки треть населения так и будет верить, что Земля — центр Вселенной.

Михаил Захаров

Источник: ПОЛИТ.РУ.

Владимир Путин провёл заседание Совета по науке и образованию. Это первое заседание Совета в обновлённом составе.

Обсуждались меры совершенствования научной деятельности, в частности вопросы повышения эффективности грантовой системы поддержки научных проектов, бюджетного финансирования исследований и разработок в рамках государственного задания, использования фондов целевого капитала, а также законодательное обеспечение новых механизмов финансирования науки.

* * *

В.ПУТИН: Добрый день, уважаемые коллеги!

Сегодня мы проводим первое заседание Совета по науке и образованию в обновлённом составе. Он действительно обновлённый, процентов, наверное, на 60. Очень рассчитываю, что мы сможем серьёзно обновить и содержание нашей работы. Совет должен стать площадкой для открытого диалога с научным сообществом, для выработки конкретных рекомендаций по основным направлениям государственной политики. Именно уровень развития науки, технологий, образования, качество человеческого капитала, в широком смысле этого слова, и определяют лидерство в современном мире.

Наша с вами общая задача – в том, чтобы последовательно, используя лучший отечественный и мировой опыт, сформировать в России научно-образовательную среду, отвечающую требованиям сегодняшнего дня, стратегическим приоритетам развития Российской Федерации. На решении этих вопросов и должен сконцентрироваться Совет, опираясь на компетентное мнение научно-образовательного сообщества страны, учитывая все конструктивные и реализуемые в наших условиях идеи.

Сегодня в рамках повестки речь пойдёт о таком значимом вопросе, как финансовая поддержка отечественной науки. Более эффективными и результативными должны стать инструменты, используемые на этом направлении. Они должны повысить отдачу от инвестиций в науку.

За последние десять лет объём расходов федерального бюджета на науку, я хочу подчеркнуть, именно на гражданскую науку, увеличился на порядок. Но мы привыкли считать, и часто говорим об этом, и иногда говорим, в общем-то, справедливо, что средств на науку не хватает. Вместе с тем хотел бы обратить ваше внимание на сухие цифры. Они такие. В 2002 году мы направляли на науку 31 миллиард рублей, а в 2012-м – 328 миллиардов рублей. Всё-таки разница существенная.

За последние 5 лет средняя заработная плата в государственном секторе исследований и разработок выросла почти втрое: с 9700 рублей в 2006 году до 27 869 рублей в 2011 году. Это на 21 процент выше средней заработной платы по экономике. Конечно, может быть, и это не весть что, но всё-таки тенденция очевидна, и положительная.

По абсолютным объёмам государственного финансирования исследований и разработок Россия вошла в число ведущих стран мира. По паритету покупательной способности, по ППС именно, у нас 22 миллиарда долларов. Если сравнивать со странами ОЭСР, то мы, конечно, значительно уступаем Соединённым Штатам (157 миллиардов), Японии (33 миллиарда) и Германии (29 миллиардов), но опережаем такие страны, как Франция, Великобритания, Италия. Там, соответственно, 19, 14 и 11 миллиардов долларов по паритету покупательной способности.

Ряд наших научных институтов, исследовательских команд работают на самом высоком, что называется, передовом глобальном уровне, пользуются заслуженным авторитетом в мировом сообществе. Даёт первые результаты и программа привлечения ведущих учёных в российские университеты и лаборатории. Сегодня в России реализуется более 70 исследовательских проектов с участием как зарубежных специалистов, так и наших соотечественников, которые возвращаются работать в Россию. Я уже говорил несколько раз, в том числе и публично, в новом Федеральном университете был, который мы открыли, вы знаете программу грантовой поддержки исследователей, ведущих исследователей с мировым именем, которым предоставляются лаборатория, жильё, заработная плата приличная. Конкурс провели: 10 человек на место. Из Соединённых Штатов, из Европы, из Японии, Южной Кореи. Это уже, в общем, мне кажется, мы в правильном направлении действуем. Нам, конечно, этого недостаточно, нам нужно больше, нам нужна устойчивая тенденция, новое качество работы всего научно-исследовательского комплекса страны.

Доля российских авторов в международных научных публикациях, число ссылок на наши научные работы в мире, к сожалению, продолжает снижаться. Остаётся невысокой патентная активность. Вполне обоснованно звучит вопрос, почему рост бюджетных расходов на науку пока не даёт нужной отдачи в виде патентов, новых технологий и инноваций. В то же время в научном сообществе бытует мнение, что средства, которые государство выделяет, – это только бюджет выживания, а не развития. В отдельных сегментах науки это так, но уже всё-таки не везде, надо объективно сказать.

Считаю, что интересы дела требуют максимальной чёткости и ясности в вопросах государственной поддержки науки. Нам нужна понятная логика, ориентированная на результат, на повышение эффективности бюджетных ассигнований на науку. Нам необходимо скорректировать бюджетные инструменты, сделать их назначение и использование более адресным, выработать дифференцированный подход к поддержке и финансированию различных стадий исследовательского цикла, установить понятную и прозрачную связь между научными результатами и вознаграждением учёных. И в то же время дать возможности для творческого роста и профессиональной самореализации молодых исследователей, обеспечить им достойный уровень жизни.

И конечно, необходимо стимулировать переход на принцип многоканального финансирования научных исследований, привлекать средства не только государственного бюджета, но и внебюджетных источников, бизнеса, частных компаний. Многие из присутствующих здесь знают, как в ведущих странах такие потоки распределяются. В Японии, например, только 23 процента бюджетных средств направляется на науку, а у нас – почти 75 процентов.
Естественно, все эти новые подходы нужно внедрять постепенно, без радикальной ломки действующих инструментов и институтов, понимая, что, как я только что сказал, главным финансовым ресурсом, источником для сектора исследований и разработок в России по-прежнему остаётся именно бюджет.

В этой связи несколько предложений. Первое. Должен серьёзно измениться базовый инструмент поддержки науки, так называемые «государственные задания».

Сегодня примерно три четверти средств и даже больше, я уже об этом сказал, выделяемых по этой линии, идут на выплату заработных плат, оплату коммунальных услуг и на текущий ремонт, то есть на текущие расходы. Соответственно, ресурсов для полноценных научных исследований, закупок оборудования и материалов, развития инфраструктуры оказывается явно недостаточно.

Считаю необходимым при формировании госзадания отделить задачи по содержанию и развитию научной инфраструктуры от непосредственно самой научной деятельности. При этом важно выйти на ритмичный 5–10-летний цикл обновления материально-технической базы научных и образовательных учреждений.

Далее. Сложившаяся практика госзаданий фактически ориентирована на освоение средств, полученных из государственного бюджета, уводит на второй план результативность научных исследований и изысканий, не создаёт стимулов для развития необходимой конкуренции в научной среде. Одним из возможных решений может стать переход на систему постоянных и срочных контрактов в рамках государственных заданий.

На постоянные контракты могут быть привлечены ведущие учёные, исследователи, которые добиваются высоких результатов в научной работе, а для остальных коллег, сотрудников должна быть предусмотрена система срочных контрактов для работы в сильных научных группах в рамках конкретной темы или проекта. При этом финансирование организаций, имеющих устойчивую мировую репутацию, необходимо вести на постоянной основе. Например, в рамках их среднесрочных программ развития.

Второе. Новое качество должна получить современная грантовая модель финансирования науки. Это действительно уже показавший себя не только за рубежом, но и у нас эффективный инструмент.

Вместе с тем существующие форматы краткосрочных грантов у нас, в России, не позволяют полноценно поддерживать все проекты. По сути, средства гранта являются лишь добавкой к базовому окладу исследователей и аспирантов. На них можно принять участие в научной конференции, закупить кое-какое оборудование, но осуществить крупный проект от начала и до конца, достичь значимых научных результатов практически невозможно.

Вы знаете о принятом решении существенно увеличить ресурсное наполнение государственных научных фондов. На эти цели к 2018 году планируется выделять до 25 миллиардов рублей ежегодно.

Хочу сказать, что мы этот вопрос с Минфином в своё время прорабатывали, и здесь не должно быть никаких спекуляций по поводу того, что слишком большие средства у нас выделяются и у нас от этого бюджет развалится. Ничего там не развалится. Вопрос предварительно проработан. Не проработан, правда, вопрос, в какой организационно-правовой форме дальше использовать эти средства, но это предмет отдельных дискуссий в рамках Правительства или между Правительством и Администрацией. В принципе, можно подумать и о том, чтобы создать какие-то дополнительные структуры, которые занимались бы грантовой поддержкой. Тем более, повторю, что они достаточно эффективно себя показали.

Чтобы эти средства получили максимальную отдачу, необходимо модернизировать грантовую политику (только что об этом сказал), ориентировать её на поддержку среднесрочных научных исследований и крупных проектов полного цикла на тех направлениях, которые способны дать результаты мирового уровня.

Также считаю важным перевести на грантовое финансирование поисковые исследования федеральных целевых программ. В этой связи предлагаю обсудить вопрос создания новых специализированных фондов поддержки науки и научно-образовательной деятельности.

Третье. Мировая практика показывает, что большая часть прикладных исследований и проектов реализуется с привлечением внебюджетных средств. Я сейчас только приводил пример с Японией. Однако для многих российских организаций эти возможности сильно ограничены. Особенно если исследования носят некоммерческий, фундаментальный характер.

Эффективной формой привлечения частных средств в сферу науки и образования являются фонды целевого капитала. Соответствующий закон у нас уже принят, действует. В настоящее время работают 70 фондов целевого капитала с общим объёмом 4 миллиарда рублей.

Конечно, этого недостаточно, мы понимаем, что этого ещё очень мало, чтобы говорить о серьёзном частном финансировании научных исследований. И тем, конечно, важнее роль государства в стимулировании создания и развития таких фондов.

Предлагаю сегодня все эти вопросы обсудить, поговорить на все эти темы, с тем чтобы двигаться дальше. Большое спасибо за внимание.

Слово для доклада Дынкину Александру Александровичу, академику-секретарю. Пожалуйста.

А.ДЫНКИН: Уважаемый Владимир Владимирович!

Уважаемые члены Совета! Уважаемые участники совещания!

Эта идея – вырабатывать рекомендации для научной политики на высшем политическом уровне и в диалоге с учёными – абсолютно правильная и очень долгожданная. У нас есть экономическая политика, есть бюджетная, есть промышленная, другие политики. Научной политике с этой точки зрения пока не везло. И могу сказать, что в научном сообществе существуют большие ожидания по поводу нашей работы.

