— Андрей Александрович, почти десятилетие занимая пост министра, вы заслужили репутацию разрушителя науки. Как вы оцениваете проведенные в министерстве годы: что вам удалось разрушить, что создать?

— Начать надо с того, что не удалось разрушить — большое число стереотипов. Например, сегодня существует неверное представление о великой советской науке. В 1960–1980-е были секторы действительно конкурентоспособные, в основном так или иначе примыкающие к оборонной тематике. Например, физика плазмы, ядерная физика, космические исследования и материаловедение. Но их было не так много. И было много направлений, в которых мы не особо отличались, но которые на сегодняшний день являются передовыми областями исследований: биотехнологии, генетика, микроэлектроника, некоторые гуманитарные направления. И людям в науке, и тем, кто к науке отношения не имеет, до сих пор не всегда удается адекватно оценить то, что у нас в науке получилось и получается, а что нет.

— Почти каждый министр науки с 1992 года пытался радикально изменить или сократить Российскую академию наук (РАН). Однако ее организационная структура успешно себя воспроизводила. Последняя реформа не стала исключением. Правительство слило академии, но, если я правильно пониманию, диалог по-прежнему ведет с теми же академическими управленцами, которые далеко не всегда обладают высшими научными достижениями.

— Для начала нужно отдавать себе отчет, что после реорганизации и выборов в Академию 1991 года сюда вошло не так мало людей, которые связывали цели РАН не с наукой, а с сохранением самой структуры. К сожалению, борьба вокруг этих вопросов отняла много сил и сбила целеполагание науки. Почему сегодня реформа Академии проводится более решительно? Все эти годы, на мой взгляд, перед РАН стояли две основных задачи. Первая, внешняя — она должна была выступать мощным институтом развития, предлагая нестандартные, опережающие решения, которые задавали бы темпы, идеологию движения вперед не только в фундаментальной науке, но и в обществе. Эта функция не выполнялась в полной мере. Вторая, не менее важная задача, — внутренняя. Это формулировка амбициозных целей, создание такой системы, которая убеждала бы ученых, что их деятельность востребована в полной мере.

Передовая часть интеллектуального сообщества была не удовлетворена отсутствием таких амбициозных целей. Это в значительной степени усиливало нестабильность в научном сообществе и в обществе в целом, создавало глубокую внутреннюю неудовлетворенность, дискомфорт. Часть ученых махнули рукой и пошли в мелкотемье, кто-то начал искать себя в других местах. Это было большим упущением, потому что люди, которые решили заняться наукой, должны иметь возможность для самореализации. И эту функцию Академия, в общем-то, тоже не выполняла. Можно сколько угодно говорить, что не хватало финансирования. Деньги, конечно, важная вещь, но все-таки не основополагающая.

На недавно прошедшей пресс-конференции президент сказал: нами многое не было сделано из того, что мы должны были сделать за последние 20 лет по диверсификации экономики, изменению ее структуры. В полной мере это относится и к ситуации в РАН. Если в инновационной сфере что-то менялось, то тут всё стояло мертво, несмотря на многочисленные попытки начать реформу.

Сегодня организационная модель академической науки изменилась. Финансовыми и хозяйственными аспектами теперь занимается не Президиум Академии, а Федеральное агентство научных организаций (ФАНО). На Академию возложена организация высококачественной экспертизы проектов — определение того, куда должна двигаться наука. То есть сегодня разделение таково, что РАН делает экспертизу и вносит предложения по научным исследованиям. И то, как Академия это будет делать, отдано на ее усмотрение. А финансирование проектов и управление имуществом осуществляет ФАНО. Академия наук — это аппарат плюс выдающиеся ученые. Конечно, далеко не все они активные ведущие ученые в своих областях знаний, но, безусловно, концентрация интеллекта в академическом сообществе существенно выше, чем в любом другом месте. Для экспертных целей у них есть деньги, они могут привлекать исследователей, организовывать коллективы внутри Академии. Расчет был на то, что именно эти люди, отмеченные научным сообществом за особые заслуги в науке, собравшись вместе и поняв, что им не надо отвлекаться на хозяйственные задачи и инвестпроекты, на основе своих знаний начнут производить оценку научных направлений и предлагать решения. Главная задача РАН — это оценить, что есть сегодня, и предложить, что будет завтра. Такой была идея, так это прописано в законе.

Мое понимание заключается в том, что РАН занимается работой, которая необходима для формирования научно-технической политики. В отличие от текущих научных работ, которые ведутся в институтах, где практически все эти академики работают директорами, научными сотрудниками, консультантами. Там они могут реализовать себя как ученые в определенной тематике. Здесь, в Академии, они могут реализовать себя как меж- и наддисциплинарное сообщество, которое способно дать нетрадиционное решение ключевых проблем страны.

Приведу пример. Недавно прошло общее собрание РАН, на котором обсуждались проблемы Арктики. Это правильный подход, поскольку речь идет об одной из ключевых задач для будущего страны. Она должна обсуждаться всесторонне очень квалифицированными и широко мыслящими людьми: с позиций фундаментальной и прикладной науки, естественно-научных и гуманитарных дисциплин. Поэтому государству не просто следует вести диалог с той структурой, которая сейчас называется Российской академией наук, а опираться на ее экспертное мнение. Это требует усилий и со стороны Академии. Нелегко сразу принять, что ты отвечаешь не только за институты, которые были внутри РАН, а за всю науку страны и для тебя оценка научного потенциала вузовской науки точно такая же задача, как и оценка научного потенциала бывшего института Академии наук.

— Вы ясно охарактеризовали программный диалог государства с академиками, избранными за научные достижения или за умение удачно распорядиться административным капиталом. Но каково место в этом научном диалоге у ученого из поколения 40-летних, будь он сотрудником академического института, вуза или независимого центра? 10–15 лет назад ожидание научного прорыва связывали не с директивным определением приоритетных сфер, а с поддержкой точек роста, спонтанно складывающихся в научной среде, и с ориентацией на средний по возрасту и по позициям слой ученых, которые еще не достигли высшего признания (часто оно приходит после 60 лет) и ведут исследования на переднем крае науки.

— Этого и сейчас никто не отменял. Потенциальных возможностей для реализации такого подхода стало больше. Вот пример из того же академического сектора. Сегодня, когда в РАН разделены экспертная и управленческая функции, на мой взгляд, гораздо больше возможностей предоставлено институтам. Уровень принятия решений по научным вопросам приблизился к исследователю. Во всех формальных вопросах реализации исследований есть две стороны — ФАНО и институт, при наличии обязательной экспертизы со стороны РАН. ФАНО взаимодействует с РАН, которая осуществляет экспертизу и участвует в формулировке госзадания. Но ученый, институт могут при решении текущих вопросов слушать Президиум РАН, а могут и не слушать, поскольку за выполнение научных задач ответственность несут перед государством именно они. И за качество исследований отвечают они, а не ФАНО и не РАН.

— Как это может выглядеть на уровне отдельного научного проекта?

— Смотрите, во главе научного института стоит директор. Он может быть членом Академии или нет, но он следует правилам формирования государственного задания, которое создается с участием РАН и по публичным правилам. Это означает, что никакой директор или академик не может просто навязать свой интерес как приоритетный. Он должен это обосновать и показать, что его предложения соответствуют публичным правилам формирования государственного задания. Ему дано право отстаивать свою позицию, но делать это не в рамках отделения РАН, а публично. Сегодня имеется специальный информационный ресурс, где видно, как это происходит. (Чтобы реализовать регламент о разработке государственных заданий, ФАНО России ввело в эксплуатацию «Информационную систему государственных заданий», в которой научные учреждения формируют проекты планов научно-исследовательских работ на 2015–2017 годы. По регламенту планы в электронном виде согласовываются Российской академией наук. — А.Б.)

Очевидно, что к ФАНО как хозяйствующей организации тоже возникают определенные претензии и обиды, в том числе из-за роста бюрократии. Однако теперь все они должны решаться в рамках ясно обозначенных правил. Мы можем эти правила упрощать и улучшать. Но в любом случае это уже правила, а не понятия. По понятиям молодому ученому пробиться куда-то сложнее. Правила можно осознать, выучить и преодолеть, какими бы сложными они ни были. А понятия преодолеть невозможно, потому что они могут измениться в любую секунду.

— Я пока не очень хорошо понял, как ученый, не принадлежащий к высшему управленческому составу института или РАН, может с меньшими преградами реализовать свой научный проект, который продвинет науку вперед. Возможно, есть альтернативные площадки для диалога и поддержки таких проектов?

— Есть площадки. ФАНО провело уже целый ряд сессий с учеными в разных регионах, куда привлекается не только Президиум, но и «средний класс» науки. Идет активный диалог с молодыми специалистами и учеными. Глава ФАНО Михаил Котюков провел серию встреч и создал площадку по работе с молодыми учеными. (ФАНО России создало рабочую группу по взаимодействию с молодыми учеными. Целью создания рабочей группы стала подготовка предложений и плана действий по формированию профессионального сообщества молодых ученых, проработке кадровых и жилищных вопросов, улучшению грантовой и образовательной политики. — А.Б.).

Конечно, эта система могла бы работать и в старой РАН, но система связей в ней устоявшаяся: Академия взрослела и старела вместе со своими членами, повышался средний возраст, и все эти связи было тяжело обойти. Когда возникает новая система, для человека творческого есть возможность предложить свое решение в рамках существующих и вновь формируемых правил.

