Встряска и синергия

О.О.: В бюджете 2016 года сокращены расходы на науку и образование. Российские университеты испытывают трудности в эпоху перемен. Нужно ли в таких условиях бороться за высшие места в международных рейтингах? Об этом мы решили спросить ректора Национального исследовательского университета Высшей школы экономики Ярослава Кузьминова.

Здравствуйте, Ярослав Иванович. Спасибо, что пришли к нам в студию.

Я.К.: Здравствуйте.

Ярослав Кузьминов, родился в 1957 году в Москве в семье профессора экономики. В 1979 году окончил экономический факультет МГУ имени Ломоносова. С 1979 года 10 лет преподавал на кафедре истории, народного хозяйства и экономических учений. В 1984 году защитил кандидатскую диссертацию по экономике общинных отношений. В 1989 году вместе с группой молодых преподавателей создал альтернативную кафедру экономической теории в Московском физико-техническом институте.

В 1990 году кафедра вернулась в МГУ, где работала на физическом и историческом факультетах. В 1992 году вместе с Евгением Ясиным предложил концепцию создания экономического вуза нового образца. С 1992 года стал ректором Высшей школы экономики. Автор более 100 научных публикаций, изданных в России и за рубежом. Соавтор более 10 монографий и учебников. Профессор, научный руководитель Института институциональных исследований Высшей школы экономики. Возглавляет комиссию Общественной палаты Российской Федерации по развитию образования. Является заместителем председателя Национального координационного совета по поддержке молодых талантов России, членом комиссии при президенте Российской Федерации по вопросам государственной службы и резерва управленческих кадров.

О.О.: Как бы вы могли прокомментировать бюджет 2016 года в той части, в которой он касается расходов на науку и образование?

Я.К.: Федеральное финансирование образования сократилось миллиардов на 60, вроде бы это 10%. Но с учетом того, что окончилась программа строительства детских садов, это, по-моему, 30 или 40 млрд. То есть если оно сократилось, то сократилось практически процента на 4 по остальным направлениям. Это не так страшно, не такое большое падение. Если мы посмотрим на науку, это порядка 300 миллиардов рублей.

О.О.: Около 14%.

Я.К.: Там ситуация по общему финансированию вроде бы нормальная. То же самое, удалось в номинале его не сократить. По структуре не очень хорошая ситуация. Сократились примерно на 12% расходы на фундаментальные исследования. Я даже не стану комментировать это дело. Мне кажется, всем понятно, что никаких прикладных разработок без фундаментальных исследований просто не бывает.

Расширилось финансирование прикладных исследований, в том числе прикладных расследований в области экономики, в области социальной политики, что, наверное, правильно. Но, подчеркиваю, сокращение даже по номиналу фундаментальной науки – это неправильное решение.

Если мы посмотрим в длинную, мне приходилось уже в Государственной Думе говорить, что мы посчитали длинный тренд, ну как длинный, за 4 года с 2012 по 2016 год у нас финансирование высшего образования сократилось на 24% в реальном выражении, финансирование школы – порядка на 12% в реальном выражении. На фоне этого финансирование здравоохранения упало тоже на 20%. То есть если рассматривать в длинную бюджет, то, конечно, тенденция плохая, и мы должны или в следующем году, или по крайней мере через год, когда экономика адаптируется как-то к новым условиям, все-таки вести речь о том, чтобы обеспечить сохранение финансирование образования и науки в реальном выражении, чего сейчас, конечно, не достигается.

О.О.: И про вектор развития. Последние годы, последние, может быть, лет 5 государство старательно пытается вывести наши лучшие университеты на международный рынок образования. Существуют разные стимулы и программы, в том числе программа «5-100″. Тем не менее, буквально в последние год-два идет какой-то такой разворот, когда страна пытается повернуть все-таки вовнутрь, какая-то капсулизация. В этой ситуации не являются ли эти действия бессмысленными, вывод наших университетов на статус международных, вообще их участие в каких-либо международных программах, если возникают какие-то такие противоречия очевидные. Вектор вовне и вектор вовнутрь.

Я.К.: Я думаю, что нет ни одной политической силы в стране, которая на вопрос «Нужно ли нам сворачивать глобальные контакты нашей науки, интеграцию наших университетов в глобальную повестку?»…

О.О.: Прямо говорит: не нужно.

Я.К.: Я таких людей не знаю. Я самых разных людей знаю, очень радикальных даже по своим взглядам, очень резко настроенных в отношении политической оппозиции и наоборот. Но я таких мнений просто ни от кого не слышал.