Отмечу, что принимать стратегические решения в науке не так просто. Возьмём такой простой, но принципиальный вопрос: данные о научном бюджете. В соответствии с программной логикой федерального бюджета несколько лет тому назад из него исчезла статья 06 «Наука», правда, осталась статья 07 «Образование». Более того, в текущем году в бюджете нет статьи «Фундаментальные исследования в вузах». Есть свидетельства о том, что по статьям исследования и разработок у нас часто ведутся разработки методик, выполняются рутинные технологические операции.

Поэтому если бы Министерство финансов в справочном порядке приводило такую интегральную статистику ассигнований на науку, желательно с разбивкой по крупным получателям бюджетных средств, это, конечно, многое бы проясняло.

Далее. Сложившаяся практика показывает, что время от поступления средств победителям конкурсов до предоставления отчётов по гранту или программе в лучшем случае два-три месяца, а по идее это должен был бы быть год.

Могу сказать, Владимир Владимирович, что сегодня, 29 октября, ещё не поступили средства по президентским грантам 2012 года для молодых учёных, а в ноябре им надо сдавать отчёт.

Есть и структурные проблемы. Скажем, сокращение числа организаций отраслевой науки не компенсируется ростом исследований в корпоративном секторе. Есть разрывы между стадиями научного цикла. И повсюду, это слышно, ощущается дефицит заделов фундаментальных исследований, в том числе и в оборонно-промышленном комплексе.

Тем не менее очевидно, что кризис финансирования 90-х годов позади. Вы привели убедительные цифры. Я скажу, что по доле бюджетных расходов ВВП мы опережаем средний уровень по ЕС и находимся сегодня на уровне США. Я считаю, что это очень неплохой результат. То есть, другими словами, с точки зрения наукоёмкости произошёл прорыв. Теперь задача – повысить наукоотдачу, то есть эффективность этих ресурсов.

Очевидно, что вместе с бюджетными деньгами должны идти стимулы к реформе в науке, но, конечно, её надо вести с учётом того, что это тонкая сфера, что в ней важна сбалансированность между стадиями цикла, важно не допускать одноканального финансирования. И я рад, что Вы подчеркнули эту мысль.

Бюджетные инструменты должны не только обеспечивать приличную зарплату, но и стимулировать профессиональный рост, то есть должна быть видна карьерная лестница в науке. Важно повысить связь финансирования с результатами. Скажем, мой институт в последние пять лет занимает приличные места в топ-листе мирового рейтинга, но сотрудники получают только моральное удовлетворение от этого.

Если мы видим перспективы нашей науки как глобально конкурентоспособной, хотим её сделать инструментом «мягкой» силы, я считаю, что нужна опора на талантливых молодых людей. Я убеждён в том, что молодые российские мозги – это наш главный и уникальный ресурс. И мне кажется, что привлечение их в науку – это стратегическая задача на среднесрочную перспективу.

Как решать этот вопрос? Понятно, что мы не можем сразу достичь европейского уровня зарплат, но вектор движения в этом направлении должен быть задан сегодня. Он должен быть понятен абитуриентам уже 2013 года. Мне кажется, что у них должна быть уверенность, что работа в науке через пять-шесть лет будет в России престижной.

Для привлечения в профессию нужен не только привлекательный уровень стартовой зарплаты, но нужен и позитивный образ учёного. Я помню, как фильм «Девять дней одного года» сделал физиков героями целого поколения. У меня в рабочей группе есть один молодой парень из Института космических исследований. Он мне рассказывал, что благодаря журналу «Техника молодёжи» он увлёкся межпланетными полётами. Сегодня его прибор работает на марсоходе. Вот пример морального привлечения.

Хочу предложить определённую реструктуризацию действующих финансовых инструментов исходя из внутренней логики и структуры науки без ведомственной привязки. Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что в науке существуют три крупных блока.

Первый блок – это дорогостоящие установки класса mega-science. Без них сегодня невозможна большая наука. Очевидно, что для строительства нового поколения таких установок, модернизации действующих необходимы бюджетные инвестиции. Другая задача – их эксплуатация и предоставление доступа к этой инфраструктуре. Здесь, очевидно, целесообразно сметное финансирование.

Второй блок – это, собственно, фундаментальные исследования. Они выполняются как на этих мегаустановках, так и, образно говоря, в тиши лабораторий, кабинетов и в шуме семинаров. Но для них тоже нужны приборы, нужны материалы, нужны информационные технологии, базы данных. Современные базы данных, скажем, в моей области по мировой экономике, по энергетике стоят от 1 миллиона рублей и выше. Это вообще стал дорогостоящий ресурс. Пока же наше базовое финансирование обеспечивает зарплату по не очень высоким бюджетным ставкам, не покрывает всех текущих и тем более капитальных затрат, и абсолютно нет никакой возможности решать задачи развития. Поэтому мне представляется, что именно сюда нужно перенацелить базовое и грантовое финансирование.

Мне представляется, что, во-первых, надо компенсировать все текущие затраты институтов за счёт базового финансирования.

Во-вторых, создать систему (Вы об этом говорили) постоянных контрактов для ограниченного числа научных лидеров и срочных контрактов для так называемых постдоков для молодёжи.

В-третьих, конечно, увеличить срок предоставления грантов минимум, наверное, до пяти лет, может быть, до трёх лет в некоторых дисциплинах, а их объём приблизить к мировому уровню, естественно, с градацией по областям знаний.

Я убеждён в том, что там, где постигается неизвестность, результат за один-два года не получается и не ведёт к публикации. А такая практика, как риск неполучения следующего гранта, ведёт к выбору поверхностных тем с малым приращением знаний, но с высоким шансом публикаций. Это главный недостаток текущего грантового финансирования. Мне кажется, что гранты нового поколения должны обеспечивать полноценную работу, скажем, научной группы, лаборатории до 10 человек на более продолжительный срок.

Наконец, третий блок науки – это прикладные исследования и опытно-конструкторские разработки, которые транслируют научные результаты в опытные изделия и технологии. Здесь возможно использование адаптированного механизма ФЦП с постепенным расширением коммерческих заказов бизнеса. Поэтому мне представляется, что часть средств, которая у нас идёт на поисковые исследования по ФЦП, стоит перевести в грантовое финансирование.

Может быть, стоит подумать и об отраслевых грантовых программах по профилям министерств и ведомств. Такая мировая практика известна, скажем, в Германии, когда есть какая-то проблема в каком-то секторе, они могут подтолкнуть работу по решению этой проблемы. То есть принципиальные изменения должны коснуться всех трёх инструментов, которые у нас сегодня есть, и по-разному эти инструменты применять к структурным блокам.

Есть ещё несколько универсальных предложений, которые можно применить ко всем трём блокам, о которых я говорил. Мне представляется, что целесообразно инициировать программу создания центров научного превосходства для тех лабораторий, тех организаций, которые доказали свой мировой уровень. За образец я бы здесь взял действующую программу о научно-исследовательских университетах, но применительно к бюджетным научным организациям. Я считаю важным эту позицию включить в перечень поручений.

Второе предложение. Предусмотреть создание новых научных фондов, потому что проблемы развития, видимо, целесообразно решать таким путём через эти новые формы.

Ну и, конечно, внебюджетные средства, Вы об этом сказали. У нас всё-таки доминирует бюджет. Есть фонды целевого капитала, которые пока не могут решать серьёзные задачи, нужно как-то их стимулировать. Но, конечно, главное всё-таки – это средства бизнеса, средства государственных компаний, частного бизнеса, Вы приводили эти цифры. Даже во Франции, где традиционно высокий уровень государственного финансирования, бизнес финансирует 55 процентов исследований, не говоря уже о Японии.

Ну вот, пожалуй, все мои предложения. Я хочу сказать, что они обсуждены на президиуме Совета, на рабочей группе и отражены в представленных материалах.

Спасибо. Доклад закончен.

В.ПУТИН: Спасибо большое, Александр Александрович.

Пожалуйста, Лукьянов Сергей Анатольевич.

С.ЛУКЬЯНОВ: Спасибо.

Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые члены Совета!

Действительно, финансирование науки у нас существенно возросло. Если посмотреть, что изменилось за эти годы, то я бы сказал, что наиболее существенное, что бросается в глаза, – это то, что наши учёные перестали смотреть на зарубежных коллег глазами голодной и бездомной собаки с некой тайной мыслью: а не позовут ли работать? Это на самом деле очень приятно, очень важно, но, на мой взгляд, всё же недостаточно.

Если посмотреть на то, как мы сегодня работаем, мы существенно отстаём по уровню наших научных работ, по уровню публикаций, причём не только от стран, которые являются признанными лидерами, но и от развивающихся стран, которые ещё недавно считали нас лидерами и ориентирами для себя. Да и, в общем-то, тот отъезд учёных, который имел место в 90-е годы, хотя теперь не носит характер исхода молодёжи, но он не остановился, он продолжается, несмотря на возвращение некоторых ведущих учёных, которое, конечно, носит позитивный характер, но недостаточно.

У этих негативных явлений имеется, конечно, много причин, сложных причин, но одна из главных, с моей точки зрения, – это несовершенство системы финансирования науки. Это действительно очень сложный вопрос, причины очень глубокие, и кроются они в том, что научная работа – это прежде всего работа творческая, то есть она в принципе не может финансироваться на тех же основах, на которых идёт закупка картофеля, строительство стадиона и решение других хозяйственных вопросов. Мы не можем прописать в научно-исследовательской работе точное качество этой будущей работы. Мы не можем руководствоваться принципом наименьшей цены. Это всё равно что формировать футбольную команду сборной России на основе наименьшей цены тренеров и игроков, а ведь сегодня именно так предлагается отбирать проекты и учёных в рамках федеральных целевых программ.

Кроме того, научно-исследовательская работа относится к разряду поисковых, то есть в этой работе часто в принципе результат непредсказуем. Причём именно незапланированный результат может быть интереснее и важнее, многократно важнее, чем то, что прописано по плану. Однако опять же в рамках федеральных целевых программ, в рамках системы того финансирования, мы не можем ни прописать подобный ход событий, ни тем более отчитаться таким результатом.

Поэтому я считаю, что нам абсолютно необходимо коренное изменение в системе финансирования научных исследований. И прежде всего речь идёт о создании полноценной грантовой системы. Сегодня на грантовое финансирование науки у нас уходит, судя по приведённым цифрам, порядка 3–4 процентов от всей гражданской науки. Это недопустимо мало, потому что, на мой взгляд, именно грантовая система наиболее приспособлена к ведению поисковых научных работ как в фундаментальной области, так и при создании инновационных продуктов.