Это же касается и научных институтов. Прежде институты работали в очень жесткой иерархической структуре. Сегодня взять на себя ответственность стало чуть проще. Прежде всего, изменилась система выбора руководителей институтов, была создана специальная кадровая комиссия при Совете президента по образованию и науке, которую возглавил Владимир Фортов. (Чтобы повысить эффективности управления научными организациями академического сектора, был разработан регламент взаимодействия РАН и ФАНО России, определен порядок утверждения кандидатур на должность руководителей организаций, создана комиссия по кадровым вопросам Совета при президенте РФ по науке и образованию. Решением президента РФ президент РАН В.Е. Фортов был утвержден председателем комиссии. — А.Б.)

То есть были созданы фильтры, которые оценивают способность кандидатов к управлению институтами. И если эти уважаемые органы, Президиум РАН и кадровая комиссия, решают, что человек в принципе не может быть директором института, то в рамках обсуждения его кандидатура может быть снята. В любом случае окончательное решение принимает институт. И ФАНО лишь оформляет это решение. Раньше институт выбирал директора и отправлял его на отделение, где его могли утвердить или отклонить, затем он шел на Президиум и проходил такое же согласование. В нынешнем варианте решение принимается коллективом института, а не иерархической структурой академии.

Похожая схема была отработана во взаимодействии с университетами. Там уже около 10 лет работает аттестационная комиссия, которая может снять кандидатуру тех, кто по разным причинам не мог возглавлять университет. И это вынуждает министерство идти в университет, объяснять ситуацию и искать решение. В целом, если мы хотим, чтобы система работала, мы должны последовательно объяснять коллективу института их права и побуждать к тому, чтобы эти права использовали. Если мы этого не добьемся, то счастье, привнесенное откуда-то сверху, станет своей противоположностью и лишь усугубит ситуацию.

— Здесь сразу же возникает традиционный российский вопрос: если декларированы права, есть ли инстанция правоприменения? Может ли коллектив института, не согласный с действиями дирекции, разрешить несогласие процедурно, обратиться куда-либо за арбитражем?

— Чтобы координировать отношения РАН и ФАНО, мы создали Научно-координационный совет при ФАНО. В него вошли ученые, представляющие ведущие научные центры России и основные направления науки. Это постоянно действующий совещательный орган, который призван обеспечить согласование позиций РАН и ФАНО по всем основным вопросам. Я думаю, что лучшего арбитража для коллектива института или для части коллектива, не согласной с решениями администрации, трудно сейчас придумать. Хотя с развитием новой системы управления институтами, возможно, будут появляться и более совершенные модели гарантии соблюдения прав и интересов научного коллектива.

Стимуляция научных достижений

— В Англии, Франции, Германии в 1950-е годы сектор университетской науки представлял собой весьма консервативную структуру, повернутую к XIX веку. По итогам экспертизы и дискуссий министерства часто не реформировали ее директивно, а создавали альтернативные институции. Для этого проводилось картографирование существующих точек роста и под ученых, которые обладали научными достижениями и моральным авторитетом, но были маргинализованы в системе академического баронства, создавались новые площадки. Были ли у вас проекты по созданию таких институтов и приглашению туда людей без «погон и звезд», но находящихся в авангарде научного поиска?

— Некоторые попытки были. Мы занялись такой работой в высшей школе в середине нулевых, когда формально вузовская среда была очень однородной. Национальный проект «Образование» был нацелен на то, чтобы выделить объективных лидеров и дать им дополнительные возможности в реализации своих идей, стать главными двигателями изменений. В некотором смысле формализовать их лидерство. В рамках проекта было запущено два направления. Во-первых, создание федеральных университетов, которые рассматривались как инструменты развития геополитически важных территорий. Во-вторых, был проект по поддержке программ инновационного развития, в рамках которого коллективу вуза предлагали озвучить свои идеи, где и как можно совершить научный прорыв. Первичная оценка этих идей производилась по двум параметрам: насколько интересна программа и достаточно ли дееспособен институт, чтобы ее исполнить. Дальше мы отбирали институты, которые удовлетворяли обоим требованиям, и передавали этот шорт-лист конкурсной комиссии. Та уже по существу рассматривала предложения.

Почему я об этом говорю? В этом конкурсе вопросы науки играли важную роль. Впоследствии он плавно перешел в конкурсы по созданию исследовательских университетов с абсолютно понятной целю — создать внутреннюю конкуренцию в России по отношению к академическому сектору науки. В результате произошел заметный рост НИОКР, которые выполняются в высшей школе. Причем НИОКР велись не только за счет бюджета, но и за счет внешних заказов университетам. То есть вузовский сектор стал набирать исследовательский потенциал. Хотя будет иллюзией полагать, что наши академические институты могут быть заменены вузовской наукой. На ближайшие 15–20 лет альтернативы институтам РАН нет, и раскидать их по министерствам, корпорациям или университетам означало бы уничтожить и развалить российскую науку.

Следующий шаг в создании конкурентной среды произошел, когда мы запустили проекты по мегагрантам. Первоначально это был механизм под университеты, сейчас он распространяется и на академические институты. Порой мегагранты воспринимают исключительно как гранты для иностранцев. Но они таковыми никогда не были. Это инструмент привлечения выдающихся ученых, которые были готовы сменить место своей работы на достаточно длительный срок. Число российских ученых в списке получателей мегагрантов невелико, но они там есть. Полагаю, в процентном отношении это число соответствует количеству действительно выдающихся российских ученых в мировом пространстве. Оно не высокое, но заметное для нас.

— Есть ли у вас оценки успешности этой программы?

— В прошлом году мы собрали мегагрантников, и из 160 участников программы приехали 130. Причем это серьезные и крупные ученые, представители ведущих университетов и институтов мира. Во встрече участвовали и наши оппоненты по вопросу реформирования РАН. Этот факт, как и то, что критика касалась только частных аспектов программы мегагрантов, показывает, что программа успешна. Отдельные университеты могут быть недовольны, полагая, что коллективы, получившие мегагранты, окуклились в своих лабораториях. Но все согласны с тем, что появление выдающихся ученых в наших университетах и научных институтах повысило планку требований и задало ориентиры, на которые равняются другие коллективы.

Возвращаясь к вашему предыдущему вопросу, мы создали конкурентную среду в высшей школе, создали инструменты демонстрации научного уровня с помощью мегагрантов и организовали работу, когда деньги на инновационные проекты отдаются бизнесу и уже тот определяет, какие исследования ему нужны, и несет за это ответственность. О последнем я еще скажу подробнее. В целом же мы создали небольшой набор инструментов, который ставит людей перед фактом, что под них есть ресурс, но они должны шевелиться. Я считаю, что это важный сигнал и важный шаг.

Другой показатель успеха всей реформы — скорее материального характера. По моим оценкам, из опыта поездок в разные регионы, от 50 до 100 университетов по стране стали конкурентоспособными по международным критериям. Они не являются лучшими в мире. Но стали иными по сравнению с 2004–2006 годами с точки зрения обеспеченности оборудованием, зарплаты, среднего возраста, продуктивности. Это изменение объективно. То же самое я могу сказать про целый ряд академических институтов. На встречах со мной их директора, конечно, говорят о проблемах. Но уже выдвигают другие задачи и претензии. Наконец, еще один показатель — это число относительно молодых людей в науке, которое устойчиво и не падает с 2008 года. Распределение по возрасту стало более равномерным.

— Верно ли я понял, что при взгляде на российскую науку из кремлевского или министерского окна единицей масштаба является институт? Тогда как малые рабочие группы или индивидуальные исследовательские карьеры отсутствуют в ландшафте научной политики?

— Точно также как в Советском Союзе и России наука исторически пошла по пути академических институтов, а не университетов, большую роль в России играли институты, а не рабочие группы. Сегодня резкий шаг от институтов в пользу университетов был бы глобально деструктивным. Сделать сегодня главную ставку на поддержку рабочих групп — опасно, хотя развивать это направление необходимо. Определенное движение в этом направлении было сделано при создании Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ). Это была позиция Бориса Георгиевича Салтыкова и его команды. Свою роль в поддержке небольших научных коллективов отчасти сыграло создание университетской науки, поскольку таким группам проще существовать в университетах. Сейчас, на мой взгляд, нужно идти к созданию научных агломераций в академических институтах. Первые попытки Российского научного фонда нацелены именно на это. Фонд предоставляет гранты, которые не являются дополнительными, на них может функционировать научная группа в лаборатории.

Второе направление — это сохранение мощных институтов. Именно целостных институтов, а не квазитехнопарков — инфраструктурных образований, которые не несут ответственности за научную программу, реализуемую всем коллективом института. Возьмите национальную лабораторию в тех же США. Ее основой являются не группы. Это мощный институт, который разбит на несколько направлений, где каждый занимается своими задачами. Предоставление поддержки малым группам есть и должно расширяться, но ни в коем случае не должно быть ситуации, когда директора институтов не могут собрать коллектив под масштабный проект, потому что у всех групп по несколько грантов и каждая занимается чем-то своим.

В целом нужно работать над критериями оценки и определять, какие работы заслуживают поддержки и какие вспомогательные инструменты нужны для каждого из направлений. Именно это задача, которую мы перед собой ставим.

— Какова роль международной экспертизы в оценке российских научных достижений?

— Так получилось, что я был свидетелем реорганизации Академии наук ГДР и ее включения в западную систему. Процесс был очень жестким, с обеих сторон царило раздражение и непонимание. Отдельные институты закрывались, из некоторых выдергивалась лаборатория или две. В отличие от ГДР у нас не было «западного Советского Союза», который принудительно проводил бы оценку. Тут все определялось изнутри. В какой-то мере большая решительность дала бы больший результат. Но что мы при этом могли потерять — вопрос неоднозначный и серьезный. Поэтому разговор о том, что приглашение зарубежного ученого для экспертизы российской науки решит все вопросы, является некоторым лукавством. Во-первых, сколь хорошим ни был бы эксперт, он оценивает со своей колокольни. Ведь оценка касается не только развития чисто научных знаний, а развития культуры. Культуру можно прививать осторожно, а можно просто взять и перенести готовой формой. И приведет это к тому, что своей не будет. Возможно, она снова возникнет через 20 лет. Но это будет уже другая культура. На мой взгляд, по отношению к российской науке это не вполне справедливо. У нас наука организована по-другому. В ней были и есть вещи интересные и ценные, и совсем их закрывать было бы неправильно. Или, по крайней мере, нерационально не только для нашей страны, но и для всего мира.