О.О.: А вот один из важных таких показателей участников программы «5-100″: в университетах должны быть международные исследователи или международные зарубежные сотрудники.

И вот случай: в Нижнем Новгороде, Университет имени Лобачевского, увольнение Кендрика Уайта только за то, что он американец. Разве сейчас не рискованно брать в хороший университет проректора или вообще на какую-то руководящую должность иностранца?

Я.К.: Думаю, что нет, не рискованно. Ситуация с Кендриком Уайтом – специфическая для поведения многих людей у нас. Они все время пытаются бежать перед паровозом. С одной стороны, это коллеги на телевидении, которые сделали такой сюжет. Они явно переборщили. И потом один из руководителей нашего телевидения даже специально оправдывался, говорил, что да, я за международное сотрудничество, я за то, чтобы приглашать иностранцев. Но, с другой стороны…

О.О.: Но человек уволен?

Я.К.: Нет, человек уже восстановлен после этого. Просто он восстановлен на другой должности. Я после этого даже позвонил своим коллегам в силовом блоке, попросил узнать, а что там такое. Может быть, действительно он шпион или что-то еще. Они мне сказали, что нет. Человек в России живет 20 лет, совершенно адаптировался, и никаких вопросов у соответствующих служб к нему не было. То есть это такое стремление – бежать перед паровозом с флажком.

О.О.: Паровоз движется куда? Если вы утверждаете, что он все-таки движется в сторону прогресса…

Я.К.: Вы знаете, он у нас не может ни в какую другую сторону двигаться. У нас отводного пути, даже узкоколейного. Просто альтернативы нет. Понимаете, у нас был советский эксперимент. Когда это все-таки было 40% мира, 30% экономики мира, огромный внутренний рынок. Тогда мы проиграли по экономическим причинам, по причинам технического отставания. У нас были менее эффективные технологические решения. В конечном счете, Советский Союз развалился не из-за внутреннего бунта, а из-за внутренней неконкурентоспособности. И сейчас вы предлагаете делать это, сократившись в 4 раза по сравнению с социалистическим лагерем? Это просто невозможно.

О.О.: Почему так важно нашим университетам попасть в мировые рейтинги? Почему это для нас некий знак?

Я.К.: Это символическое действие. Я думаю, что и указ президента, где написано, что обеспечить вхождение в топ-100 мировых рейтингов. Что такое мировой рейтинг? Это некое широкое признание высокой конкурентоспособности, высокого качества. Это именно признание. Оно часто отстает от реального положения дел. Но, конечно, это важный символ. И как символ, как самое короткое выражение того, что нам нужно, наверное, это правильно.

Понимаете, наука есть глобальная штука. И не быть участником мировой научной тусовки в своем предмете – это значит просто обрекать себя на глухой провинциализм и быть ненужным своей стране, в конечном счете.

О.О.: Таких систем, классификаций оценки университетов ведь очень много. Но основных три. Для Высшей школы экономики какой из них является наиболее привлекательным и реальным? Хочется попасть в один…

Я.К.: У нас есть три таких глобальных рейтинга, наиболее признанных: ARWU – самый честный, но он малоэффективный рейтинг. То есть ARWU фиксирует твои позиции за 10 лет вперед. Он считает нобелевских, филдсовских лауреатов. Я думаю, только МГУ из российских университетов имеет шансы на продвижение в ARWU, да и любые движения в нем – это вопрос 20-летней перспективы.

Два других рейтинга, Times и QS, лучше фиксируют динамику. И я думаю, что для нас, для Высшей школы экономики, для университета достаточно молодого, у которого нет 50-100-летней истории, и Times, и QS одинаково интересны. В QS мы присутствуем. В Times мы не присутствуем по техническим причинам. Я думаю, через год будем присутствовать. Там просто очень длинный лаг.

Но самое главное, что и Times, и QS – это рейтинги, в которых очень большое значение имеют экспертные мнения. Продвинуться в институциональном рейтинге, то есть в рейтинге, который охватывает весь университет в целом, в течение 5-7 лет очень сложно. Я думаю, что если мы сдвинемся с 500 на 250 – это будет огромный успех.

Но если мы посмотрим на так называемые отраслевые рейтинги, когда те же самые эксперты, но в своей зоне, скажем, медико-биологические науки, социальные науки, математика, оценивают университеты, здесь Россия добилась очень хороших результатов. Мы добились буквально за один год работы проекта «5-100″, наверное, это не только этот проект, я думаю, что это просто кумулятивное действие российских университетов, вхождения четырех университетов в топ-100 по предметным и отраслевым рейтингам: это МИФИ, это Новосибирский университет, это Физтех, это Высшая школа экономики.