И мне хотелось бы коротко остановиться на нескольких таких принципиальных, основополагающих принципах, которые необходимо заложить в основу такой грантовой системы.

Во-первых, это экспертиза, это ключевой момент. Экспертиза должна проводиться профессионалами, не чиновниками. И при оценке тех команд, которые берутся за проект, нам абсолютно необходимо учитывать их международный рейтинг по публикациям в ведущих журналах, по числу цитирования работ этих лабораторий. Да, на самом деле международное признание – это непростая вещь. Мы часто сталкиваемся с предвзятым отношением, с игнорированием успехов и даже с воровством каких-то идей и результатов. Я сам с этим сталкивался.

В общем-то, эти проблемы, на мой взгляд, не причина строить местечковую науку. Только используя международную экспертизу, а публикация в международных журналах, по сути, это и есть экспертиза, причём высочайшего уровня экспертиза наших учёных, их идей, только на базе такой экспертизы мы сможем оценить качество наших учёных, актуальность их разработок. Другого пути построения высококлассной современной науки просто не существует.

Второе. Как уже говорилось сегодня, гранты должны выдаваться на более длительный период. Действительно, цифра в три-пять лет выглядит оптимальной. И объём гранта должен быть адекватным задаче, то есть он должен быть достаточен для полноценной работы научного коллектива, чтобы отобранный по конкурсу сильный коллектив мог некоторое время работать спокойно и творчески. Надо дать ему возможность выполнить проект, не заставлять постоянно метаться в поисках средств, не создавать вакуум, не ставить под угрозу начатую работу.

Именно так сегодня работают многие международные фонды. Могу привести в пример фонд «Медицинский институт имени Говарда Хьюза». Там как раз пятилетний период. Это на сегодня золотой стандарт в области поддержки научных исследований. У нас есть успешные примеры таких программ. Например, это программа по молекулярной и клеточной биологии, программа президиума РАН, созданная под руководством академика Георгиева. Мне это очень близко, поскольку эта программа позволила создать десятки научных коллективов в нашей стране, ведущих коллективов, в том числе и мою лабораторию. Но сразу скажу, что эта программа действует только в одной очень узкой области науки. И сегодня размер грантов (3,5 миллиона рублей) уже не позволяет поддерживать работу лаборатории на современном уровне.

Другой важный пример – это новый конкурс для ведущих молодых учёных, проведённый РФФИ [Российский фонд фундаментальных исследований] этим летом. Этот конкурс – прямой результат увеличения размера фонда РФФИ. Этот конкурс вызвал огромный интерес, среди молодёжи был ажиотажный интерес к этому конкурсу. Мы получили вал заявок, был очень жёсткий отбор, и почти 200 молодых ребят получили реальный шанс на организацию собственных научных групп, на проверку себя, своего творческого потенциала, своих идей. Это очень важный позитивный момент. Но хочу сказать, что сроки выполнения этого гранта де-факто – это год с небольшим, хотя формально это два года; фактически это год с небольшим.

И вот здесь возникает ситуация, при которой для полноценного поиска чего-то нового временного ресурса просто нет. То есть я понимаю, что эти проекты будут развиваться по принципу догоняющей науки, по принципу выполнения чего-то, что можно заранее предсказать. В общем, это существенное ограничение, которое, конечно, хотелось бы снять. Расширение сроков абсолютно необходимо, а для этого, конечно, нужно более ясное понимание в перспективах развития фонда фундаментальных исследований, потому что в современной ситуации он и не мог ответственно предложить более длительные периоды.

И последнее. Я считаю, что необходимо повысить заинтересованность научных организаций в поддержке сильных лабораторий, как-то увязать развитие их инфраструктуры, институтов с привлечением талантливых учёных, сильных коллективов. И для этого я бы предложил использовать давно действующую за рубежом систему оверхедов. Эта система заключается в следующем: если какой-то научный коллектив выигрывает грант, то дополнительно в размере не менее 50 процентов от суммы, выделенной на непосредственно научную деятельность, получает тот институт, в котором данный коллектив принял решение работать. Но у коллектива при этом есть право перехода в другую организацию вместе и с научной поддержкой, и с оверхедом. Это создаст ситуацию, в которой научные организации начнут бороться за талантливых учёных, за привлечение в свои ряды самых сильных научных коллективов.

С другой стороны, те, кто получит поддержку, те, кто выиграет в конкурентной борьбе за данные коллективы, смогут существенно улучшить свою инфраструктуру, привлечь специалистов по патентному праву, инженеров, создать сервисные центры внутри института. Не секрет, что те зарплаты, которые может институт сегодня предложить юристам или инженерам, абсолютно неадекватны рыночным. И как мы можем требовать от институтов активной деятельности в области международного патентования, если ставки юристов порой не достигают и 15 тысяч рублей?

Вот такая система, где есть увязка между конкурсным финансированием науки и привязкой к институтам, мне казалось, позволила бы эффективно использовать инфраструктурные деньги в направлении развития институтов.

И в заключение я хотел бы сказать, что, с моей точки зрения, только создание открытой конкурсной системы финансирования науки позволит нам выиграть в конкурентной борьбе за интеллектуальные ресурсы нашей собственной страны и создаст условия, ведущие к реальным прорывам в российской науке.

Спасибо за внимание.

В.ПУТИН: То, что Вы сказали по поводу вот этой системы оверхедов, – это то же самое, что мы в социальной сфере делаем, пытаемся делать в области образования, здравоохранения, когда деньги идут за людьми. Здесь применительно, конечно, к сфере науки, но принцип тот же самый.

Что касается примера, который Вы привели по поводу патентоведения и так далее. Нам нужно создать такие условия, чтобы и бизнес вкладывал деньги в эти проекты. То есть если бы у нас работали люди, которые могут реализовать соответствующие планы, что нужно для бизнеса в области, скажем, патентоведения, они бы с удовольствием туда пришли, деньги вложили, а они нанимают где-то со стороны, ещё неизвестно кого, и туда деньги платят. И не только в области патентоведения, но и в других отраслях знаний. Наша задача – создать такие условия, чтобы и наши компании (не только государственные компании, но и частные) приходили в наши учреждения и туда вносили деньги, а они шакалят по сторонам просто, понимаете – я это знаю, – переплачивают и результата часто не получают, никакого страхования рисков для них нет. Нам нужно вместе выработать такие системы. Собственно говоря, мы ради этого сегодня здесь и собрались.

Спасибо большое за Ваше сообщение.

С.ЛУКЬЯНОВ: Спасибо.

В.ПУТИН: Пожалуйста, Черниговская Татьяна Владимировна, Петербургский университет.

Т.ЧЕРНИГОВСКАЯ: Я хотела бы вот что сказать. Всем людям, которые работают непосредственно в этих областях, то есть всем, кто здесь сидит, совершенно понятно, что такая формальная реорганизация ситуации просто необходима. Нужно прекратить абсурдность того, с чем мы встречаемся всё время, а именно когда один и тот же человек работает на нескольких работах или внутри нескольких проектов. Если говорить честно, то не может быть и речи о том, чтобы полноценно выполнялся хотя бы один из них.

Поэтому, конечно, нужно (сегодня уже было сказано) разработать систему контрактов разного ранга. В этом смысле образовательные учреждения (университеты) по этой дороге уже идут (то есть заключаются контракты на год, на три, на пять) и смотрят, имеет ли смысл продолжать.

В науке (я большую часть времени провела именно в Академии наук, потом только в университете стала работать), в научных учреждениях такой ситуации почти нет. И мне кажется, что было бы правильно действительно начать с того, чтобы заключать так называемые срочные контакты, но хотя бы сначала с молодыми людьми. Они должны получать гранты при прозрачной, строгой экспертизе, конечно, не на один-два года, а, скажем, на пять. Но они должны и отчитываться за то, что они сделали. Я имею в виду, что их зарплата должна быть адекватной тому, чтобы отказаться от дополнительных, от «клонов» работ. И если эти люди преподают (сегодня об этом ещё не говорилось), то, может быть, стоит пойти по линии, которая принята в международной практике, как многие из нас знают, а именно если человек получил грант, то либо вся, либо по крайней мере значительная часть его преподавательской нагрузки может быть снята, и перераспределение денег позволит на освободившиеся суммы взять других людей, которые, пока он выполняет научную работу, будут преподавать. Это гораздо более эффективная работа. Это первое.

И второе. Конечно, я поддерживаю идею мобильности грантов, когда грант может ездить за тем, кто его получил. Это, в частности, обеспечит и эффективное использование многих дорогостоящих приборов, потому что нет смысла покупать приборы, а такие приборы есть, которые стоят миллионы долларов или евро, в каждый институт. Какой смысл? И поэтому человек может выбрать тот институт, в котором он готов выполнять этот грант, а тот институт, в свою очередь, будет, что уже описывалось сегодня, готов его принять.

Конечно, нужно ввести систему так называемых постоянных контрактов, но это нужно делать постепенно и аккуратно, а это непростая история, как мы все понимаем. Но всё-таки есть люди, которые своей многолетней научной деятельностью заслужили себе общеизвестную репутацию. Они известны в мире, они известны в стране, они должны получить постоянный статус.

Но я бы к этому хотела добавить ещё вот что. Не только люди, но и коллективы. Мне кажется, что мы в России хорошо знаем, что одна из очень сильных наших сторон – это наличие научных школ. Это то, что в гораздо меньшей степени представлено на Западе, зато там более мобильная ситуация. То есть плюсы и минусы в мобильности. С одной стороны, столичные способные учёные со своими же деньгами и компетенцией ездят по стране и поднимают общий уровень. Это хорошо. Но, с другой стороны, если все будут всё время ездить, то тогда есть риск разрушения научных школ, и это очень плохо.

Следующее, что я бы сказала, о чём сегодня ещё не говорили: необходимо (правда, не знаю, как это сделать) возродить статус научной репутации. Имя и коллектив, в котором этот человек работает, должны быть настолько серьёзной ценностью… Это настолько важно, и мы знаем, собственно говоря, что по всему миру так и есть. Известно, что данный человек – крупный учёный, честный исследователь, он уже выполнил много научных проектов, и ему можно доверять. Вот это «ему можно доверять» – думаю, что со мной многие согласятся, – это очень важная вещь, которая как-то размылась и исчезла. Спасибо.