Во-вторых, если мы будем полагаться исключительно на внешнюю оценку, мы просто загоняем болезнь глубже, а не лечим ее. Ведь главное — это обеспечить долговременное существование самостоятельной системы. Мы, безусловно, можем использовать знания, умения, квалификацию людей со стороны. Но если мы не сумеем изнутри выстроить систему, которая держалась бы на репутационной ответственности, которая могла бы использоваться в качестве оценочной и экспертной, если мы всё время будем рассчитывать, что кто-то придет и все за нас построит, мы будем сами же уничтожать возможность сильной научной экспертизы.

Что касается практики приглашения зарубежных экспертов, мы экспериментируем понемногу и не на системе в целом. Сейчас идет проект «5-100» по повышению конкурентоспособности российских университетов. Для оценки университетов в него привлекают иностранных экспертов, одновременно с использованием своих сил. Кроме того, проводя упомянутые конкурсы, в последнее время мы привлекали к оценке российских бизнесменов, которые активно работают с Западом и имеют там бизнес. Мы привлекали ученых, которые достаточно активно работали с западными коллегами. Наравне с ними мы привлекли мегагрантников, и университеты почувствовали, каковы требования со стороны ведущего западного ученого.

— Если позволите, критический тест одного из инструментов научной экспертизы — конкурсов Российского научного фонда. Среди отвергнутых заявок по первому конкурсу поддержки российских научных групп были качественные. Это нормально, это заложено в систему. Но было крайне удивительно видеть в списке поддержанных, например, проект, предлагавший пересмотр всей философии науки на основании идей русского космизма, то есть, среди прочего, идеи воскрешения мертвых. Или проект о «живом камне», нацеленный на культурные и физические характеристики этого «камня». Не дискредитирует ли систему поддержка заявок, которые явно противоречат международным научным нормам?

— Я согласен с вами. Среди отвергнутых заявок есть хорошие, а среди поддержанных есть и плохие. Но процент хороших заявок среди поддержанных все-таки выше, чем среди заявок в целом. Принципиально, что администраторы вовсе не вмешивались в принятие решений. Это были целиком и полностью решения научной среды. Фонд технически не сумел привлечь иностранных экспертов — в первый год работы это было практически нереально. Но принцип международной экспертизы закладывался при создании фонда, и она обязательно будет, вопрос об этом уже решен. И на данном этапе у фонда было два два варианта: не объявлять конкурс вовсе или провести конкурс в качестве первого шага и попытаться оценить, что же все-таки получается. Получилось чуть хуже, чем мы ожидали. Получились претензии по плохим поддержанным заявкам. Это своего рода срез, показатель состояния научной экспертизы в стране. Но мы не нарушили объявленных правил. Мы обсуждали с представителями экспертного сообщества, почему у нас две трети всех поддержанных исследований — это Москва и почему мало высшей школы. Часть проблем может объясняться качеством написания заявок. Но в целом это тот случай, когда процесс не менее важен, чем результат.

Замечу, что во время проведения экспертизы ни про одну работу лично я не сказал ни худого, ни доброго слова. Сейчас фонд работает над устранением негативных факторов при проведении своих конкурсов. Но в целом это был самый масштабный конкурс за всю историю грантовой поддержки научных исследований в России. И здесь уместно напомнить ещё об одном аспекте научной этики. Порой российские ученые, получающие сначала российское, а затем зарубежное финансирование, в публикациях упоминают лишь последнее. При отчете за работу желательно указывать поддержку, которую ты получал для ее реализации на протяжении всего комплекса исследований, а не только на почетной финишной прямой.

Научная карьера и подготовка к ней

— Курс, взятый в 2012 году в образовательной политике, превращает школы в операторов услуг, оплачиваемых семьями. В этом учебном году реформа затронула и малые школы, которые готовили резерв ученых и исследователей, а теперь сливаются с другими школами. Наиболее известный пример — школа «Интеллектуал». Селекция наиболее способных, довузовская подготовка к научной деятельности оказываются под вопросом. Обсуждаются ли формы подготовки, которые должны прийти им на смену?

— На сегодняшний день школы имеют большие средства, чем когда бы то ни было в истории страны. Есть школы, которые работают по правилам и дают очень неплохую подготовку. Школа «Интеллектуал» располагала бюджетом порядка 280 тыс. рублей в год на ученика. Эти условия обеспечивались Москвой, а попытка установить общие правила вызвала протест. Особенность «Интеллектуала» — отбор не самых богатых, а самых способных учеников. Поэтому речь не идет о том, чтобы взвалить все расходы на плечи родителей. Моя точка зрения такова: те, кто не могут платить, но имеют способности, должны иметь адресную поддержку. Но не я решаю эти вопросы. Кроме этого, полагаю, мы должны запускать механизмы эндаумента, когда часть денег будет вноситься регионом, а часть родителями. Частично такие инструменты работают, но не везде. Сделать же всё бесплатным означает сделать всё плохим.

Мы находимся перед дилеммой. Или мы предоставляем равные возможности, или выделяем группу элиты, поддержка которой сильно диверсифицирована за счет денег налогоплательщиков. В США решали схожую дилемму. Программа «Школьный автобус» вызвала одни социальные проблемы, но помогла решить другие. Те, кто категорически отказался от этой программы, отправили своих детей в частные школы. В Англии пошли по пути ликвидации элитных частных школ и усиления общественных. Это подняло средний уровень, но при этом начала отставать элитная подготовка. И в последние годы, при консерваторах, стали создавать школы для одаренных детей. В России вопрос подготовки интеллектуальной элиты стоит, но он должен обсуждаться публично. Должны быть артикулированы правила, которые нельзя подменять некими исключительными, единичными решениями.

— Цена сохранения несколько десятков малых школ или затраты на педагогические эксперименты несоизмеримы с теми субсидиями, которые получают госкорпорации, банки или бизнес отдельных персон. Примем за данность, что этот вопрос не решается в пределах научной и образовательной политики. На что можно рассчитывать в довузовской подготовке к научной карьере?

— Образование — самая затратная статья государственных расходов. И всегда можно сказать, что она недостаточна. Страны, которые уделяют меньше внимания, например, обороне, развитию инфраструктуры, наверное, могут позволить себе двигаться в сторону более смелых образовательных экспериментов. Однако это большая отдельная тема для обсуждения.

— Какие карьерные модели способствуют интеллектуальным прорывам в науке? Если основным исполнителем при реализации научных исследований выступают дирекции институтов или Президиум Академии, малым научным коллективам по-прежнему трудно институциализировать свои темы и проекты. Как можно способствовать более быстрому доступу авангардных научных групп к институциональным ресурсам?

— Прежде всего надо озаботиться тем, как формируется руководство институтов. Принятие закона об ограничении возраста руководителей должно этому способствовать. Сейчас мы сделали верхнюю планку по аналогии с вузами: до 65 лет, с возможностью продления до 70. (В 2013 году возраст 22 % руководителей научных организаций превышал 71 год. Всего 12% руководителей находились в возрасте до 50 лет. — А.Б.)

Приходят новые люди, а у каждого нового человека меньше шор. Это не гарантия, но дополнительный шанс. В течение нескольких лет должно смениться в общей сложности более половины корпуса руководителей академических институтов. Сам этот факт будет способствовать изменениям. Хотя главная проблема сейчас в том, что нет желающих занимать пост директора. Ответственность и хлопоты, которые с этим сопряжены, огромные. А плюсы не бог весть какие.

— Крайне интересно узнать, как государство может вносить свой вклад в интеллектуальную регуляцию науки. То есть в то, чтобы в научной среде преимущество получали не обладатели ставок на административную карьеру, а носители интеллектуальных проектов. Те, кто способен «навязывать» критерии качества своим коллегам и таким образом производить пересборку научной среды.

— Полагаю, что на нынешнем этапе, к сожалению, это в том числе вопрос ручного управления. Должна возникнуть критическая масса референтных людей, прежде чем система заработает сама. Кстати в советское время академическое сообщество как раз и составляло такую критическую массу уважаемых экспертов. Сегодня это не всегда так. Поэтому общая задача — набор первичных требований, которые должны вырабатываться не под конкретные имена и фамилии. Должны быть и те, кто отслеживает: если люди этим требованиям не соответствуют, без больших скандалов, процедурно их нужно отстранять от работы. В том же Российском научном фонде у нас прошла ротация экспертов. Попечительский совет решил провести ротацию за счет тех, кто посетил меньше половины экспертных заседаний. Основание очень веское: из-за неявки части экспертов и отсутствия кворума не могли быть определены несколько победителей. Немедленно возникли подозрения, что экспертов отстранили не за непосещаемость, а за критические высказывания. Объяснить, что причина иная, очень сложно, а сохранить прогульщиков — поставить под угрозу реализацию проекта. Получается, что мы теряем ценных экспертов по формальным причинам. Но если мы не будем руководствоваться едиными для всех правилами, мы разрушим всю систему. И выход тут только один — открытость и последовательность принимаемых решений.

Возвращаясь к вашему вопросу, интеллектуальное регулирование начнет опережать административное при условии, что ученый больше начнет дорожить своей репутацией. Это понятие надо усиливать, сделать так, чтобы оно начало работать. Человек должен понимать, что это дорого стоит, что нельзя этим рисковать. И такое понимание касается всех аспектов, в том числе житейских. Сюда же примыкает вопрос об ответственности, на всех уровнях. В том числе за объективность научной экспертизы и готовность дать негативную оценку плохому проекту. В целом, элиты — это люди, которые должны думать о своей репутации просто потому, что они несут ответственность за глобальную систему в целом.