О.О.: Но все-таки одним из таких серьезных преимуществ, и не только для участников программы «5-100″, но вообще для любого университета, который играет в эти игры, находится в этой гонке, являются публикации и индекс цитирования сотрудников университета. И, как правило, все это все-таки лучше развито в зоне естественных и точных наук. А это как раз тот сектор, которого в Высшей школе экономики нет. И у вас нет такой козырной карты. Что вы собираетесь делать? Вы хотите приобретать этих людей и заводить такие факультеты, или что?

Я.К.: Знаете, мы никогда не «приобретали» людей. Мы всегда были открыты для того, чтобы к нам приходили команды людей. И к нам пришли математики. Сейчас широко известен факультет математики в Высшей школе экономики. Я думаю, что он известен наряду с Мехматом МГУ. Сейчас к нам приходят физики. Они сами приходят. Несколько команд физиков. Сейчас мы договариваемся о том, чтобы они между собой договорились.

О.О.: А как это все делать в условиях сокращенного бюджета на образование и науку?

Я.К.: Ну как?

О.О.: Как вы зовете физиков? Физиков держать дорого.

Я.К.: Мы будем это делать, кооперируясь с существующими научными центрами. У нас тут регулярно опрашивают вузы — какие институты академии наук вы хотите к себе присоединить? Мы регулярно отвечаем: никаких не хотим присоединить. Но мы дружим примерно с 40 институтами Российской академии наук, мы используем их приборную базу, мы используем приборную базу ряда отраслевых центров.

О.О.: То есть в Высшей школе экономики появится физфак?

Я.К.: По крайней мере, появится департамент физики, может быть, два департамента теорфизики совершенно точно у нас будет. У нас будут, очевидно, физики, которые работают с электронщиками. Потому что они и сейчас есть. Просто они хотят оформиться.

О.О.: То есть к вам прибились такие группы, а вы их по-отечески взяли на корабль?

Я.К.: Почему по-отечески? Я надеюсь, что я по отношению к коллегам, которые к нам «прибиваются», еще не выступаю в роли патриарха. Я просто завхоз у этих команд ученых.

О.О.: Это мы у них спросим, как они вас воспринимают. Вы только что сказали о том, что вас регулярно опрашивают о том, какие институты хочет к себе присоединить Высшая школа экономики. Действительно, в конце сентября было разослано письмо министерства науки и образования.

Я.К.: Видел, да.

О.О.: Да. Оно было разослано лучшим университетам. Как вы отвечаете? Там же конкретный запрос, табличка прямо. В табличку нужно вписать: по таким-то новостям такие-то академические институты вызывают у нас интерес.

Я.К.: У нас они не только интерес вызывают. Мы имеем теснейшее отношение с целым рядом институтов, в первую очередь с математическими, в области информатики, с Институтом энергетических проблем. Но какие это отношения? Понимаете, у нас есть кадровое переплетение. Наши сотрудники, студенты там работают, коллеги оттуда у нас работают. А кто-то совсем переходит в Вышку, таких людей довольно много.

О.О.: Вы готовы к присоединению академических институтов?

Я.К.: В общем, нет. Мы недавно об этом с Фортовым разговаривали, буквально несколько дней назад. У нас есть очень тесные отношения с целым рядом институтов. Это хорошие институты. Но мы для себя оценивали, если государство все-таки так поставит вопрос. В общем, мы будем отказываться. Объясню, почему. Есть институт, в нем 300 человек. Из них минимальной научной производительностью отличается половина. Из этой половины 15% совсем перешли в Высшую школу экономики. Да, они сохраняют связи, они там на полставки работают. Но они и у нас работают. Еще столько же работают у нас по совместительству. Еще столько же с нами сотрудничают. То есть тот реальный потенциал, который в этих институтах есть, он уже у нас есть. Мы не считаем, что присоединение академического института будет означать что-то, кроме присоединения здания и, извините, 150 неработающих коллег.

О.О.: И проблем?

Я.К.: Ну, и проблем.

О.О.: То есть, вы хотите сказать, что все, что лучшее есть в тех академических институтах, которые попадают в сферу ваших интересов, вы и так уже от них имеете?

Я.К.: Да. При этом без разрушения этих институтов. Я считаю, что очень важно, чтобы у нас Академия наук выжила, потому что это одно из преимуществ нашей цивилизации.

О.О.: Ярослав Иванович, но вы же наверняка знаете, что в научном сообществе часто именно Высшей школе экономики приписывают ту реформу РАН, которая произошла в том виде, в котором она произошла, что идеи исходили от вашего университета. И вот мы получили то, что получили. Вы как считаете, в какой степени, формально или неформально, вы и ваши коллеги ответственны за это?