В.ПУТИН: Спасибо. Благодарю Вас.

Хархордин Олег Валерьевич, пожалуйста.

О.ХАРХОРДИН: Спасибо.

Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые члены Совета!

Хотел бы поделиться некоторыми замечаниями по поводу развития внебюджетного финансирования науки и образования, а также, наверное, высказать одно предложение по этому поводу.

Я сначала расскажу об особенном, наверное, в этом, а потом о типичном процессе сбора денег, например в фонде целевого капитала. Почему я об этом рассказываю? Потому что сейчас, судя по всему, по размеру среди университетских эндаументов, то есть фондов целевого капитала, мы вышли на второе место после МГИМО, несмотря на то, что МГИМО – громадная организация, а мы в общем небольшая школа.

Так вот как можно повторить подобный успех и как он достигается? Мне кажется, есть что-то особенное, что заставило нас особенно быстро в эту сторону развиваться, а есть что-то типичное. То, что особенное, это понятно: мы небольшая школа, мы не финансируемся государством, у нас негосударственное образовательное учреждение высшего профессионального образования, то есть негосударственный вуз. К тому же мы школа аспирантского уровня, у нас обычно всего 200–250 людей учатся в рамках наших аспирантских программ. То есть подобная школа, похожая на нас, например, в Европе, она называется Европейский университет [European University Institute], во Флоренции, это панъевропейская аспирантура. Есть общеевропейский парламент, есть Европейская комиссия и также был когда-то учреждён и общий университет по общественным наукам. Он финансируется 18 государствами – членами ЕС, у них всего 500 аспирантов на всю Европу. У нас примерно вполовину меньше. Сравнимая с нами школа в Москве – это Российская экономическая школа.

То, что мы пытались сделать на этом небольшом уровне, наверное, для нас характеризовалось, если вспомнить лексику времён моего обучения в Ленинградском университете, так: лучше меньше, да лучше, а именно попытаться соответственно создать небольшое количество работ, которые будут заметны. У нас за последние годы где-то 160–170 защит кандидатских диссертаций, но из них зато 20 процентов привлечены в книги нашими выпускниками, и они заметны для общественных наук.

Про рейтинги я не говорю, мы точно не отстаём, наверное, по публикациям на одну профессорскую душу по социологии, в russian studies, по политическим наукам, антропологии, если смотреть публикации в англоязычных реферируемых журналах. И в принципе это получается. Когда ты имеешь небольшую школу, то для тебя, естественно, особенно остро стоит проблема финансирования – и потому, что фонд целевого капитала, доход на него даёт ощутимый ресурс. Если сравнить наши бюджеты с Высшей школой экономики, понятно, что Ярославу Ивановичу [Кузьминову, ректору НИУ ВШЭ] будет сложно обеспечить такой же процент своего бюджета за счёт доходов от целевого капитала, как он мне говорил. Мы, например, в прошлом году попытались выйти на уровень ниже 30 процентов бюджета, обеспечить за счёт процентов на деньги, вложенные в нашу управляющую компанию. И в принципе, как я уже сказал, это не недостижимая величина для многих университетов. Если смотреть в целом в среднем по Америке, до 30 процентов набирают очень много университетов; конечно, никто никогда не живёт на 50 процентов бюджета от эндаумента, про 100 вообще говорить не стоит, это несерьёзно, но величина достижимая.

Как этого достичь? Тут я перехожу к типичному. Типичное, наверное, в нашей деятельности сводится тоже к ленинской формулировке, извините за цитирование ещё раз: учиться, учиться и учиться сбору денег фонда целевого капитала. Например, если посмотреть объём денег, который собирают на благотворительность в Америке: в течение года до кризиса объём рынка составлял 250 миллиардов долларов. Сдавали частные лица на разного рода благотворительные цели. Там есть целые профсоюзы профессиональных сборщиков денег на разные нужды, образование – не самое главное, но представляете, что есть просто обычный набор простых и понятных приборов и техник сбора денег. Это не высшая математика, это достаточно скучно, но это обычное ремесло. Вопрос в том, сколько денег вложить в это ремесло.

Мы учились первоначально с помощью тех, кто тренировал недавно английские университеты. Английские университеты проигрывают в этих техниках американским, и недавно, например, они только осознали, что должны делать то же самое: мы учились у тех, кто обучал Ливерпульский и Манчестерский (для которых недавно стал приоритетом сбор денег с частных лиц и корпораций на финансирование своих целей). Как мы поняли, в принципе очень многие из этих техник можно легко адаптировать и пересадить на русскую почву. Не все, 50 процентов отваливается, но очень многие вещи в принципе можно. Кстати, если Россия начнёт рано, то она может даже обойти Европу, как ни смешно. Недавно мой проректор разговаривал с ректором Амстердамского университета, так у них отдел развития оказался меньше, чем наш. И в принципе они только начинают, потому что они всегда были на государственном финансировании – и им казалось, что это не будет меняться.

Как это работает? Естественно, нужно, как я уже сказал, иметь достаточное количество сотрудников в отделе развития, которые знают, как обычно собираются деньги на науку и исследования. У нас, мне кажется, маленький отдел развития, в таком университете средней руки, как Ноттингем, 60 человек, про Стенфорд я не говорю, там 300 человек этим занимаются, у нас – 6. Но, оказывается, это превосходит отдел развития многих наших федеральных университетов, где есть проректор, при нём помощник, и дальше они должны вдвоём что-то придумать из воздуха. На самом деле, я думаю, вложения в эти отделы окупаются.

Конечно, важен состав попечительского совета, который помогает собирать деньги в фонд целевого капитала, но также важна и поддержка профессоров, то есть профессор, который занимается только наукой, но не может объяснить её ни публике, ни потенциальному грантодателю или донору, – в принципе это не самая успешная вещь.

Какое было бы предложение, связанное с этим? Я думаю, что для того, чтобы многие могли заняться тем, чтобы развивать свои отделы развития, которые помогают собирать деньги и привлекать их на профессуру, на здания, на фонды целевого капитала, можно, наверное, учредить программу параллельных взносов, например, в фонды целевого капитала от государства. В Англии это было сделано в разгар кризиса в 2008 году. Финансировать начало лейбористское правительство, а закончили консерваторы. За три года они выдали 200 миллионов фунтов стерлингов по следующему принципу: ты не умеешь поднимать деньги – хорошо, тогда не делай; но, если поднимешь фунт стерлингов, мы фунт стерлингов тебе доложим. В течение трёх лет 133 университета стали двигаться и пытаться эти деньги получить. Конечно, там была своя идея ранжировать: тем, которые богатые, уже умели, им давали на три принесённых фунта один, а тем, которые только начинали, давали один на один. То есть надо посмотреть, конечно, как адаптировать подобный сюжет. Но я думаю, что параллельные взносы государства в фонды целевого капитала помогли бы сдвинуть хотя бы даже те громадные наши университеты, которые пока предпринимают в основном усилия на словах. Эти параллельные взносы разбудили бы как местную энергию, так и отделы развития, которые сейчас очень часто дремлют, несмотря на существующий с 2006 года закон о фондах целевого капитала.

Наверное, могу сказать, что мы, конечно, наверное, стали случайной экспериментальной федеральной площадкой по обкатке таких моделей в Российской Федерации. Но совершенно ясно, что общественные науки, может быть, для того и нужны, чтобы самих себя иногда проанализировать и посмотреть, какие модели сбора денег фонда целевого капитала, какие возможные институциональные улучшения здесь есть, какая национальная специфика и как её можно приземлить на нашей почве.

Спасибо.

В.ПУТИН: Спасибо большое.

Николай Михайлович, пожалуйста.

Н.КРОПАЧЕВ: Спасибо.

Хотел бы прореагировать по поводу фондов сначала. На мой взгляд, всё-таки, откровенно говоря, большая часть эндаумент-фондов формируется в результате не пожертвований со стороны предпринимателей, а воздействия со стороны друзей вузов, которые оказывают соответствующее воздействие на предпринимателей. Это не самая хорошая форма пополнения капитала, но это ситуация в России сегодняшнего дня.

Мы, конечно, также благодарны тем, кто жертвует в эндаумент-фонд. В конце этого года у нас будет миллиард рублей в эндаумент-фонде – может быть, даже немножко больше. Поэтому всем тем, кто это делает, мы благодарны. Но я не уверен, что уже сегодня такое прямое решение: рубль за рублём или доллар за долларом (лучше всё-таки рубль за рублём) – это правильное решение. Надо смотреть, какие это деньги.

Я радуюсь тому, что примерно половина средств, которые мы в этом году получили, это не пожертвования кого-то, кому кто-то позвонил или сказал, а это деньги, заработанные вузом. Мы начали активно заниматься экспертизой: экспертизой экологической, экспертизой политической, экспертизой химической. И в ответ стали получать деньги от предпринимателей. Кто-то хотел купить барокамеру для тёщи любимой (настоящий рассказ).

В.ПУТИН: Как здоровье тёщи?

Н.КРОПАЧЕВ: Великолепно.

Мы в течение месяца проводили оценку, что же за барокамеру ему покупать и зачем она ему нужна. В общем, когда речь идёт о заработанных деньгах, то тогда это действительно обоснованное пополнение эндаумент-фонда. Это пока не всегда бывает так в России – думаю, что будущее как раз за подобным пополнением капитала.

Ещё одна из форм – выпускники вузов. На сегодняшний день вряд ли какой-то руководитель сможет сказать, что нормой стало для выпускника Московского или Петербургского университета отдавать какую-то часть своей зарплаты сегодняшнего дня в эндаумент-фонд вуза. Я в течение полутора лет отдаю 10 процентов, но таких, как я, уже за этот года стало больше 100.

В.ПУТИН: А почему Вы на меня так смотрите пристально? (Смех.)

Н.КРОПАЧЕВ: А я знаю, что и Вы отдавали.

В.ПУТИН: Я согласен. Ладно.

Н.КРОПАЧЕВ: Вы отдавали. Между прочим, Ваш сосед слева тоже. И это оказало значительное влияние. И мой сосед справа тоже. Когда подобные действия становятся нормой, то, конечно, и понимание со стороны тех, кто не учился в вузе, не заканчивал его, становится другим.

Поэтому внимательно, на мой взгляд, нужно отнестись к тому, чтобы за каждым рублём шёл рубль, хотя, конечно, будем благодарны, если к нашему миллиарду добавится ещё миллиард, например, и мы будем в дальнейшем это понимать.