— Система отсева понятна, а система поощрения? Предполагаете ли вы, что возможна какая-то точечная или систематическая поддержка тех ученых, кто может выполнять роль интеллектуальных регуляторов?

— Участие в высокорейтинговых экспертных сообществах уже служит определенного рода наградой. Участники находятся в информационном центре. Это для них важно с точки зрения как репутации, так и верного определения собственной позиции. Когда ты находишься в центре, у тебя есть информация о деятельности других, а значит, ты можешь более эффективно выстроить свою работу. Это верно в случае Российского научного фонда, а также экспертных групп при президентском совете. Неформальная информация, полученная вовремя, сегодня очень дорого стоит. Участники первыми узнают, куда нужно двигаться.

Государство, рынок и финансирование науки

— В нашей беседе 12 лет назад вы предположили, что развитие науки будет происходить наиболее бурно в тех секторах, куда приходит бизнес, где присутствуют частные инвестиции и действуют венчурные фонды. Сегодня государство демонстрирует другой подход. Это скорее директивная попытка научной реформы. Насколько оправдался прогноз 12-летней давности? И как стыкуются между собой целевое финансирование в рамках госзаказа и частная стимуляция точек роста?

— Прежде всего, у нас есть три основных формы финансирования науки: финансирование бюджетных научных учреждений на основе субсидий на выполнение государственного задания, фондовое финансирование и программное финансирование. Не все бюджетное финансирование является строго целевым. Например, мы даем деньги в научные фонды, и те их распределяют на конкурсной основе по публично озвученным правилам, с опорой на оценку ученых. Я бы сказал, что ученые, получающие деньги из частных источников, гораздо жестче привязаны к тематическим требованиям, нежели при финансировании из бюджета. Надежды на частный бизнес не очень оправдались. За прошедшие 12 лет у нас произошел мощный рост бюджетного финансирования науки. Далеко не всегда базового, но и упомянутого грантового. Одновременно деньги пошли через контракты. Изначальный расчет состоял в том, что вложение бюджетных денег приведет к росту совместного финансирования. К сожалению, этого не произошло. Произошло то, что я склонен оценивать критически: частные деньги стали замещаться бюджетными. Исполнители в Академии и отраслевой науке сочли, что получить бюджетное финансирование проще, чем частное. Это нередко было связано с не совсем легальными способами, которыми потенциальные получатели стимулировали тех, кто эти деньги выдает. Увы, это тоже имело и имеет место.

У этой проблемы есть и другая сторона. На сегодня значительная часть российского бизнеса не слишком заинтересована в инновациях и снижении издержек за счет инноваций. Это объясняется как излишней монополизацией нашего бизнеса, в первую очередь государственного, так и недостаточным стратегическим видением своего развития. Кроме того, коррупционное давление присутствует и в высоких технологиях. При этом бизнесмены любят говорить, что основная причина — инвестиционный климат и слабость отечественной научной сферы. Но если за время существования инновационной системы в России предприниматели сделали хотя бы половину тех шагов, которые сделало государство, результат был бы гораздо более заметен. Среди прочего, сегодня это сделало бы наукоемкий бизнес более устойчивым и к санкциям, и к качелям валютных курсов. Сейчас бизнесмены не просто не вкладываются в обновление технологий и снижение затрат, они не формулируют заказ для науки.

Каким может быть решение? Необходимо четко разделить сферы вложения денег и инструменты, которые этим сферам соответствуют. Есть фундаментальные исследования, которые определяются логикой развития науки, и есть исследования, которые определяются внешним заказом. Система финансирования этих двух групп должна быть разной. По каждому направлению должны быть разные критерии оценки работ, по-разному должны отбираться и поддерживаться исполнители, и должен различаться контроль за тем, как эти работы исполняются. Кроме того, подходы должны различаться при финансировании фундаментальных и при поддержке прикладных исследований.

Далее, финансирование фундаментальных исследований также можно разделить на два типа. Базовое финансирование обеспечивает инфраструктуру, и необходимо оценивать, в какой мере конкретный институт может реализовать задачи, которые перед ним стоят. Такая оценка должна производиться на основе ясных критериев, и в ней должны участвовать представители государства и науки. Второй тип — целевая поддержка. Это либо программные средства, либо грантовые, направленные на поддержку проектов или ученых. И в том и в другом случае уровень заявителей и список проектов определяет авторитетное научное сообщество. При этом оптимально, чтобы все источники — от научных фондов до программ Президиума Академии — в обязательном порядке обсуждались публично. В этом случае все будут знать, почему именно этот человек получил финансирование. Например, потому что за него проголосовал не только российский, но и международный экспертный совет. Это что касается поисковых работ, которые отвечают понятным научным требованиям.

— Чем отличается эта модель от исследований по внешнему заказу?

— Что касается работ, связанных с внешним заказом, здесь мы упираемся в вопрос определения приоритетов. Внешний заказ определяется либо сегодняшними нуждами, либо завтрашними. Как выявить и оценить эти завтрашние или послезавтрашние нужды — вопрос непростой и открытый. Надо отталкиваться от того, кто и как может оценить наше будущее. Уже не просто будущее науки, а запросы экономики, общественной жизни. Важность этого вопроса я в полной мере ощутил, когда в Совет при президенте пошел вал предложений от Академии наук и других организаций, где главной составляющей была сумма прописью. Наряду с небезынтересными предложениями такие заявки содержали описания всех работ, которыми люди занимались в течение последних 20 лет. Немного стряхнув с них пыль, они снова предлагали их для рассмотрения. Причем предложения были искренними: если человек занимается чем-то всю жизнь, он считает, что нет ничего важнее.

Одно из решений этой проблемы — поиск под внешний заказ наилучшего исполнителя. При определении исполнителя помимо научной экспертизы нужно проводить экспертизу с участием заказчика. Например, если это оборонный заказ, то с представителем военного ведомства, который понимает, какие параметры в вооружении ему нужны и какие задачи тому предстоит решать. А если это заказ по медицине, в экспертизе должны участвовать медики, которые знают, какие проблемы они должны решить с помощью этого лекарства или вакцины. Мы проводим такие согласования, ограничиваясь гражданскими задачами. Хотя уверен, что и оборонные задачи тоже нужно решать подобным образом. Возможна и обратная постановка задачи: поисковое исследование, по итогам которого предлагается новый инструмент, конкретное решение — и под него ведется поиск заказчика. Это два разных подхода, разные критерии и системы приемки задач, заданий. А также разные возможности для будущего. По механизму поддержки таких научных работ это уже контракт, а не грант. Контракт, где оговорены начало, выполнение, конец и где очень жесткий спрос по результатам. Нам еще предстоит научиться делать это, отчасти вспомнить, как это делалось раньше, в советский период.

— Но это уже не рыночная модель?

— В каком-то смысле даже более рыночная, потому что заказчик говорит, какое изделие ему нужно, и предлагает тому, кто способен его реализовать, озвучить свои предложения, пытаясь понизить цену и улучшить качество. Это типичная схема для рынка вооружения — самого большого и привлекательного. То же можно сказать и о рынке лекарств. Рынок чисто научных исследований редко ориентирован на конкретного потребителя. А с рынком, который ориентирован на конечного потребителя, и должен в основном работать бизнес. Возможно, с участием государства. И никогда наоборот. Например, для этих целей мы создали инструмент — постановление № 218. Оно позволило предлагать бизнесу деньги для разработок, которые ему нужны, при условии, что 50% мы даем бизнесу, а не университету и не академическому институту. Бизнес добавляет еще столько же и заказывает работу, взяв на себя ответственность за то, что ее внедрит. И этот механизм отчасти заработал, появились не чиновники, а реальные заказчики, которые понимали, что они несут ответственность за результат.

— В каких секторах это сработало?

— В разных. Кое-что получилось по новым материалам, были интересные результаты в медицине, в области информационных технологий. Очень неплохой результат получился в нефтепереработке: в Татарстане сделали катализаторы, которые сегодня обеспечивают независимость технологии от внешних закупок при шаткости валютного курса. Был результат в сфере IT. КамАЗ вложил деньги в создание матобеспечения для системы проектирования автомобилей. По оценке заказчика это был прорыв, который втрое-вчетверо сократил сроки проектирования новых машин. К сожалению, нельзя констатировать, что такие результаты охватывают огромные системные блоки или целые секторы. Затраты на эти работы в общей сложности — миллиарды рублей, выход продукции по стране — десятки миллиардов. То есть сейчас это не очень масштабные, но крайне интересные проекты. Их итоги заслуживают внимания.

В целом поддержка должна быть структурирована, и ответственность государства на всех уровнях заключается в существовании доступных, хорошо разъясненных правил. За пухлыми томами правил обычно скрывается профанация. Правила должны быть простыми, а исключения — понятными.

— Рассматриваете ли вы как источник вложений в исследования малый бизнес и гражданское участие? Существуют ли какие-то формы?

— В области фундаментальных исследований это скорее исключение. Такие исключения есть, например фонд «Династия». Масштаб его вложений небольшой, хотя фонд хорошо известен. Государство дает на порядки больше денег, но его программы известны куда меньше. Отчасти это вопрос правильной рекламы. Отчасти — исключительности присутствия частных денег в фундаментальной науке.