Я.К.: Ни в какой. Мы не имеем никакого отношения к той реформе РАН, которая была произведена. Я считаю ее неудачной.

О.О.: Почему?

Я.К.: Потому что что сделали? Забрали у Академии собственность. Ну, хорошо. Пусть, действительно, академики понимают…

О.О.: С крепостными забрали. Забрали не просто усадьбы, забрали и крестьян.

Я.К.: Забрали и финансирование. Но я не понимаю научного сообщества, которое не располагает своими ресурсами. Я считаю, что это немножко странно. Если где-то есть явно плохо работающий институт, наверное, надо его сократить, надо объединить его с более крупным. Но мне кажется, что глобальная тенденция развития Российской академии наук – это возвращение ее в форму исследовательского университета.

При советской власти АН СССР был самым большим, самым успешным исследовательским университетом. Через него проходили десятки тысяч аспирантов, стажеров, исследователей. Поскольку это было высокопрестижное место, не все там оставались, но они протекали через АН. И это фактически был такой университет, как бы мы сейчас сказали, магистерские программы плюс аспирантские. Если сравнить Российскую академию наук, ее институты и вузовское сообщество, конечно, РАН сильнее. Но в нашем секторе он слабее в социальных науках, еще в некоторых секторах наук. В гуманитарных науках он уже сильнее.

Если мы возьмем исследования в области физики, в области химии, тут даже сравнивать нечего. Мне кажется, вполне возможно передать некие слабые институты, чтобы РАН от них сам отказался. Пусть они войдут в состав региональных университетов. Но в Москве, в Питере, в Новосибирске РАН сама может поглотить некоторые университеты.

Такие, как Физтех, Новосибирский университет – это вообще университеты, которые являются частью РАН кадрово. Я считаю, что в силу нашей большой связи с очень многими институтами РАН и мы можем считать себя университетом, тесно интегрированным с РАН.

То есть движение должно быть и в одну, и в другую сторону. А самое главное – мне кажется, что правильный совершенно тезис, что наука не должна быть оторвана от высшего образования. Ее надо не односторонне рассматривать, чтобы распотрошить, а чтобы лучшие части РАН тоже стали академическими университетами.

О.О.: Ярослав Иванович, вы много ездите по разным университетам в мире. Скажите, пожалуйста, уровень университета, все его показатели – научные, образовательные, престижные, и развитие в этом университете академических свобод – насколько это обязательные вещи. Современный лучший университет и академические свободы – это связано, или может и не быть. Просто по истории Советского Союза мы знаем, что может и не быть. Но сейчас…

Я.К.: В Советском Союзе были академические свободы. Просто были идеологические вырезы из этих академических свобод. То есть что-то было нельзя, но остальное было можно и даже поощрялось.

О.О.: А сейчас?

Я.К.: Я думаю, что и сейчас со стороны государства ни малейшего покушения на академические свободы.

О.О.: А как бы вы их тогда описали в таком случае? Можете дать какое-то определение?

Я.К.: Академическая свобода – возможность человека самому выбирать направление своих исследований, это возможность для человека самому выбирать трактовку курса, который он преподает или исследования, которое он ведет. Но никто не навязывает заранее оценок, что Россия должна победить в Первой мировой войне или что черту оседлости придумали сами евреи.

О.О.: Вы считаете, что сейчас со стороны государства нет посягательств на академические свободы?

Я.К.: Нет со стороны государства посягательств на академические свободы. Я нахожусь, может быть, в самом близком к интересам государства секторе и могу сказать, что посмотрите на Высшую школу экономики. У нас там есть люди с разными взглядами – крайне левыми, крайне правыми. Хотя это единицы. Основная масса имеет вполне центристские взгляды.

Но наличие у нас десятков людей, политически прямо оппонирующих руководству России, или наличие у нас людей, крайне негативно отзывающихся о либералах по своим взглядам – показатель того, что с академическими свободами в российских вузах вроде бы нормально.

О.О.: Сотрудники Физтеха получили договора о том, что они не имеют права разговаривать с прессой без разрешения администрации. Профессор исторического факультета Московского университета Сергей Мироненко, глава архива, получил от министра культуры указание не высказываться на тему исторических трактовок документов, чтобы он молчал про 28 панфиловцев. Но он профессор-историк.