Второй момент. По поводу прозвучавших сегодня слов о политике в научной деятельности или научной политике. Одна из главных проблем – это координация научного финансирования, которая идёт многоканально: идёт из местных бюджетов, из федерального бюджета, из-за рубежа, идёт из грантов. Этой координации нет. На мой взгляд, это главное, что нужно решить. Как это можно сделать? Безусловно, я всячески приветствую как ректор инициативу Министерства образования и науки, которое подготовило проект положения о соответствующей научной политике или политике в области научных исследований. Это первая попытка, ранее такой не было, хотя думаю, что за 12 лет изменения, которые в законодательстве были подготовлены и внесены, как раз и создали возможность именно сейчас пойти в этом направлении.

Это положение на первом же его этапе, при первом обсуждении показало наличие противоречий в законодательстве: в законодательстве о науке, где есть своё понимание субъектов, участвующих в координации научной деятельности, в законодательстве об образовании, где нет чёткости и ясности в определении того, как вуз определяет основные научные направления и приоритеты. Замечу, что в отличие от федеральных университетов, которым разрабатывается программа, или Московского и Петербургского университетов, вуз сам определяет направления научных исследований, никак не ограничен в этом.

Думаю, что снятие вот этих противоречий, которые есть сейчас в законодательстве, позволит Министерству науки и образования сделать вот этот важный шаг. Если эти противоречия не снимать, то это вряд ли получится. Поэтому если бы было сейчас поручение Президента проработать вопрос о регулировании научной политики в том комплексе законодательных актов, которые есть (я имею в виду и закон об образовании, где говорится о науке, и закон о науке собственно), то можно рассчитывать на то, что выстроится строгая система законодательных актов.

Что сейчас получается? Указ Президента, определяющий приоритетные направления научных исследований, постановление Правительства, определяющее приоритетные направления научных исследований – как юрист скажу, что они обязательны для всех. И хотя в этом Указе не говорится напрямую: «граждане Российской Федерации обязаны», – но это значит, что обязаны все. Следовательно, министерства и ведомства должны выстраивать свою политику исходя из этих приоритетов. Выстраивают ли они? Безусловно, нет.

Если мы спросим губернаторов, руководителей или депутатов законодательных собраний субъектов, являются ли для них эти Указ Президента и постановление Правительства определяющими в выработке их направлений деятельности, – нет, не являются. Хотя речь идёт о довольно-таки существенных суммах, особенно когда мы имеем в виду, например, бюджет Москвы, бюджет Санкт-Петербурга, Татарстана и так далее. Налоговые льготы и преимущества, которые получают иностранные коллеги, которые объявляют гранты, наши российские предприниматели, выделяющие средства, для них определение научных направлений, которые выработаны Президентом и Правительством, является определяющим? Нет, не является. Хотя это, безусловно, неправильно.

Поэтому я думаю, что нужно выработать на уровне под указами Президента, под постановлениями Правительства такую схему, которая бы позволила более или менее последовательно реализовывать политику в области научных исследований, которая сейчас у нас в России, безусловно, должна быть эффективной.

В.ПУТИН: Спасибо.

Пожалуйста, коллеги, кто хотел бы что-то сказать?

Прошу Вас.

А.АДРИАНОВ: Владимир Владимирович, хотелось бы прокомментировать очень хорошее предложение, действительно, перейти на систему постоянных и срочных контрактов. Когда мы говорим о срочных контрактах, нужно одновременно говорить и о введении так называемого института постдоков, очень хорошо себя зарекомендовавшего и на Западе, и на Востоке. Это не то же самое, что срочные контракты. Срочные контракты – это люди, которые приходят в штат. Сейчас перевести на срочные контракты в академических учреждениях людей с постоянных позиций довольно сложно и с точки зрения Трудового кодекса, и с точки зрения позиции профсоюзов, и так далее. То есть нужно начать с какой-то стартовой позиции. Начинаем с молодёжи, берём молодёжь. Целесообразно её брать не на срочные контракты сразу в штат институтов, тем более всегда есть проблема со штатной численностью, а брать их на постдоковские позиции. Это стипендия, это postdoctoral fellowships. Чтобы ввести эти позиции, не нужно менять Трудовой кодекс, здесь совершенно другая система выделения средств. Сейчас мы, институты, получаем отдельно по субсидии средства на выполнение госзадания и по отдельной субсидии получаем, например, средства на стипендии аспирантам.

Что дают постдоковские позиции? Ту самую конкурсную среду, прежде всего для молодёжи, о которой мы с вами говорим. Человек получает степень кандидата наук через аспирантуру или как соискатель, а дальше три-четыре цикла, как в западных странах, он варится на этой конкурсной позиции. Выигрывает постдоковскую позицию – это три-четыре года работы в ведущих лабораториях по всему миру. И когда мы вводим эти позиции (а мы, честно говоря, некоторые директора, просто мечтаем, чтобы нам разрешили это сделать), то на эти позиции могут приезжать люди и из других городов, и из других стран, то есть постдоки варятся в одном котле. Вот это та самая мобильность молодёжи по всему миру из одной ведущей лаборатории в другую. Мы получаем тот самый контингент молодых людей, из которых мы можем выбирать уже людей на постоянные позиции, если они хорошо зарекомендовали себя и многому научились. Мы можем получать отсюда кадры для административных позиций и в университеты, и в институты.

Что бы это дало в университете? Я тоже одновременно работаю в Академии наук и в университете, я мечтаю и уговариваю ректора ввести постдоковские позиции. Если мы вводим позиции постдока (а я знаю это по себе, я был постдоком в Японии, я выполняю определённую научную работу в какой-то ведущей лаборатории, но это университет – и меня привлекают к преподавательской работе), в результате достаточно большое количество людей из разных стран, которые варятся на этих позициях, очень здорово помогают университету в организации педагогического процесса, не занимая преподавательские ставки, будучи стипендиатами, вот этими «постдокторал феллоушипами». Это очень здорово разгружает преподавателей, у преподавателей с большой педнагрузкой высвобождается время для занятий научными исследованиями.

Здесь работает та же самая система оверхеда, о которой говорил академик Лукьянов, потому что мой японский завлаб был просто счастлив, когда я к нему приехал с постдоковской позицией, потому что он от правительства Японии одновременно получил ещё какие-то деньги, причём получил не университет, а конкретно та лаборатория, в которую приехал работать сотрудник. Он, правда, не назвал мне эту цифру, но был очень доволен. Это было давно.

И как раз, понимаете, финансирование системы постдоков может проходить из довольно разных источников. Это могут быть правительственные стипендии, их могут выделять министерства, их может выделять сам университет из своих средств, создавая специальные фонды, это может быть и грантовая система, можно ввести наши научные фонды (и государственные, и негосударственные), чтобы они выделяли средства. Но есть одна оговорка. Это не просто грантовые средства – это грантовые средства, достаточные, чтобы человек получал зарплату для жизни, чтобы у него были деньги на съём жилья (это главное условие в обеспечении мобильности, чтобы он из Москвы мог приехать во Владивосток, например) и чтобы у него были какие-то средства на покупку реактивов, на покупку недорогого оборудования, потому что дорогое оборудование я ему обеспечу в институте, я ему обеспечу в университете, на площадках центров коллективного пользования. И это как раз те самые гранты на три-пять лет с достаточно хорошим содержанием, о чём мы сейчас с вами говорим.

Просто мне хотелось бы разграничить немножко понимание. Что такое срочный контракт: это мы человека берём в штат. Я наберу в штат этих людей, но я вам опущу планку средней заработной платы в институте. А перевести на срочный контракт уже работающих у меня людей у меня рука не поднимется. Они 30 лет назад пришли в институт, они жизнь свою отдали институту, и я их сейчас лишу уверенности в жизни, переведу с постоянных контрактов на срочные, я не могу это сделать, я могу это сделать с молодёжью. Но принимать молодёжь в штат без дополнительного финансирования очень сложно, штат заполнен, на пенсию не выходят.

Коллеги приводили примеры, я тоже хочу привести несколько примеров. Я месяц назад говорил со своим другом, директором довольно большого института в Китае, института океанологии, академического института, и мы как раз все эти проблемы обсуждали: как быть с пенсионерами, как быть с молодёжью, как сделать так, чтобы статей было много в Scopus и Web of Science. А там ситуация такая. У него 700 человек – штат и 500 человек – аспиранты и постдоки. Вот это та категория, это те тягловые лошадки, которые роют землю носом. Они на конкурсных позициях, они выдают огромное количество публикаций. Именно благодаря этому институту Китай прыгнул на свои 16,6 процента в общей сумме статей, которые индексирует Web of Science. У нас пока эта цифра 1,9 процента. Вот этот момент я бы хотел прокомментировать.

И очень здорово, что встал наконец вопрос о том, чтобы специально выделять финансовые средства на поддержание инфраструктуры. Мы строимся, мы получаем очень хорошее оборудование. Ко мне коллеги из-за рубежа приезжают и завидуют, какое оборудование стоит в институте и в университете. Но это дорогая инфраструктура. Денег из базового бюджета на это катастрофически не хватает. Чтобы у меня инженеры обсуживали электронные микроскопы «Карл Цейс» новейшего поколения, я их посылаю учиться в Англию и в Германию на заводы Карла Цейса, и, только когда они приезжают с лицензиями, я их допускаю до этого оборудования. Это тоже стоит денег.

Что касается (здесь прозвучало) того, что у нас есть разрыв между фундаментальными наработками и приложением этих наработок в практику, есть достаточно хороший эффективный механизм, чтобы этот разрыв сократить. Это организация опытных производств при наших ведущих институтах. Откуда брать деньги? Я тоже со своим китайским коллегой это обсуждал, он говорит так: «Вы сейчас в стране ранжируете институты на три категории: первая категория, вторая, третья. Третья – это те, с которыми надо что-то делать. Вторая – это те, у которых всё нормально, базовое финансирование. А первой надо добавлять». Его институт вошёл в первую китайскую категорию. Ему правительство через академию дополнительно даёт каждый год 46 миллионов юаней, это 7,5 миллиона долларов. Эти деньги достаточно свободно в его управлении. Из бюджета это не вытащишь. Бюджет – на коммуналку, бюджет – на транспорт, бюджет –на зарплату. Вот эти дополнительные деньги он и пускает на ввод дополнительных постдоковских позиций, на поддержку инфраструктуры и на создание каких-то опытных производств. Вот этот момент.