Что касается инновационных разработок, частных денег там совсем не мало. Другое дело, что никто этого особо не афиширует: деньги требуют тишины. Никому не хочется рассказывать об интересной разработке, которую нашел, пока ты ее не проинвестировал. Если ты изучил проект, увидел в нем интерес и рассказал об этом, инициативу могут перехватить. Говорить надо тогда, когда собираешься продать. Я знаю весьма состоятельных людей, которые вкладывают личные деньги, вплоть до нескольких миллионов условных единиц, в ту или иную разработку, считая, что она имеет перспективы. То есть это делается не из благотворительных соображений, а в расчете на результат. И результатов не так мало. Есть неплохие результаты по матобеспечению, информационным технологиям, хай-теку, включая гаджеты в сфере телемедицины, контроля здоровья. Это становится всё более модным и востребованным. Мне известна даже частная космическая фирма. То есть у нас действительно есть сейчас прорывы, в том числе венчурные. И самих венчурных фондов в России немало, работают они совсем небезуспешно. С 2002 года совокупный капитал фондов прямых и венчурных инвестиций вырос более, чем в 10 раз, а общее число фондов прямых и венчурных инвестиций с 43 увеличилось до 337 штук. Это то, что действительно привлекло внимание свободных инвесторов.

Государственное участие и софинансирование оказывает важное влияние на рынок инновационных разработок. Затраты государства на один проект составляет десятки миллионов долларов в год. Когда этот инструмент создавался, госфинансирование в лучшем случае исчислялось миллионами рублей. Апофеозом этого направления стало уже упомянутое постановление № 218. Мы добились реального софинансирования со стороны бизнеса, был реальный рост объемов продаж. Антимонопольная служба поначалу восприняла нашу инициативу как не совсем законную. Они полагали, что мы не имеем права финансировать научную работу и требовать коммерческих результатов. Но этот механизм показал результативность, государство начало поддерживать исследования, которые дали коммерческий выход. При этом система их мониторирования оказалась очень тяжелой ручной работой. Сегодня министерству следует заниматься ею особенно внимательно и систематически, чтобы удержать эту индустрию от спада.

Важным для ее поддержания был еще один шаг. Нам удалось добиться, чтобы интеллектуальная собственность оформлялась на разработчика. Единственное министерство, которое ввело это в свои нормативные документы, было Минобрнауки. Остальные воздержались из опасений, как бы чего не вышло. Мы приняли закон, позволяющий университетам выступать учредителями малых предприятий за счет вложения в них интеллектуальной собственности. Это распространялось и на научные институты. Но Академия поначалу на это практически не откликнулась. Только сейчас, кажется, началось какое-то движение. В результате появилось больше 2 тыс. малых предприятий-спинов, и часть из них вполне успешна.

В целом был создан набор инструментов и возможностей, которые начали реализовываться. Практически всё то, что мы подготовили 12 лет назад, заработало. Те, кто хотел что-то делать, стали это делать. Я думаю, что вымывание молодых людей из науки у нас прекратилось отчасти и поэтому: появились инструменты, которые кого-то заинтересовали, кого-то задержали в сфере исследований.

Гуманитарная наука и критика

— До сих пор мы говорили о науке, по умолчанию подразумевая в первую очередь естественнонаучную сферу. В социальных и гуманитарных науках целый ряд возможностей для развития и финансирования закрыт. Так, гуманитарии не могут рассчитывать на серьезный интерес со стороны бизнеса или на государственно-частное партнерство.

— Гуманитарные науки — не столь затратная сфера. При этом через Российский гуманитарный научный фонд распределяются не такие малые деньги, и по ясно определенным правилам.

— 400 тыс. рублей в год на группу — это совсем небольшие деньги.

— Я имею в виду общий объем. Я считал и считаю, что размер этих грантов должен быть увеличен. Но встречаю жесткое неприятие со стороны наших ученых, которые говорят, что небольшие деньги всех устраивают. У них, к сожалению, преобладает готовность взять по чуть-чуть из разных мест. В каждом случае деньги небольшие, но ты ни за что не отвечаешь. Это тяжелая проблема при решении задач во всей науке, особенно в гуманитарной. Если у ученого есть грант, который позволяет ему где-то пару лет пожить и поработать, а еще финансирование из университета, то в принципе ему на всё хватает и он свободный человек. Сказать, что ты не свободный из-за гранта в $10 тыс., как-то смешно. А вот с грантом $100 тыс. уже нужно нести ответственность за результаты. Тем более считается, что базовое финансирование ты получаешь за сам факт выхода на работу.

У нас были разные схемы реорганизации гуманитарных научных центров, и одним из возможных сценариев было просто закрыть все институты и присоединить весь гуманитарный сектор к университетам. Я всегда считал, что это неправильно. У нас есть академические коллективы, которые занимаются очень важными и интересными вещами: археологи, историки, филологи и т.д. В различных институтах очень много интересных людей, и они просто другие. Исходя из логики интеллектуального разнообразия, по аналогии с биологическим, его нельзя уничтожать, а нужно беречь.

Российский научный фонд сейчас рассматривает возможность выделить специальное гуманитарное направление. Мы уже собирали группу из наших ученых, которые являются наиболее признанными в мире. Приглашать иностранных ученых в гуманитарных науках — не всегда оправданно. Такие науки более привязаны к национальным особенностям, чем естественные. Поэтому всегда есть опасность, что, приглашая кого-то из иностранных экспертов, ты получишь оценку, которая в большей степени будет связана со взглядами заявителя, чем с качеством работы.

— Социальное и гуманитарное знание выполняет важную критическую функцию. Если оно абсолютно беззубо и не способно усомниться в очевидности, которая затвердела в политической системе или социальном порядке, по большому счету оно не нужно. Каково, с вашей точки зрения, место для критической социальной науки? Нужна ли сегодня критика политическому режиму? После протестов 2012 года социальную критику пытаются приглушить в крупных университетах и академических институтах. Очевидно, это не может не сказаться на развитии социально-гуманитарных исследований.

— Критика критике рознь. Я имею в виду меру ее конструктивности. Ряд критиков настаивают на том, что от науки можно чего-либо требовать, лишь поменяв политическую и экономическую систему. Но если ты занимаешься наукой, необходимо включать в анализ все факты, а не просто выделять только то, что тебя не устраивает в деятельности властей. В противном случае это начинает напоминать мой опыт 2005 года, когда на церемонии «Учитель года» группа активистов провела протестную акцию, а учителя принялись объяснять, что чиновники во всем виноваты. Я тогда заявил: согласен, государство многое не дорабатывает, но ведь и вы тоже не дорабатываете. Кто сегодня делает экономику страны? Ваши ученики. Если ученики демонстрируют на рабочих местах производительность труда в разы меньше, чем в других странах, то откуда возьмутся деньги? Есть обязательства государства перед вами, но есть и ваши обязательства перед учениками. То есть критическая позиция должна быть взвешенной. Патерналистский подход гробит экономику, но не потому что государство идет по этому пути, а потому многие участники процесса отказывается воспринять любую другую логику. Все оппоненты власти сегодня играют на патернализме. Моя позиция заключается в том, что критический подход не просто имеет право на существование, а обязан быть. Но коль уже вы критикуете, то рассматривайте честно и картину в целом.

— Прислушиваетесь ли вы к критикам государственной научной политики?

— Я учитываю их мнение, веду с ними диалог, и они об этом знают. Это относится, например, к «Троицкому варианту». Хотя порой им свойственны двойные стандарты. Например, не все их авторы соблюдают принцип анонимности научной экспертизы, когда разоблачают поддержку плохих проектов. Если ты всерьез борешься за принципы, то должен согласиться, что цель не оправдывает средств. Но это скорее к вопросу о научной этике. Что касается критики, я бы сказал, что ей зачастую не хватает конструктивизма, четкой позиции, дельных предложений. Что толку от диалога в формате обвинений и оправданий? Нам с критиками проводимой политики необходимо обсуждение, может быть, даже дискуссия, а для нее нужны аргументы и альтернативные предложения. Этого действительно не хватает. Скажем, если академик Валерий Анатольевич Рубаков перейдет в своих выступлениях от критики действий государства к рацпредложениям, то окажет тем самым всем нам неоценимую услугу. То же самое могу сказать и про Совет по науке при Министерстве образования и науки, и про многие другие выступления и заявления уважаемых и имеющих имя в науке людей. Государству нужна не только критика, ему нужны обоснованные предложения.

Перспектива

— В ситуации перманентной реформы ученым важно понимать, чего ожидать в ближайший год. Какие шаги будут реализованы, какие правила введены?

— Мы обсудили несколько критически важных вопросов: выбор приоритетов, структуризацию научной сферы, эффективность инструментов в области инноваций. Думаю, что нам очень важно сегодня не замотать те возможности, которые у нас уже есть. У нас действительно очень много сделано. Нужно, чтобы эти инструменты заработали более эффективно. Как бы ни критиковали реформу, она все-таки всколыхнула академическое сообщество. Возник целый ряд новых предложений снизу: по изменению структуры академического сектора, например, по аналогии научных обществ Германии. На сегодня это очень важная работа, вдохновившая людей на движение. Если она окажется жестко забюрократизирована, неважно, в каких структурах, это будет архивредно и непорядочно по отношению к людям, которые сформулировали свои предложения. Возможно, часть этих предложений не самая оптимальная. Но или мы сегодня, не откладывая, работаем с теми коллективами, с институтами и группами ученых, которые готовы двигаться к изменениям, или они почувствуют, что их в очередной раз использовали. Я всерьез рассчитываю на ФАНО, потому что у них нет старых лоббистских интересов, а есть только один интерес — дать возможность людям проявить себя. Я не хочу никого обижать, мы должны учитывать мнение академического сообщества, но при этом консервативная оценка должна быть сбалансирована желанием двигаться вперед. Лучше что-то сделать не так, чем ничего не сделать.

— Давайте перенесем это в масштаб индивидуальной научной карьеры. Вот молодой ученый, который считает, что его проект важен или даже прорывен, но период ожидания слишком велик, а зарплата слишком маленькая. Почти неизбежен поиск подработок или уход в мелкотемье. Что ему делать сегодня, куда двигаться?