Я.К.: Простите, пусть тогда он уволится от товарища Мединского. И все у него будет нормально, будет высказываться о героях-панфиловцах, как он хочет. Давайте правда не смешивать две эти вещи. Что касается первой инициативы, которую вы описали, есть еще несколько таких инициатив, на мой взгляд, это тоже ошибка. Но здесь мы имеем дело с позицией руководства определенного вуза или определенного факультета, а не с позицией, скажем, Ливанова или Фурсенко и тем более Путина.

О.О.: Ярослав Иванович, скажите, вы помните какой-нибудь образ в литературе или в кино, где академический профессор был бы отражен наиболее точно? Ваш идеальный образ академического профессора.

Я.К.: Вы знаете, я в юности очень любил Чарльза Сноу. Это английский лорд, физик, который был министром. У него такая биография. И он автор самых лучших, на мой взгляд, серий романов об английском университете или вообще об английском обществе, в центре которого университет. Этот образ людей, которые не просто совершают, как у Гранина или у Дудинцева, подвиги. Это не люди «Девяти дней одного года». Подвиг – все-таки что-то такое сильно героическое.

О.О.: И не очень характерное для академической жизни.

Я.К.: И не характерное для академической жизни. Там есть свои ценности. И свои ценности – это ощущение себя свободным, это ощущение себя полезным не просто абстрактному обществу, а полезным своим ученикам, которые на тебя жадно смотрят, для которых ты авторитет. Это, пожалуй, лучшее, что бывает в жизни.

О.О.: А вы уже более 20 лет возглавляете Высшую школу экономики. Что вы расцениваете как самую свою большую ректорскую удачу?

Я.К.: Во-первых, то, что удалось создать Высшую школу экономики. Я считаю, что это действительно одна из уникальных попыток, когда снизу идея академиков, это исключительно профессионалы создали, это не начальство нам велело. Мы долго уговаривали начальство, в итоге это создалось и это выжило.

О.О.: А неудача или провал?

Я.К.: Наверное, самая большая неудача до сих пор, нерешенный открытый вопрос – это то, что Вышка не имеет своего кампуса. Это не только разбросанность территориальная, это просто элементарный дефицит площадей. У нас площадей, по-моему, на порядок меньше, чем у сопоставимых ведущих университетов, таких как МГУ. Слава Богу, что в МГУ они есть. Но у нас их нет.

О.О.: То есть вам мало места?

Я.К.: Конечно, мало места. Квартирный вопрос всех испортил, как говорил Булгаков. Нас он пока не испортил, но мы страдаем.

О.О.: Спасибо большое. У нас в программе был ректор Национально-исследовательского университета «Высшей школы экономики» Ярослав Кузьминов.

Источник: Гамбургский счёт (ОТР)

Заместитель президента РАН доктор экономических наук Владимир Викторович Иванов предлагает конкретные меры по развитию управления научными исследованиями в России.

Разговор с профессором Пермского и Луисвилльского университетов Виктором Хеннером

— Виктор Карлович, выступая как-то перед аудиторией, вы сказали, что, находясь в Луисвилле, ощущаете себя американцем. Что это означает?

— Ну, если задуматься, то это так и не так. Как университетский профессор — а я уже почти 20 лет как профессор Пермского и Луисвилльского университетов — да. В среднем за это время месяцев шесть в году я преподавал там 100—150 студентам, столько же здесь. Если бы я занимался только исследованиями, как многие мои коллеги, уезжая за границу, наверное, было бы ощущение долгой командировки. Но я нахожусь в среде студентов, раньше повзрослевших, чем у нас, подгоняемых десятками экзаменов в течение семестра, озабоченных необходимостью получать высокие оценки. Средний балл за все годы обучения — ключ к поступлению в магистратуру или нахождению хорошей работы. Каждый день несколько студентов приходят ко мне в кабинет поговорить вообще, чаще с проблемами. Это каждодневная рутина, она полностью подстраивает под систему. Года через два—три, не сразу, пришло понимание их мотивов, того, что многие, несмотря на изначальную слабую подготовку, незаурядные люди. Как правило, студенты очень разговорчивы и откровенны. Вообще американский университет убирает барьеры между преподавателями и студентами. Каждый день в бассейне или тренажёрном зале я занимаюсь спортом с кем-то из них, часто с выдающимися атлетами — как при этом я могу на кого-то из них смотреть свысока?