Дальше. Владимир Владимирович, для Академии наук до сих пор действует запрет на инвестиционную деятельность до 2016 года, то есть мы не можем привлекать на инвестпроекты, допустим, какой-то бизнес. Мой коллега, как он решил задачу построить себе вторую очередь института? Я её решил – спасибо Правительству, дали деньги, закончили в прошлом году строительство второй очереди нашего института. Как он решил? У него институт, рядом есть кусок земли. Ему Правительство разрешило – пожалуйста, привлекай. Он привлёк крупную компанию, они построили 20-этажную «свечку»: 10 этажей – ему, 10 этажей – компании, все довольны.

Ещё один момент. Мы сейчас говорим, что очень важно привлечь молодёжь. Зарплата уже достаточно хорошая. Молодёжь у меня перестала ехать на Запад только из-за зарплаты. Они могут здесь за грантовую активность получать очень хорошие деньги.

Вопрос с жильём. Да, сейчас много принимается решений и много делается. Например, для нас (для Дальнего Востока, для Владивостока) выделяются средства на строительство жилья для молодёжи. Правда, нельзя потратить больше на квадратный метр, чем 32–36 тысяч рублей. Нет таких цен во Владивостоке, их в принципе нет. 70 – средняя цена по вторичному рынку, и где-то 60 – по первичному рынку. В итоге мы не можем эти средства реализовать, они уходят в бюджет. Нужно как-то более реально (это такая просьба к Минрегиону) оценить стоимость квадратного метра, потому что мы скованы. Мы хотим построить молодёжи, она сидит, ждёт этих обещанных квартир, но реализовать это достаточно сложно.

Я целиком присоединяюсь к академику Лукьянову, когда он говорил, что с точки зрения министерских лотов оценка была (сейчас она изменилась) несовершенна. Как оценивалась заявка? 40 процентов весил статус коллектива, его возможности, научные наработки, а 60 процентов в определении победителя играла цена. В результате знаю примеры, когда прекрасные проекты просто демпинговались. Проект стоит 30 миллионов, кто-то предлагает 20, в результате этот проект выигрывает, но проект выполняется не на том уровне, на котором он мог бы выполниться. Здесь нужен критерий оценки. Критерии оценки тоже очень важны.

Спасибо.

В.ПУТИН: Спасибо, Андрей Владимирович. У Вас финансирование-то восстановили по тем объектам, которые мы с Вами смотрели?

А.АДРИАНОВ: Финансирование пошло, но в каком объёме, я пока не могу, Владимир Владимирович, прокомментировать.

В.ПУТИН: Хорошо, ладно. Я проверю ещё.

А.АДРИАНОВ: Но всё нормально, всё зашевелилось.

В.ПУТИН: Хорошо. Ладно. Надо только вернуться нам будет к качеству этих объектов.

А.АДРИАНОВ: Да, конечно.

В.ПУТИН: Я посмотрел, проанализировал бумаги, Вы были правы. В деталях, может быть, сократить можно кое-что, но в целом лучше вернуться к первоначальному варианту.

А.АДРИАНОВ: Хорошо. Спасибо.

В.ПУТИН: Что касается стоимости одного квадратного метра жилья, конечно, нужно исходить из реалий. Мы для Минобороны, по-моему, ввели более высокие стандарты, так же как не только для Дальнего Востока, но и для Москвы. Поэтому надо будет посмотреть. Из реалий надо исходить. Посмотрите вместе с Министерством регионального развития, действительно дорого. Там нет пока развитой промышленности стройматериалов, всё приходится завозить. В этом проблема.

И за предложения Ваши спасибо.

Виктор Антонович, пожалуйста.

В.САДОВНИЧИЙ: Спасибо.

Владимир Владимирович, Вы в первых словах сказали о научной среде. Я хочу об этом немножко сказать.

Многие из нас были свидетелями довольно большого успеха нашей науки, а по многим направлениям мы просто лидировали в мире. Это было создано, конечно, поколениями, были созданы уникальные научные школы. Сейчас мы переживаем всё-таки другой период. Мы переживаем период, когда мы потеряли по ряду направлений приоритеты, тончают научные школы. Конечно, приоритет занятия наукой в обществе упал. Об этом всём сегодня говорилось. Следовательно, надо подумать, как выйти из этой ситуации. Снова я хочу к Вашим словам апеллировать, что здесь надо делать очень аккуратно и системно, потому что, мне кажется, здесь нет такого разового решения, которое враз всё решит, и мы снова получим то, что, может быть, у нас было или будет впереди.

Я бы считал, что такими системными мерами улучшения ситуации в науке являются правильная организация финансирования и создание конкурентной среды в науке. Сейчас беда состоит в том, что почти все учёные, получая и гранты, и зарплату, фактически тратят её на собственно необходимые первоочередные нужды – и коллективы живут, скажем, так. А ставить какие-то серьёзные стратегические задачи и получать что-то чрезвычайное в науке, в том числе просто и сил нет, и средств нет, да и это всё как-то в коллективах старается уйти на второй план.

Поэтому мне кажется, что надо бы создать систему, может быть, грантовую (наверное, грантовая в этой ситуации самая лучшая), когда крупный учёный, который известен, получает грант сроком на пять-семь лет (такой минимальный срок), объёмом для среднего гранта 20–30 миллионов в год, этот учёный имеет право нанимать молодых, он имеет право приглашать зарубежных учёных. На мой взгляд (об этом сегодня не говорилось), он не должен участвовать в других грантах. Я бы назвал такого учёного, который выиграл этот основной грант, таким «генеральным конструктором» направления, пусть небольшого, но направления. И этот «генеральный конструктор» (или руководитель этого гранта) отвечает (его фамилия, его тема находится на сайте, он известен) за результат, он отвечает за подготовку молодых специалистов.

Мне кажется, что если такие гранты (может быть, это назвать в целом президентской программой) будут организованы, пусть в ограниченном количестве, но довольно понятные и известные, то такие лаборатории будут иметь право двигать науку.

Конечно, требуется объявление и грантов для молодых учёных, то есть для учёных, которые создают собственные лаборатории. Этот учёный должен быть известен, он должен иметь какой-то рейтинг как молодой учёный: например, он уже участвовал в каких-то грантах, – он выигрывает грант на создание собственной лаборатории. Это второй уровень после тех больших грантов, я бы их назвал грантами для молодых учёных. Эта лаборатория для молодого учёного существует тоже три-пять лет; люди, которых он приглашает, также находятся на работе на этом гранте, а по окончанию гранта ищут себе работу, может быть, в каких-то других учреждениях или в этом же – или продолжают бороться за новый грант.

И третье. Чтобы сварить, так сказать, научный «бульон» в обществе, безусловно, нужна прослойка между лабораториями для молодых и лабораториями для крупных учёных. Это система постдоков, о ней говорилось. То есть я считаю, что на постдоки должен заявляться профессор, который говорит: «Я подготовлю несколько докторов наук после аспирантуры». Он не получает сам денег, а деньги получают только постдоки, которые, завершив обучение, уходят в другие коллективы, тем самым мы создаём мобильность.

Одной из больших бед – «бед» в кавычках – нашей науки сейчас является то, что она очень замкнута. Если учёный попал в одну лабораторию, он уже до конца жизни из неё не выпрыгнет. Такая система больших грантов, грантов для лабораторий молодых учёных и постдоки как промежуток между ними, на мой взгляд, создаст некоторые предпосылки мобильности. В общем, без мобильности между научными школами разных городов, регионов и даже международной мобильности мы, наверное, сейчас из ситуации не вырвемся. Это первое.

Второе. Владимир Владимирович, мы сейчас закупили очень мощное оборудование: закупили университеты, институты Академии, научные центры. Оборудование имеет такое свойство, что через пять-семь лет его параметры стареют, то есть уже на этом аппарате, на этом приборе не получишь тех результатов, которые носят мировой уровень. Следовательно, это оборудование надо очень эффективно использовать. Для того чтобы его использовать, требуются серьёзные расходные материалы, обучение коллективов для работы на этом приборе и, конечно, его обновление, ежегодно надо какой-то блок для этого прибора докупать. Может быть, специально предусмотреть средства (ведь мы можем потерять те огромные миллиарды, которые вложены) на эксплуатацию этого новейшего оборудования. Не знаю, каким образом: через госбюджет или специальные гранты, – но это было бы правильно, по-государственному, чтобы мы своё оборудование использовали на полную катушку.

И третье, о чём я хотел бы сказать, – это то, что с уходом отраслевой науки мы оказались висячими в воздухе. Мы разрабатываем фундаментальные исследования, а вопрос приложений – это уже вопрос искусства отдельного человека. Не каждый учёный имеет вкус доводить свой результат до применения. Тем самым этот разрыв и отбросил нашу науку, как науку мечтателей: мы ничего не внедряем. Я бы считал, что сейчас настало время, когда мы в университетах и, наверное, в институтах Академии наук должны создавать такие отдельные корпуса, лаборатории, где бы садились коллективы, получающие результаты на базе фундаментальных исследований. И тоже временно, на три-пять лет данный коллектив занимает лаборатории, площади, инфраструктуру, отвечает за какое-то изделие, разработку, и потом по конкурсу он может меняться или продолжать свою работу. То есть мы должны заполнить брешь между фундаментальной наукой, у которой всё-таки, я думаю, предпосылки хорошие, и прикладной, которую мы растеряли, когда ушла отраслевая наука.

И ещё я хотел бы сказать в заключение, что мы ежегодно выпускаем из вузов и аспирантур около миллиона талантливых ребят. В целом среди них значительная доля талантов. Мне кажется, что этот человеческий капитал заслуживает того, чтобы на него обратили особое внимание. То есть он должен в основном продолжить работу в наших университетах, в наших научных центрах. Необходимо создать условия, чтобы эти люди, ежегодно пополняющие нашу науку, действительно нами были востребованы и использованы.

Знаменем всех наших решений должно быть то, чтобы эти молодые люди чувствовали, что они хотят войти в науку, хотят идти, то есть вернуть им уверенность, что у нас есть и будут условия для их самореализации. Если мы это создадим, мне кажется, что и наши усилия, всех, кто пробует организовать науку, увенчаются успехом.

В.ПУТИН: Спасибо, Виктор Антонович.