— Знаете, одному моему приятелю, известному ученому, его сотрудники сказали, что они не приступают к исследованию, ожидая, пока их проект утвердят и выделят грант. Он ответил: вам известно, что в США 30% своего времени ученый тратит на составление грантовых заявок? Вы хотите жить в мировом пространстве? Тогда играйте по правилам, здесь никуда не деться. Хотите жить по-другому? Тогда не ждите грантов. Каждый определяет свое место в науке. В советский период наше поколение тоже жило в сложной ситуации. Зарплата в 200 рублей на семью с ребенком и необходимостью снимать жилье тоже была не верхом богатства. Сегодня возможностей получить дополнительные средства намного больше. Есть возможности внутри страны, есть зарубежные ресурсы, открыты возможности подработки, и это не обязательно разгрузка вагонов, есть более интеллектуальная работа. Наука — это тяжелая борьба, и не все дойдут до конца. Как и в советское время, кто-то уходит в вузы преподавать, кто-то — в отраслевые институты, а кто-то пробивается и продолжает идти дальше. Пробиваться можно очень долго. Но если удается, ученый бывает вознагражден сполна.

Источник: Известия

— Профессор Маурицио Гатти уже решил, что надо приехать — через две недели. Я ему написал: «Не торопись! У вас все не так, как у нас», хотя Италия одна из беднейших стран в смысле науки, денег у них нет.

До нынешнего министра финансов было много людей на этой должности, но ни один из них за двадцать лет существования грантовой системы не научился ее обеспечивать деньгами. Почему я Гатти попросил не приезжать? В конце 2013-го года (уже прошло две с лишним недели), нам объявили, что мы конкурс выиграли. Тем не менее, мы до сих пор не получили даже формального подтверждения этому.

Как дальше идет финансирование… Нам должны прислать договор. Когда его пришлют, неизвестно, а дни уже идут, и за них мы тоже должны отчитываться, выполняя какую-то работу. Ну, хорошо, потом бумаги все-таки придут. Мы их подпишем — и они отправятся обратно. Как в бездну. На три, четыре, пять, шесть месяцев. Потом, когда по каким-то бюрократическим каналам это все пройдет, начнут поступать деньги. При этому я могу сказать, что из всех грантовых средств, которые получают институты, только СО РАН наиболее нормально их перечисляет: например, в случае программ Сибирского отделения — с середины февраля или же в течение первого квартала. Все остальные, скажем так, внебюджетные деньги приходят позже, а некоторые — вообще в октябре. Однако уже в ноябре мы должны написать отчет по проделанной работе. Я сейчас не преувеличиваю, все, кто работает в науке, это подтвердят. Сейчас мы точно не знаем, когда именно пойдут финансы.

Есть еще ряд других проблем. Например, вопрос жилья для иностранного гостя. Я работал в разных странах: например, в университете Цюриха, и там у меня была комната прямо рядом с лабораториями, в одном коридоре. Сейчас мы пытаемся найти жилье для профессора Гатти, пока безуспешно. В гостинице жить в течение времени его пребывания в Академгородке — это дорого.

После Нового года я ежедневно по многу часов занимаюсь организацией этой лаборатории, чтобы когда профессор Гатти приедет, у нас уже что-то было, и по поводу нашего мега-гранта я могу сказать следующее: он совершенно точно будет реализован, и деньги будут потрачены с умом, и мы получим все результаты, которые планировали получить.

Подготовила Екатерина Пустолякова
(Фото: Ю.Позднякова)

Источник: СОРАН.info.

26 декабря 2013 года Совет по грантам Правительства Российской Федерации для государственной поддержки научных исследований, проводимых под руководством ведущих ученых в российских образовательных учреждениях высшего профессионального образования, научных учреждениях государственных академий наук и государственных научных центрах Российской Федерации, определил имена 42-х ученых – победителей четвертого открытого конкурса на получение грантов Правительства Российской Федерации для государственной поддержки научных исследований, проводимых под руководством ведущих ученых в российских образовательных учреждениях высшего профессионального образования, научных учреждениях государственных академий наук и государственных научных центрах Российской Федерации.

Всего на конкурс поступило 503 заявки.

Из 503-х участников конкурса гражданами Российской Федерации являются 203 человека. В конкурсе принимали участие представители более чем 40-ка стран, в том числе: Австралии, Австрии, Белоруссии, Бельгии, Болгарии, Великобритании, Венгрии, Германии, Греции, Дании, Израиля, Индии, Ирландии, Исландии, Испании, Италии, Канады, Китая, Нидерландов, Норвегии, Польши, Португалии, США, Финляндии, Франции, Чехии, Швейцарии, Швеции, Японии и др.

Среди победителей 19 ученых имеют российское гражданство (11 из них имеют двойное гражданство). Среди зарубежных ученых 6 имеют гражданство ФРГ; 3 – граждане Италии; по 2 гражданина США, Франции и Нидерландов; по 1-му гражданину Великобритании, Греции, Мексики, Норвегии, Швейцарии, Швеции, Японии, Италии и США.

Научные исследования 42 победителя конкурса будут проводить на базе 23-х российских вузов (5 вузов – Санкт-Петербургский государственный университет, Сибирский федеральный университет, Казанский национальный исследовательский технический университет им. А.Н. Туполева – КАИ, Национальный исследовательский Томский политехнический университет и Нижегородский государственный университет им. Н.И. Лобачевского – выиграли по 2 гранта) и 13-ти научных учреждений (Институт прикладной физики Российской академии наук выиграл 2 гранта).

Региональное распределение российских вузов и научных учреждений – победителей конкурса: г. Москва и г. Санкт-Петербург – по 8 победителей; Нижегородская область – 4 победителя; Новосибирская и Томская области – по 3 победителя; Московская и Свердловская области, Красноярский край и Республика Татарстан – по 2 победителя; Алтайский, Пермский и Приморский края, Калининградская, Ростовская, Саратовская, Ульяновская и Челябинская области – по 1-му победителю.

Гранты Правительства Российской Федерации выделяются в размере до 90 млн рублей каждый на проведение научных исследований в течение 3-х лет (2014–2016 гг.) с возможным продлением на 2 года. Обязательным условием является привлечение вузами и научными организациями внебюджетных средств в размере не менее 25% от размера гранта.

Участниками конкурса могли быть высшие учебные заведения, научные учреждения государственных академий наук и государственные научные центры Российской Федерации совместно с российскими и иностранными ведущими учеными, занимающими лидирующие позиции в определенных областях наук (естественные и точные науки; техника и технологии; медицинские науки и науки о здоровье; сельскохозяйственные науки; социальные науки; гуманитарные науки). Ведущий ученый имеет право участвовать только в одном гранте; количество грантов, реализуемых на базе одного вуза или научной организации, не ограничено.

По условиям конкурса необходимо личное руководство лабораторией (т. е. очное присутствие ведущего ученого в российском вузе или научной организации) и проводимыми научными исследованиями не менее 4-х месяцев в каждом календарном году. В состав формируемого ведущим ученым научного коллектива должны входить: не менее 2-х кандидатов наук, не менее 3-х аспирантов и 3-х студентов, обучающихся в вузе, на базе которого проводится научное исследование; либо не менее 3-х кандидатов наук и не менее 4-х аспирантов, обучающихся в научной организации, на базе которой проводится научное исследование.

Для оценки заявок были использованы три группы критериев: научные достижения и опыт работы ведущего ученого; перспективы научных исследований по проекту; состояние и динамика развития организации, перспективный облик лаборатории, создаваемой в рамках проекта.

Источник: сайт МОН

В апреле 2009 года вышло необычное постановление правительства России № 220. Документ предусматривал выдачу грантов ведущим иностранным и российским ученым на организацию научных исследований в вузах России. Размер грантов — до 150 млн рублей — не имел прецедентов в новейшей российской истории и был весьма значителен даже по западным меркам. И уже в октябре 2009-го были объявлены имена первых сорока победителей.

В статье «Нижегородская уния» («Эксперт» № 23 за 2011 год) мы рассказали о четырех полученных вузами Нижнего Новгорода грантах, тематика которых была посвящена изучению реликтового излучения Вселенной, физике мощных лазеров и световых пучков, биологии мозга и раковых опухолей. «Эксперт», в частности, заинтересовала тема сотрудничества вузов и институтов Российской академии наук. Тем более что тематика всех четырех грантов в той или иной степени была связана с тематикой работ нижегородского Института прикладной физики РАН (ИПФ), о работе которого мы уже писали (см. «Наследники Мандельштама», «Эксперт» № 34 за 2010 год).

21 декабря 2012 года состоялся конкурс Министерства образования и науки среди победителей конкурса 2010 года — на продление грантов еще на два года. Из 40 победителей 2010 года такое право получили лишь 27 проектов. В том числе все четыре из Нижнего Новгорода.

Мегагранты, как отметил директор Института прикладной физики РАН академик РАНАлександр Литвак, бесспорно, стимулировали научную активность и в вузах, и в академических институтах. Победами в первом конкурсе дело не ограничилось. Во втором и третьем конкурсах Нижегородский госуниверситет получил еще три мегагранта, а в третьем конкурсе, в котором разрешили участвовать и академическим институтам, столько же мегагрантов получил ИПФ. Это больше, чем все другие институты и университеты России. А Нижегородская медицинская академия выиграла еще один грант в третьем конкурсе. На недавно объявленный четвертый конкурс от Нижегородского политехнического университета заявлено уже пять проектов.

Мы решили посмотреть, что получилось в результате почти трехлетней работы нижегородских вузов над мегагрантами первой волны, чего ждут от продолжения этой работы участники проекта и что это дало для развития вузов и сотрудничества вузов и РАН.