Моё ближайшее окружение в Луисвилле — тоже американское. Первые несколько лет я снимал дом, но потом заскучал и стал жить с семьёй (арендую малую часть), где когда-то жила моя дочка, будучи «школьницей по обмену». Стив — известный врач-аллерголог, у него порядка 25 небольших клиник, Мэри — бывшая медсестра. На моих глазах выросли трое их детей: Чарли было два года, когда я его увидел, теперь 20. Все закончили дорогие частные школы, где есть замечательные учителя, директор одной из них, узнав от семьи обо мне, пыталась заманить меня преподавать. Частные школы заинтересованы в том, чтобы у них работали преподаватели с научными степенями. Но несмотря на все возможности, дети брали самые лёгкие классы, скорее не вышли, а выпорхнули из школы. Дружелюбные, неэгоистичные, не испорченные богатством родителей, очень с ними близкие. Общее для всех семей моих друзей, что выросшие дети хотя бы раз в неделю полдня проводят в родительском доме, неспешно ужинают, разговаривают не только о быте, как-то очень тепло. Поступили в дорогие колледжи, все на что-то из fine arts. Вот в этом я не американец, не понимаю, почему родители не прилагают усилий, чтобы дети взяли от образования максимум.

Русских знакомых у меня там всего несколько, мы очень разные. Был период, когда на физике было одновременно два—четыре бывших пермских студента — все замечательные ребята, некоторые просто мои молодые друзья. С ними было хорошо наукой позаниматься, поплавать, в футбол погонять. Но кроме этого, почти всё время в Америке я нахожусь в абсолютно американской среде. Жена могла приезжать только на короткие периоды. Первые годы был увлечён американской политикой, Буш и Чейни сильно отвадили. Венцом стал Ирак, а до него они добавили невероятной едкости в американскую внутреннюю политическую жизнь, поляризовали общество: мнения, пресса, журналистика очень изменились. Телевизор включаю только для кино или местных новостей. Когда сложится, смотрю Чарли Роуза, дочка пристрастила к шоу невероятного умницы Джона Стюарта.

Особых отличий в обыденной жизни русских и американцев я не вижу. Разве что там дни проходят более размеренно, ясно, что сегодня надо сделать. Очень редко на голову сыплется что-то неожиданное, поэтому в течение дня успеваю сделать значительно больше. И научная жизнь лучше организована, на работе времени на исследования гораздо больше. Все преподаватели и аспиранты часов по восемь проводят в университете. В российских университетах в течение дня может возникнуть куча незапланированных дел, не связанных с исследованиями. И разговариваем много, мне кажется, из-за того, что нет отдельных кабинетов. У меня в Луисвилле кабинет примерно такой же, как здесь помещение всей кафедры. На кампусе громадная библиотека, открытая практически круглосуточно, спортивные залы, бассейн. Если нет срочных дел, с кампуса можно не уходить весь день. А для разговоров, для чая есть комната с хорошей библиотекой и креслами для отдыха, где раз в неделю все собираются пообщаться. У всех преподавателей свой ключ от этого центра, чтобы передохнуть там в любое время. Он появился на деньги, которые дала семья одного из наших профессоров, Джона Диллона, в память о нём, около $400 тыс. Из них ещё платится стипендия одному аспиранту, присуждается ежегодная награда за лучший студенческий диплом.

— В России более забюрократизированная система высшего образования?

— Наверное, мне не поверят, но в ней, наоборот, недостаёт правил, норм, многое построено на договорённостях, на том, что «так было всегда». Молодые преподаватели, учёные в эту схему не встроены, не принимают реального участия в управлении факультетами, и это большое препятствие для развития. В американских университетах все решения на факультетах готовятся в комитетах, в работе которых обязательно задействован каждый сотрудник. Заведующие кафедрами, деканы пребывают на своих должностях один—два срока. Такой порядок помогает развитию, просто чувствуешь разницу в скорости, другую энергетику. Университет, факультеты, кафедры имеют свою стратегию, для кафедр обычно на пять лет, для университета и колледжей, из которых состоит университет, — на 10—15. Причём стратегия — это не пожелания, это документ, с которым университет ежегодно сверяет реально сделанное: построенные метры, привлечённое финансирование, число аспирантов и т. д.

Большой американский университет — это колоссальное бизнес-предприятие, крупный налогоплательщик, часто основная коммуникационная площадка в городе, культурный и спортивный центр. Его целью является постоянное увеличение бюджета, и многие считают, что это неправильно. Например, годовой бюджет Луисвиллского университета, довольно среднего по американским меркам (но важно, что он имеет статус исследовательского), составляет $1,5 млрд, фонд основного капитала как-то быстро при двух последних президентах перевалил за миллиард. Руководить университетом очень престижно, успешный президент получает громадную зарплату. Сейчас этот пост занимает бывший главный финансист штата Кентукки. Жёсткая управленческая вертикаль: будет сделано всё, как решили президент, коллегия (board) и одобрил штат — если университет не частный, то половина его board формируется из представителей штата, которые имеют очень серьёзное влияние на политику университета. Вторая половина — это частные лица, которые могут привлекать деньги. Именно board назначает президента, никакой демократии. Деканов колледжей тоже выбирает очень ограниченный круг лиц. Но так только с управленцами, профессоров избирают все преподаватели кафедры, обычно из 50—100 кандидатов. Своих выпускников не берут, но это отдельная история.