Некоторые вещи мы пытались уже реализовывать. Вы об этом тоже знаете. Вы сейчас говорили о грантах на пять-шесть лет. У нас реализуется проект так называемых мегагрантов – правда, там не пять-шесть лет, а три года. На самом деле получается чуть меньше: два с половиной, около трёх лет; 150 миллионов рублей – по 50 миллионов ежегодно. Да, кстати говоря, работает эффективно. Поэтому нужно, видимо, расширять эту программу, может быть, даже временные рамки расширять. Вы предложили на пять-шесть лет. Суть та же самая: по сути, проводится конкурс, и учёные привлекаются к этой работе, именно конкретному учёному даются деньги, а не лаборатории, не вузу, не институту, а именно учёному, он определяет уже круг людей, с которыми он считает возможным работать.

Что касается инфраструктуры, содержания инфраструктуры, я об этом тоже сказал в самом начале. Мы понимаем, что сейчас у нас в связи с удорожанием инфраструктуры и с тем, что мы деньги выделяем, хотелось бы больше, но всё-таки выделяются средства, нужно её содержать своевременно и качественно. Поэтому нужно разделять деньги на инфраструктуру и на, собственно говоря, научную деятельность.

Пожалуйста, коллеги, кто ещё хотел бы сказать?

Прошу Вас.

Е.КАБЛОВ: Уважаемый Владимир Владимирович, я бы хотел вернуться к вопросу о результативности научных исследований. Конечно, важно, сколько статей будет опубликовано. Но для государства не менее важно, насколько результаты выполненной работы востребованы реальным сектором экономики. При таком объёме финансирования, который сейчас выделяется на науку: 328 миллиардов рублей (по сравнению с 2002 годом это 31 миллиард), – у нас общее количество патентов фактически в стране не увеличилось. Оно осталось на том же уровне, каким и было в 2002 году. В среднем сейчас в Российской Федерации подаётся 30 тысяч патентов. Хотел бы напомнить, что за рубежом, в Соединённых Штатах, в Японии, это на уровне 350–400 тысяч патентов в год. В Советском Союзе было 300 тысяч авторских свидетельств.

Поэтому те решения, которые были приняты, Владимир Владимирович, на Совете по модернизации и инновационной деятельности, очень актуальны и важны: решение о том, чтобы предоставить право патентообладателя разработчику, подтолкнёт наших учёных к тому, чтобы патентовать и получать соответствующие решения, – конечно, за исключением известных областей, в которых это должно остаться за государством.

Наличие реального положения, кто является патентообладателем, создаст реальные условия для создания рынка интеллектуальной собственности. Без рынка интеллектуальной собственности нет реально инновационной системы, не сможет она функционировать. Фактически создание рынка интеллектуальной собственности завершит создание национальной инновационной системы в Российской Федерации, о чём Вы говорили в Послании Федеральному Собранию в 2008 году.

Хотел бы привести примеры, что, конечно, важно, чтобы выпускники вузов помогали. Но самое главное, чтобы мы сами научились зарабатывать деньги. ВИАМ [Всероссийский научно-исследовательский институт авиационных материалов] поддерживает и платит пошлины за 542 патента. При этом по 540 патентам у нас заключены лицензионные соглашения, они позволяют нам получать деньги за счёт передачи ноу-хау: это 468 соглашений и около 80 соглашений на патенты.

Я абсолютно согласен с коллегой, который говорил, что нам необходимо создавать при вузах соответствующие малые инновационные предприятия. На это и направлены те постановления, которые приняты Правительством, известное 218-е, поскольку создание условий для учёных свои идеи реализовывать в производстве позволяет им дополнительно заработать деньги.

В своё время, Владимир Владимирович, Вы поддержали наши предложения о создании малотоннажных производств. В ВИАМе существует около 19 малотоннажных производств, которые выпускают наукоёмкую продукцию. И при этом это производство построено на патенте, который получен институтом, по выпуску того или иного материала. Это возможность дополнительно где-то около миллиарда 800 рублей получать за счёт выпуска соответствующей продукции. В целом от оборота результатов интеллектуальной деятельности, которая есть в институте, мы имеем в год 200 миллионов. Это очень хороший дополнительный стимул для учёных, поскольку действует соглашение между руководством института, работодателем, и тем, кто создаёт это изобретение и получает деньги, тем, кто реально реализует эту разработку в производстве.

Поэтому я считаю главной задачей, которая стоит сейчас перед нами, интенсифицировать процесс подачи и оформления соответствующих патентов. Патенты должны быть действующими, они не должны просто лежать на полке, они должны работать, потому что сейчас многие патенты подаются просто для диссертации, год прошёл – о них забыли. А если бы соответствующая организация поддерживала, платила за это деньги, она бы понимала, что пустых патентов не должно быть. Поэтому важным направлением деятельности научной организации является результативность в виде статей, но в первую очередь должны быть ноу-хау, патенты, которые позволят продукцию продавать.

Спасибо.

В.ПУТИН: Полностью согласен. Есть ещё один момент, но это уже, может быть, не предмет сегодняшней встречи. Когда учреждение зарабатывает деньги, важно ещё, как оно эти деньги тратит. Одно дело – направлять в эндаумент, другое дело – тратить на текущее содержание, третье – ещё на что-то. Это очень, между прочим, серьёзная вещь. Ну а то, что нужно патентовать вещи, которые могут быть использованы в том числе в практической деятельности, безусловно. Я уже недавно приводил цифры, сколько у нас патентуется, сколько реально используется, сколько потом лицензий выдаётся и так далее.

Спасибо большое.

Михаил Борисович, прошу Вас.

М.ПИОТРОВСКИЙ: Товарищи, есть такое волшебное слово – «фонд». Вот у нас лежат прекрасные материалы. Когда-то слово «фонд» казалось страшным и очень опасным. Сейчас вроде бы мы убедились на большом опыте, что фонды прекрасно могут функционировать у нас. Фонды РФФИ и РГНФ [Российский гуманитарный научный фонд] спасли в значительной мере нашу науку. Живой пример – наша классическая советско-йеменская экспедиция была спасена фондом РГНФ, даже сейчас мои коллеги работают в Йемене. Там уже никто не работает, а наши на острове Сокотра работают на эти деньги.

В.ПУТИН: Аккуратнее там.

М.ПИОТРОВСКИЙ: Аккуратно. Во всяком случае там безопасно.

В.ПУТИН: Нет, я не шучу. Слушайте, там очень сложная ситуация. Там власти нет, а наши учёные есть, поэтому очень аккуратно.

Михаил Борисович, только Вы сами туда не ездите, не нужно.

М.ПИОТРОВСКИЙ: Нет, сам я не успеваю.

В.ПУТИН: Не надо. Я не шучу, я без всякой иронии говорю – не надо.

М.ПИОТРОВСКИЙ: Я не успеваю.

Если будет действительно принято решение увеличить серьёзно те гранты, которые они дают надолго, тогда будет совершенно замечательно и хорошо.

Ещё одна вещь – это фонды целевого капитала. Сейчас мы начали это всё делать. Мне кажется, что в будущем это может быть прекрасной формой государственного финансирования развития науки и культуры, потому что одно дело – процедура, как вы осваиваете деньги, а другое дело – вот деньги, покажи, сумел ты их использовать или нет. Это очень чёткий критерий, но не сейчас, конечно, а лучше на всём этом опыте.

И третья вещь. Это почти не говорили, но всё время говорят – утечка мозгов. Действительно, это такая вещь, которая всех очень раздражает, это как очередь в музей, это показатель успеха. И известно, что с ней делать. Надо делать то-сё, чтобы очереди не было, чтобы всем было удобно, чтобы люди возвращались. Но в сто раз будет хуже, если никому будут не нужны те люди, эти миллионы, которые у нас выпускаются. Надо это всё красиво взвесить. У нас громадный опыт последних лет, мне кажется, внушает очень большой оптимизм во всех областях науки, в том числе и гуманитарных, которые всегда сложнее.

В.ПУТИН: Спасибо.

Дмитрий Викторович, есть что добавить?

Д.ЛИВАНОВ: У меня два очень коротких замечания.

Во-первых, мы, безусловно, отмечаем, в том числе и по тем материалам, которые подготовлены, что паритет по ресурсам у нас уже, в общем-то, достигнут. Мы действительно видим, что бюджетные ассигнования в расчёте на одного исследователя у нас уже больше, чем в Великобритании, Финляндии, Японии. Мы понимаем, что там есть внебюджетная часть, которая сопоставима с бюджетной и которая у нас меньше. Безусловно, государство должно взять на себя функцию восполнения этого провала в той части, в которой он есть, с чётким пониманием того, как этот провал будет закрываться, преодолеваться в ближайшее время.

Но что очень важно, чтобы мы сейчас перешли от управления затратами, чему мы все очень хорошо научились, к управлению результатами, научились мерить этот результат, понимать, как мы можем добиваться желаемого результата, потому что вложить деньги – ещё совершенно не значит получить результат. Это разные вещи.

И второе. Многое из того, что здесь было сказано и что действительно надо делать, можно делать уже сейчас, ничего не мешает это делать. Сергей Анатольевич [Лукьянов] рассказал про отличную программу молекулярной клеточной биологии, которой руководит академик Георгиев в Российской академии наук. Она уже есть, есть отличная программа, и ничего не мешает сделать 5 таких программ, 10, 15 или 20. Это можно сделать. Ничего не мешает на эти цели отвести не 3–4 процента бюджета Российской академии наук, а 15, или 20, или 25. Но если нет желания или нет возможности, то в этом причина, а не в том, что у нас каких-то инструментов не хватает. Если будут инструменты, но не будет ни желания, ни возможностей, мы можем опять, произведя затраты, не прийти к результатам.

То же самое с постдоками: ничто не мешает сейчас в любом университете или научно-исследовательском институте освободить фонд оплаты труда, выделить 10–15 процентов и финансировать такие позиции для молодых исследователей на год, на три, на пять. Ничего это сделать сегодня не мешает.

Поэтому я бы просто хотел призвать коллег активно использовать те возможности и ресурсы, которые уже есть, потому что только эффективное использование тех ресурсов, которые уже есть, мне кажется, позволяет ставить вопрос об увеличении ресурсов.

Спасибо.

В.ПУТИН: Спасибо.

Пожалуйста, Михаил Валентинович.

М.КОВАЛЬЧУК: Уважаемый Владимир Владимирович! Уважаемые коллеги!