Риск оправдался

В начале мегагрантовой эпопеи даже многие победители конкурса скептически отнеслись как к самому принципу привлечения «звезд» в российские вузы, так и к целям, которые этот конкурс ставил.

Так, соруководитель гранта, посвященного физике мощных лазеров и световых пучков, со стороны ННГУ завкафедрой общей физики радиофизического факультетаМихаил Бакунов отмечал, что «приглашение иностранных ученых на таких льготных условиях, когда они могут бывать здесь наездами, — это экстраординарная мера, которая отражает понимание руководством страны того, что наука у нас загибается. В нормальном государстве люди, которые хотят у нас работать, должны приезжать к нам и работать». При этом Бакунов выражал надежду, что с помощью крупнейшего в мире специалиста в области мощных лазеров Жерара Муру (G. Mourou), выигравшего грант, удастся создать в университете лабораторию мирового уровня.

По мнению тогда члена-корреспон­дента, а ныне академика РАН заведующего лабораторией Института биоорганической химии РАН Сергея Лукьянова,получившего грант для создания в Нижегородской медицинской академии лаборатории по изучению механизмов физиологических и патологических процессов в живых системах на основе использования флюоресцентных белков, которое он высказал в 2011 году, «сама идея пригласить ведущего ученого в вуз, где он до сих пор не имел никаких проектов, с целью получить по результатам его двухлетней деятельности эффективно функционирующую, передовую научную лабораторию выглядит, мягко говоря, весьма рискованной».

Мы поинтересовались у Сергея Лукьянова, оправдались ли его опасения. «На мой сугубо субъективный взгляд, риск полностью оправдался: сейчас в Нижегородской медицинской академии активно работает молодой энергичный коллектив ученых, причем на оборудовании, о котором в моей лаборатории в Москве мы можем только мечтать! И работать в этом коллективе мне очень интересно», — признался ученый.

Однако дальнейшая работа по мегагрантам оказалась для вузов нелегкой проблемой. Дело в том, что одним из условий получения средств на продолжение мегагранта было его софинансирование: 30 млн рублей выделяет государство и столько же — соответствующий вуз.

«Это, в общем-то, непросто нам дается, — говорит проректор по науке ННГУСергей Гурбатов. — У Нижегородского университета помимо тех двух мегагрантов, о которых вы пишете, всего пять мегагрантов. И нам нужно изыскать свыше ста миллионов рублей на их софинансирование со стороны университета. Ведь если мы и зарабатываем деньги, то на той же самой науке, получая другие гранты, либо за счет платных студентов. То есть мы должны одни гранты финансировать за счет других».

В Нижегородской медицинской академии внебюджетная деятельность — те же платные студенты. И платные клиники, в которых часть полученных от клиентов средств идет на функционирование этих клиник, а другая часть — вузу. Кроме того, как рассказала директор Научно-исследовательского института биомедицинских технологий при Нижегородской медицинской академии (создан по результатам получения гранта) Елена Загайнова, они постоянно пишут заявки на получение средств из разных дополнительных источников — федеральных целевых программ и Российского фонда фундаментальных исследований. В значительной степени здесь используется тот же самый подход: финансирование одного гранта за счет других (если не прямое, то косвенное).

Многие наши собеседники отмечали, что если на Западе какой-то ученый выиграет крупный грант, то институт, в котором он работает, получает дополнительное софинансирование от государства или от какого-либо фонда на развитие инфраструктуры. В российских условиях требование о софинансировании ложится достаточно тяжелым грузом на бюджет вузов, у которых не так много способов зарабатывать.

Проникнуть в опухоль и уничтожить ее

По мнению Сергея Лукьянова, основные достижения, полученные в рамках гранта, который он ведет, связаны с перенесением разработанных ранее технологий с уровня клеточных культур на уровень целого организма: «Ключевую роль в этом сыграло соединение трех факторов: нашего опыта в области флуоресцентных белков, опыта научного коллектива нижегородцев под руководством Елены Загайновой в работе с экспериментальными опухолями животных, получение нового уникального оборудования в рамках финансирования мегагранта и давнее сотрудничество медакадемии с Институтом прикладной физики РАН в сфере оптического биоимиджинга». Академик Лукьянов рассчитывает, что дальнейшая работа по гранту позволит серьезно углубить и расширить понимание механизмов развития опухолей и на основе полученных знаний предложить новые стратегии лечения онкологических заболеваний.

Соруководитель этого гранта со стороны Нижегородской медицинской академии Елена Загайнова подчеркивает: «Как было обещано сделать новые контрастные маркеры на основе флуоресцентных белков дальней красной области, так и сделано». Показано, что с ними хорошо видны опухоли разных видов, в том числе ортотопические метастазы, которые растут глубоко в органе. Удалось показать на живых мышах и в живой опухоли, что в опухоли есть более активные зоны и менее активные. Благодаря этому можно планировать эффективность воздействия химиотерапии: насколько каждая конкретная клетка активна, будет ли она воспринимать лечение. Такого, подчеркивает Загайнова, в мире никто никогда не делал. Наконец, в рамках гранта разработан генетически кодируемый фотосенсибилизатор — KillerRed — одновременно белок и фотоактивное вещество, убивающее опухоль. Его можно будет применять и для лечения человека, после того как пройдут клинические испытания и будет разрешена генетическая терапия.

Все, с кем мы обсуждали результаты работы по этому гранту, отмечали, что подобные исследования экспериментальных опухолей ведутся во многих лабораториях, например в Российском онкологическом научном центре им. Н. Н. Блохина, но такого сочетания разработок, как в этой лаборатории (генетическое маркирование, создание культур флуоресцентных белков и генетически кодируемых фотосенсибилизаторов), в России до сих пор не было.

Матрикс мозга

Грант, посвященный биологии мозга и реализуемый на базе ННГУ в тесной кооперации с ИПФ и Медицинской академией, был получен профессором Итальянского института технологий (Генуя, Италия) Александром Дитятевым. Профессор Дитятев — известный ученый в области науки о мозге, создатель нового направления в нейронауке по изучению синаптических функций внеклеточного матрикса в головном мозге млекопитающих. Научной задачей, стоявшей перед получателями гранта, было изучение влияния различных молекул внеклеточного матрикса мозга на информационные функции передачи сигналов в мозге.

Матрикс — это внеклеточная среда, которая заполняет в мозге пространство между нейронами и различными вспомогательными клетками и, согласно последним исследованиям, активно взаимодействует с клетками мозга. Нейронные сети взаимодействуют с этой средой, образуя различные обратные связи, влияющие на пластичность мозга.

В рамках гранта, в частности, удалось показать, что такие болезни, как эпилепсия и шизофрения, связаны в том числе с нарушением структуры матрикса мозга. Кроме того, коллектив, работавший по гранту, подготовил несколько работ, основанных на применении радиофизических методов для описания сигнальных процессов в мозге. Как заметил заведующий кафедрой нейродинамики и нейробиологии Нижегородского университета, заведующий лабораторией нелинейных процессов в живых системах ИПФ, соруководитель гранта от ННГУ Виктор Казанцев, «использование таких методов — это то, чем славна нижегородская физическая школа со времен одного из ее основателей академика Александра Андронова и чем активно занимаются в ИПФ».

Продолжение гранта позволит заняться разработкой дополненной, модифицированной модели матрикса, которая сейчас включает в себя не только сам матрикс, но и глиальные клетки. Это особый тип клеток, через которые питаются нейроны. Они также вовлечены в процессы активной передачи сигналов в мозге и генерируют кальциевые волны, которые с помощью радиофизических методов изучались в рамках гранта.

Все эти исследования напрямую связаны с выходом на доклинические испытания лекарственных препаратов, воздействующих на мозг, при работе с животными, включая генномодифицированных. Эта работа ведется в том числе в интересах фармкомпаний, которые в других странах обеспечивают существенную часть внебюджетного финансирования подобного рода разработок. Насколько это возможно осуществить в российских условиях, судить сейчас трудно, признает Виктор Казанцев, потому что помимо уже имеющейся научной составляющей необходима еще и соответствующая бизнес-инфраструктура, которая пока не готова. «Но если мы будем предлагать некие решения для бизнеса, то, я думаю, мы достаточно быстро сможем найти и заказы, и финансовую поддержку», — полагает ученый.

Но пока и в ННГУ, и в ИПФ рассчитывают на государственную поддержку исследований мозга в рамках программ развития фармацевтической промышленности и робототехники. В частности, по использованию нейроуправляемых систем в робототехнике.

Заглянуть внутрь Вселенной и скважины

Грант, полученный профессором Стокгольмского (Чалмерского) технологического университета Леонидом Кузьминым для организации лаборатории в Нижегородском техническом университете, предусматривал разработку приемников терагерцевого излучения, необходимых для решения важнейшей задачи фундаментальной физики — выяснения природы сил, вызывающих ускорение расширения Вселенной. Этот феномен объясняется наличием во Вселенной темной энергии и темной материи. Для понимания природы этих явлений требуется детальное знание картины реликтового излучения на субмиллиметровых волнах. Профессором Кузьминым был предложен и успешно реализован болометр (прибор для регистрации фонового космического излучения) на холодных электронах, который представляется самым вероятным кандидатом на то, чтобы стать датчиком нового поколения, способным детектировать реликтовое излучение.

Соруководитель гранта проректор по развитию Нижегородского технического университета Михаил Ширяев объясняет: «Мы решили основную задачу. Создана уникальная лаборатория, и можно смело говорить, что это лаборатория криогенной наноэлектроники мирового уровня. Сформирован коллектив — команда из сотрудников нашего и стокгольмского университетов, представителей других промышленных и образовательных учреждений». Теперь в России только этой лаборатории под силу решать все задачи, связанные с разработкой болометрических систем для высокочувствительных приемников. Причем не только для астрофизических исследований.