— То есть американский университет — это вертикально интегрированная структура, предоставляющая услуги в сфере образования и науки и нацеленная на постоянное увеличение прибыли, одним из основных заказчиков которой является правительство штата?

— Примерно треть бюджета университета — это деньги штата, ещё по трети составляют плата студентов за учёбу и гранты. Штат контролирует расходы университета, без его одобрения нельзя открыть новую программу, кафедру. Министерством образования штата часто руководят бывшие или действующие политики, не случайные люди. Иногда они предлагают университету что-то своё, но всегда начинают с обсуждения в университете, решения не спускаются сверху. Политики хотят, чтобы основные университеты штата были успешными, хотят «примазаться» к успехам — это очень хорошо.

— Вы негативно оцениваете реформу высшей школы в России, называя её реализацию карикатурой на западный оригинал, которая привела к быстрому ухудшению ситуации в образовании. Руководители министерства образования отреагировали на ваши предложения, что-то реально предпринято?

— Даже с великим академиком Арнольдом, с другими известными учёными они не вступали в дискуссию, иногда снисходительно что-то скажут, но не о конкретных предложениях оппонентов. Обсуждения реформ, действительно срочно необходимых, не было. Нет механизмов таких обсуждений. Это не только в образовании, вы сами можете привести примеры из близких вам областей. Дело не в чиновниках, это ярлык. Нет системы. Реформа высшего образования в России прошла как в басне «Мартышка и очки», мартышками оказались мы все. Инициировавшие её люди близки к власти, побывали во многих известных западных университетах. Но скопировали они чисто внешние вещи и продавили их без всякого уважения к университетам, к власти, которую они тоже не уважают, но при которой хотят быть всегда: бесконечные реформы для этого хороший способ.

В Америке невозможен диктат университетам. Университеты, научная общественность вовлечены в процесс обсуждения, преобразования готовятся годами. Но что случилось, то случилось, теперь надо максимально быстро создавать механизмы роста внутри университетов. Ожидать, что можно жить с «так было всегда» нельзя, это путь вниз. Нужно научиться работать с теми первокурсниками, что есть, помогая им и разумно вынуждая много работать. Лучших магистров и аспирантов отправлять на стажировки в сильные лаборатории по всему миру, создавать по возвращении условия для их роста. И совершенно необходимо систематически привлекать к реальному сотрудничеству учёных из сильных научных центров, университеты «окуклились», принимая на работу только своих выпускников. В нашем университете многое из этого делается, появились новые механизмы управления, ректорат энергичен и настроен на перемены. В высшей школе (вообще, не только у нас) выросли зарплаты, многие работающие учёные стали получать гранты, появилось новое оборудование. Пермский университет как среда изменился невероятно! Но эти усилия не могут компенсировать урон из-за падения уровня школьной подготовки. Если бы реформа высшей школы была проведена с понятными целями, осмысленно, университеты смогли бы извлечь из неё пользу, «облегчённо», но не халтуря, обучая бакалавров и построив сильную магистратуру.

Преимущество американской системы высшей школы заключается в её замечательной гибкости, которую наша реформа проигнорировала. Там, если выпускник школы не знает ясно, кем он хочет быть, он просто поступает в университет на какое-то общее направление, в течение первого года примерно начинает понимать, про что каждая наука, и может набирать всё больше и больше предметов в той области, к которой у него появляются интерес и тяга. Студент может выйти из бакалавриата с двойным дипломом, например химика и биолога, хотя, поступая, думал, что хочет заниматься физикой. Действует система советников (advisors), которые помогают каждому поступившему на первый курс составить план обучения на каждый год. Этот план можно ежегодно корректировать, но приступить без него к занятиям невозможно. Advisor следит, есть ли у студента нужное число предметов в специальности, которую он выбрал как основную, какие классы нужно взять, чтобы не упустить шанс сменить специальность, если такая возможность наметилась. Студент может учиться на бакалаврской программе больше четырёх лет, если не может быстро определиться, и набрать нужное число курсов по специальности. Принцип простой — плати деньги и учись, сколько угодно.