Мы обсуждаем вопрос, в частности, эффективности вложений в науку. Я позволил бы себе начать с такой фразы: объясняя неэффективность сегодняшних вложений, я думаю, можно сказать одну вещь. Наука с конца 90-х годов у нас приобрела некий образ нищенки: тогда не было денег, и мы попрошайничали, попрошайничали на Западе; потом, когда появились здесь деньги, стали попрошайничать здесь, и фактически создался устойчивый стереотип попрошайки. Но если вы на паперти подали, то вам неловко спросить, куда потратили. И это очень важная вещь, это породило некую систему суммарной безответственности. Сегодня, когда государство вкладывает (это звучало и во вступительном слове Владимира Владимировича, и в докладе) огромные средства, которые превосходят практически все страны, кроме Соединённых Штатов, Германии и Японии, то вопрос эффективности вложений становится ключевым.

В этой связи я хотел бы обратить внимание на несколько моментов. В докладе академика Дынкина, он об очень многих вещах говорил, но прозвучали, с моей точки зрения, три очевидные вещи. Мы говорим – деньги на науку, но наука очень разная. Если мы посмотрим на научную сферу, то она имеет очень сложный ландшафт, она состоит из разных частей, у каждой из этих частей своя целевая часть, разные цели. Например, одна часть – это исследовательская инфраструктура, которая подразделяется на две компоненты: с одной стороны, это лабораторная инфраструктура, которая очень дорого стоит, о которой говорил академик Адрианов, это важно, но другая часть – это мегаустановки. И сегодняшнее изменение науки XXI века таково, что существенная часть прорывов и открытий создаётся именно на этих сложных дорогостоящих установках международного статуса и коллективного пользования. В этой связи это отельная вещь. Эти установки, мы в них преуспеваем, Россия всегда была ключевым игроком на этом поле.

Сегодня я хочу напомнить присутствующим, потому что я был поражён, я выступал сейчас в Ленинграде, открывая фестиваль популярного научного кино «Мир знаний», что люди вообще ни о чём не слышали, что происходит в собственной стране. Мы сегодня являемся ключевыми участниками международного научного ландшафта. Четыре крупнейших проекта: ИТЭР [ITER] – это создание прототипа термоядерной энергетической установки на юге Франции, в Кадараше; вторая установка у всех на слуху, это ЦЕРН [CERN], Большой андронный коллайдер; и две установки в Германии – это рентгеновский лазер на свободных электронах Х-ray Free Electron Laser [ХFEL] и ускоритель в Дармштадте. В этих четырёх установках Россия не просто участвовала людьми. Мы являемся, например, в ХFEL, в этом миллиардном проекте (в евро), крупнейшими донорами после Германии: Германия – 50 процентов, Россия – 25, все остальные европейские страны – ещё 25. Но при этом я хочу напомнить, что в основе ИТЭРа лежит ТОКАМАК, этот проект вообще был инспирирован и продвинут на мировом уровне благодаря усилиям Евгения Павловича [Велихова, президента ФГБУ «Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт», академика РАН]. Там в основе лежит ТОКАМАК, который был создан в нашей с вами стране. Рентгеновский лазер на свободных электронах реализуется по российским, советским идеям. И весь мир это строит. То есть мы являемся не просто участниками – мы ещё являемся и задатчиками интеллектуальной моды. И плюс сегодня ещё крупнейшими плательщиками наряду с Германией. Это надо отчётливо понимать. Наше реноме: мы не просители – мы сегодня в некоем смысле в этой области общепризнанные мировые лидеры. Это факт.

Вы все знаете про ЦЕРН. Главное, что там есть (я не говорю о магнитах, о тысяче вещей), – кристаллы, образующие пустые промежутки, в которых детектируется бозон Хиггса, другие частицы. Это всё сделано нашей с вами наукой и промышленностью. И наш вклад очевиден любому, работающему там человеку. Это первая вещь.

Поэтому инфраструктура не может оцениваться по количеству статей, наукометрически она не может оцениваться – она есть удел заботы государства. Это либо инвестиции на развитие, либо госбюджетное финансирование, потому что люди, которые работают на ядерноопасных объектах, на сложных ускорителях, нейтронных или термоядерных комплексах, должны: (а) получать зарплату, (б) вы должны иметь все расходы – вплоть до вывода из эксплуатации. Поэтому это тип финансирования совершенно иной, а оценка должна быть: уровень этих установок, их международное использование и количество часов работы на пользователя.

Теперь я хочу сказать, что есть три блока в научном ландшафте: один блок – это установки; второй блок – это поисковые или фундаментальные исследования; третий – превращение этих исследований в продукты технологий и работы на установках. Раз есть разные цели у частей научного ландшафта, то у них есть разные типы финансирования, о которых и говорил академик Дынкин. Если у вас первая часть – это госфинансирование инвестиций, то вторая часть – это грантовое финансирование при поддержке государством базы, о чём уже тоже говорилось, а третья часть – это превращение фундаментальных исследований этого «бульона» и работы на установках в технологии. Фактически это уже должно оцениваться, если первая часть, то уровнем этих установок и числом пользователей, сколько они работают и как; вторая часть – наукометрически; а третья часть должна оцениваться долей рынка, не патентами, не лицензионными соглашениями – долей рынка: либо западного, захваченного технологиями, либо созданного внутреннего рынка. Тогда это будут прямые оценки эффективности каждой части. Мне кажется, это крайне важно.

И при этом я хотел бы, заканчивая, обратить внимание на следующее. Мы часто сегодня говорим об оценке, о количестве статей. Надо точно понимать, что мы не можем сделать так. Это при всём том, что мы должны понимать международную компоненту, но мы не можем дать отбор кадров и выбор стратегических направлений, чтобы они управлялись извне. Обязательно мы должны быть частью мирового ландшафта, что произошло по факту, но это надо всегда понимать, когда мы говорим об этом.

Вот я хотел бы просто подчеркнуть, что три разные задачи (как минимум три, можно ещё две назвать, но три – глобальные задачи внутринаучной среды) по-разному должны финансироваться и по-разному оценивается их эффективность. Это очень важный вопрос.

В.ПУТИН: Спасибо.

Прошу Вас, Андрей Александрович.

А.ФУРСЕНКО: Я по второму вопросу.

В.ПУТИН: Да, давайте. Мы будем считать, что дискуссию закончили, потом подведёте итог. По второму давайте.

А.ФУРСЕНКО: Тогда, Владимир Владимирович, очень коротко просто отчитаться о том, что сделано после подписания Указа о создании Совета при Президенте Российской Федерации по науке и образованию. Совет, как Вы уже сказали, был создан в новой структуре. Были созданы четыре рабочие группы, эти группы сформированы, начали работать.

Первая группа – это группа по новым инструментам финансирования. Она встречалась и готовила в значительной степени этот Совет. Сегодня все остальные группы тоже сформированы.

Поэтому у нас есть предложение о том, какие следующие вопросы мы могли бы рассмотреть в течение следующего года. У нас планируется два полномасштабных заседания Совета. На первом предлагается рассмотреть вопрос формирования и развития современной инфраструктуры научных исследований. Это было предложение Евгения Максимовича Примакова, у него сегодня тоже День рождения – он извинился, что не может присутствовать.

И второй вопрос, может быть, короткий, но просто с точки зрения информирования – доложить о том, как совершенствуется оценка результативности деятельности научных организаций. В своё время было принято постановление Правительства. Некоторые ведомства более эффективно воспользовались этим постановлением, некоторые – менее. Мы предлагаем вторым вопросом в мае поставить вопрос о том, каким образом сегодня реализуется это постановление и как вообще мы считаем необходимым усилить контроль за оценкой результативности деятельности научных организаций.

Второе заседание Совета в октябре–ноябре 2013 года. Главная тема – о совершенствовании организации фундаментальных исследований в Российской Федерации и повышении эффективности деятельности государственных академий наук. Мы обсуждали этот вопрос неоднократно, Министерство довольно активно этот вопрос поднимает. Вопрос требует, конечно, серьёзного обсуждения, но при этом, я думаю, если мы сегодня утвердим этот план, то уже можно с завтрашнего дня начать его готовить. Плюс к этому второй вопрос, который мы тоже планируем обсудить на президиуме, а потом доложить здесь: это вопрос о мерах по научному образовательному обеспечению, подготовке инженерных кадров. Если мы предполагаем, что все эти вопросы предварительно будут обсуждаться на президиуме нашего Совета и на рабочих группах (президиум у нас собирался дважды; мы планируем, что он будет собираться не реже, чем раз в два месяца), то мы представляем, что и тот, и другой вопросы будут достаточно серьёзно подготовлены.

И последний текущий вопрос. Совету предстоит большая работа по рассмотрению представлений на соискание премии Президента для молодых учёных в области науки и инноваций и Государственной премии Российской Федерации. Эта работа тоже ведётся, соответствующее объявление сделано. Так же как и обычно, мы на Совете должны будем рассмотреть окончательные результаты и предоставить Вам уже как Президенту Российской Федерации предложения по присуждению этих премий.

В.ПУТИН: Спасибо большое, Андрей Александрович.

Есть какие-то комментарии по поводу сообщения Андрея Александровича? Нет.

Уважаемые коллеги! Мы сегодня с вами рассматривали один из ключевых вопросов, связанных с организацией научной деятельности в Российской Федерации: это вопрос финансирования. Понятно, что без финансирования невозможно ничего решить, – вопрос в том, как организовать эту работу. Мы убедились с вами в том, что если денег и недостаточно, то всё-таки они значительными являются.

Имея в виду намерение государства увеличивать это финансирование, мы с вами уже сегодня должны (и коллеги об этом тоже сказали) самым внимательным образом посмотреть не только на то, как это делается, как организовано финансирование, но и на то, какие результаты приносит наша с вами совместная работа. Я согласен, что оценка эта непростая, она неодномерная. Понятно, что здесь, так же как в любом творчестве, научном творчестве, к оценкам деятельности нужно подходить в высшей степени аккуратно, взвешенно, профессионально. Но вообще без оценки невозможно.

Мы, безусловно, учтём ваши замечания и предложения при формулировании окончательных вариантов итогового документа нашей сегодняшней встречи. Но я хочу обратить внимание и на то, что Министр сказал, хочу его поддержать в том смысле, что сегодня многие вещи уже открыты для применения, нужно только использовать имеющуюся нормативно-правовую базу. Хотя согласен с теми, кто считает, что её нужно совершенствовать. Всё это вместе и будет предметом нашей дальнейшей работы – имея в виду, разумеется, и тот план нашей совместной деятельности, который Андрей Александрович предложил.

Большое вам спасибо за совместную работу и за участие в сегодняшнем заседании.

Видео выступления Путина:

Источник: сайт Президента РФ.