Заместитель руководителя по научной работе этой лаборатории, ведущий научный сотрудник ИПФ Вячеслав Вдовин рассказывает, что, например, нефтяники хотели бы поместить ядерно-магнитно-резонансный томограф в скважину для ее подробного изучения, и добавляет: «Но для томографа нужен криостат, а привычные криостаты поместить в скважину невозможно. Нам пришлось разработать криостат, который охладит сверхпроводящий магнит в скважине». И лаборатория уже начинает предлагать свою разработку нефтяникам.

Кроме того, во всем мире в настоящее время прорабатывается возможность организации телекоммуникации в терагерцевом диапазоне. Вместе с НПО «Исток» из подмосковного Фрязино и ИПФ лаборатория работает над созданием терагерцевого коммуникационного канала с пропускной способностью выше 100 Гбит.

Физический институт им. П. Н. Лебедева РАН (ФИАН) и Российское космическое агентство в 2019 году планируют запустить космическую обсерваторию, которая устроена как радиоинтерферометр со сверхдлинной базой: один телескоп в космосе, второй — на Земле. Новая лаборатория — участник этого проекта, сейчас в ней и в ИПФ заняты исследованием свойств материалов, из которых будет строиться обсерватория, при низких температурах.

Нижегородская лаборатория, подчеркивают Михаил Ширяев и Вячеслав Вдовин, безусловно, будет развиваться даже после окончания гранта. Одно из основных направлений ее работы — сотрудничество в рамках европейских проектов. Там появится и возможность заработать. Задача лаборатории — достичь таких результатов, чтобы войти в эти проекты уже полноправными участниками.

Самый мощный в мире лазер

Результаты мегагранта «Экстремальные световые поля и их приложения», выделенного франко-американскому физику Жерару Муру для создания в Нижегородском университете соответствующей лаборатории, позволили сформулировать предложения по строительству в России на базе ИПФ в рамках одного из мегасайенс-проектов самого мощного в мире лазера — мощностью 200 ПВт.

В этом проекте предполагается создание 12-канальной системы одинаковых каналов лазерного усиления. В рамках гранта, полученного Муру, в университете и ИПФ проведено моделирование каждого канала и всех компонентов и технологий, которые будут использованы в мегасайенс-проекте. Тем самым грант дал возможность разработчикам лазера уверенно сказать, что его архитектура, которую они предлагают, готова к реализации.

Проект был поддержан комиссией под председательством Владимира Путина в числе шести предложений по мегасайенс-проектам. Многие ведущие лазерные школы мира выразили готовность сотрудничать с этим проектом. И не только лазерные: дело в том, что сверхмощные лазеры предполагается использовать для получения электрон-позитронной плазмы в вакууме и для создания компактных ускорителей, способных даже заменить адронный коллайдер.

Еще одно направление исследований связано с проблемой использования видеоимпульсов терагерцевого излучения, генерируемых в результате детектирования фемтосекундных лазерных импульсов, для восстановления изображения недоступных напрямую (скрытых) объектов. Особенно популярно применение терагерцевой томографии для обнаружения на стенах храмов изображения фресок, закрытых более поздним картинным слоем. Профессор Муру — один из инициаторов такой деятельности, ведущейся в Европе в контакте с французским Лувром. Нижегородцы в рамках мегапроекта осуществляют подготовку аппаратуры и компьютерных программ для реализации подобного проекта в России.

Итоги унии

Все, с кем мы беседовали в нижегородских вузах, подчеркивали, что мегагранты только вершина айсберга изменений, происходящих в вузах за последние годы, в результате чего университеты перестали быть похожими на советские вузы. Как заметил Михаил Ширяев, раньше вузы решали задачу освоения бюджетных средств, выделяемых в первую очередь на подготовку студентов. Хотя научные задачи в вузах тоже решались, основой этой деятельности в конечном счете тоже было бюджетное финансирование. Сейчас за каждый грант, за каждый хоздоговор нужно бороться. «Вуз сегодня — это организация, в которой нужно не только заниматься образованием и наукой, но и знать конъюнктуру научно-образовательного рынка, чтобы находить в нем свое место», — объясняет Ширяев. «Мы сумели выиграть мегагранты, потому что были подготовлены к работе над ними благодаря своей многолетней практике. Так, мы получили по различным инновационным образовательным программам 2,5 миллиарда рублей, благодаря чему сумели существенно обновить исследовательское оборудование», — приводит пример Сергей Гурбатов.

Научные и образовательные итоги мегагрантов позволили создать в ННГУ по примеру западных университетов так называемые исследовательские школы, когда несколько руководителей и аспирантов объединяются на основе сходной тематики. Кроме общих научных интересов, обязательным условием создания таких школ является хорошо оплачиваемая работа аспирантов в научных грантах и программах. Две такие школы созданы на основе мегагрантов, то есть при научных коллективах, где есть достаточно большие деньги. Одна из них называется «школа нейробиотехнологии» — фактически это грант Дитятева — Казанцева. Вторая школа — по лазерной физике, где руководители соответственно Жерар Муру и Михаил Бакунов. Кроме того, результаты, полученные в рамках этого гранта, позволили университету наладить тесное сотрудничество с Саровским научным центром, где создают в целях  осуществления термоядерного синтеза самую крупную в мире лазерную установку УФЛ-2М. Для работы на этой установке Саровскому центру в течение ближайших двадцати лет ежегодно необходимы 10–15 студентов, специализирующихся на лазерной физике. В университете создана под эту задачу новая кафедра.

Одновременно — в первую очередь на базе гранта Дитятева — Казанцева, — в Нижегородском университете создан Институт живых систем, для которого было реконструировано отдельное здание. Научным руководителем института стал замдиректора ИПФ РАН член-корреспондент РАН Александр Сергеев. В этом институте работают сотрудники разных факультетов университета, Медицинской академии, Института прикладной физики. Сотрудником института является и выпускник ННГУ профессор Алексей Семьянов, работающим в настоящее время на постоянной основе в Японии, где специально для него создали лабораторию по нейродинамике мозга. Зеркальная лаборатория  под руководством  Виктора Казанцева стоимостью свыше миллиона долларов создана в университете. Ключевой объект нового института — уникальный виварий, предназначенный для содержания иммунодефицитных и генномодифицированных животных, без которых современная биологическая наука развиваться не может. Вивариев такого класса в России больше нет.

Аналогичным путем пошли и в Нижегородской медакадемии, где полученные результаты оказались столь значительны, что на базе созданной в рамках гранта лаборатории был учрежден Научно-исследовательский институт биомедицинских технологий, директором которого назначена Елена Загайнова, а научным руководителем — Сергей Лукьянов.

Создание института позволило медакадемии продолжить сотрудничество с Лукьяновым уже за пределами гранта. Проводимые в новом институте работы оказались очень хорошим дополнением к его работам в Москве. В Нижегородской медакадемии теперь тоже уникальный виварий с мышами, которого нет в Москве. И поскольку новый институт является частью академии, у него также имеется возможность работать с человеческими тканями.

Можно сказать, что программа мегагрантов, как подчеркивали все наши респонденты, позволила подтянуть уровень науки в вузах, наладить сотрудничество на равных с академическими лабораториями или даже предложить последним включиться в разработки по интересующим их темам (раньше обычно происходило наоборот).

В статье «Нижегородская уния» мы отмечали, что в Нижнем Новгороде возникла неформальная агломерация академических НИИ и образовательных учреждений, в основе которой — совместная подготовка научных кадров, совместные исследования и разработки и, если можно так сказать, личная уния: многие сотрудники академических НИИ являются по совместительству сотрудниками вузов, и наоборот. Именно такое тесное переплетение научных и образовательных учреждений обеспечило успешное выполнение программ мегагрантов и способствовало серьезному усилению научного потенциала вузов.

Не конкурировать, а интегрировать

Нижегородский пример с мегагрантами, по мнению Александра Литвака, является ярким подтверждением того, что российская политика развития науки и подготовки научных и инженерных кадров должна опираться не на конкуренцию академической и вузовской науки, а на их интеграцию. «Хотя в обозримом будущем главной задачей вузов останется подготовка кадров, так как при нынешней педагогической нагрузке у преподавателей требовать с них полноценные научные исследования бессмысленно», — признает ученый.

Вот почему, по мнению академика Литвака, «если бы деньги мегагрантов дали в ИПФ, мы бы сумели освоить их эффективнее». Он уверен, что если бы рядом с вузами, получившими мегагранты, не было учреждений Нижегородского научного центра РАН, то вузы не смогли бы эффективно освоить оборудование, купленное по мегагрантам. Слишком велики оказались потери, понесенные высшей школой за последние двадцать лет. И в вузах тех городов, где нет подобного альянса, оборудование, закупленное в рамках различных программ поддержки вузовской науки, простаивает.

Именно поэтому научный потенциал образовательной деятельности должны обеспечивать академические институты и государственные научные центры, вовлекая в нее ведущих ученых и собственную экспериментальную базу. По мнению Литвака и остальных респондентов «Эксперта», необходимо возродить программу интеграции образования и науки, которая неплохо функционировала даже при весьма скромном финансировании в конце 1990-х, но затем была немотивированно прекращена. «Хотя мои слова ни в коей мере не следует использовать в качестве обоснования предлагаемого некоторыми специалистами по организации науки присоединения академических институтов к университетам или наоборот. У науки и образования столь много проблем, что решать большинство из них следует раздельно», — подчеркнул Александр Литвак.

*В тот год гранты получили Нижегородский государственный университет им. Лобачевского (ННГУ) — 2 гранта, Нижегородский государственный технический университет им. Алексеева и Нижегородская государственная медицинская академия.