В России была скопирована двухступенчатая модель бакалавриата и магистратуры, но без этой гибкости, которая составляет её основу. Университет не имеет права принять студента не на конкретную специальность, в 17 лет он должен определиться, будет ли, например, поступать на экспериментальную или теоретическую физику. Сейчас, когда большинство выпускников школ так слабы, это очевидная нелепость. В результате отсев на естественнонаучных факультетах составляет до 50%.

— Каков уровень подготовки ребят, поступающих на первый курс пермского университета?

— За последние три—четыре года падение ускорилось. Не знаю, что творится в российской школе, но, несмотря на разговоры о невероятной загрузке детей, машина работает вхолостую. На первый курс приходят ребята, которые с трудом делают простейшие математические преобразования, им всё трудно. Конечно, всегда есть заветные 5% одарённых детей, которые обучаются очень быстро, им интеллектуальная работа в радость, они очень гибкие. Что хорошо — все стали более приятными в общении, дружелюбны.

В Америке аналогичная ситуация со средним уровнем подготовки школьников. Дети очень заняты в школе, море какой-то активности, домашние задания, но их выполнение связано не с тем, чтобы сесть и решить много-много задач, почувствовать, что тебе это далось и уже не пугает, а кого-то даже очень радует. Фишка заключается в том, чтобы написать какой-то «проект», что-то «исследовать». Много высоких слов, но результата нет. Дети не могут концентрироваться больше чем на 5—10 минут в течение занятия. Этот бич повсюду.

Но в Америке это гораздо меньше сказывается на университетах, уровень подготовки специалистов остаётся стабильным на протяжении тех лет, что я там преподаю. В бакалавриат американские вузы, как и российские, берут почти всех, это бизнес. Есть общий экзамен, наподобие нашего ЕГЭ, минимальный балл устанавливает каждый колледж. Разница заключается в том, что в течение семестра там происходит настоящий контроль над уровнем обучения студентов, обычно проводятся три промежуточных экзамена, пересдач нет. Получил неудовлетворительную оценку, должен снова взять этот предмет полностью. Американская система в этом смысле более честная, мне как профессору не нужно подстраивать уровень курса под слабых студентов. Формально наши университеты перешли на схожую систему. Но в реальности мы опустили планку преподавания очень сильно, иначе при «естественном» отсеве в 50% просто учить будет некого. Это очень плохо.

Но самые большие различия между системами начинаются в магистерских и аспирантских программах. В Америке на них учатся только сильные, мотивированные студенты, это full time job. Конкурсы и нагрузка на них очень серьёзные. Правда, если ты учишься за свой счёт (около $50 тыс. в год), то достаточно просто сдавать все предметы. Но если за счёт университета (обычно это деньги из гранта профессора, на которого ты работаешь, или деньги кафедры), конкурсы на такие места очень высокие. В этом году на физфак в Луисвилле конкурс в магистратуру был 8,5 человек на место, половину составляли выпускники иностранных университетов. Поэтому в магистратуре очень приличные студенты, а в аспирантуре совсем хорошие. Это уже настоящая оплачиваемая работа.

В России большинство аспирантов где-то работают и в университет приходят изредка. Тех, кто реально делает существенные исследования, меньшинство. У нас на выходе тоже есть отличные ребята, но их очень мало. Количество аспирантов в естественных и технических науках в России и Америке отличается в десятки раз. И соответственно запросы на таких специалистов. С зарплатами всё наоборот — «технари» в Америке существенно больше зарабатывают, чем «экономисты», и работу они намного легче находят.

— Сейчас ещё можно что-то исправить, чтобы уровень подготовки в российских вузах не продолжал ухудшаться?

— Нет ничего безвыходного, надо работать. Реформы и управление вузами сверху такие, какие есть, школа не изменится к лучшему, это уже социальный тренд, так что университету, который хочет не просто выживать, а быть лидером, надеяться приходится на себя. Малыми шагами не обойтись, нужны структурные изменения. Считаю, что необходимо убрать или хотя бы уменьшить барьеры между схожими факультетами, объединить их в колледжи. Ввести на них единое поступление, дальнейший переход на те или иные специальности — не раньше чем через год по конкурсу текущих оценок. Хороший результат школьного ЕГЭ можно принимать во внимание как один из факторов. Как я понимаю, сейчас университеты не имеют на это права, хотя в некоторых что-то схожее начинает делаться. Как первый шаг, разрешить хорошо успевающим студентам свободное «перемещение» по университету, помочь им с индивидуальным планом, определить список двойных специальностей, например физика — математика, химия — биология. Отменить пересдачу экзаменов (или ограничить максимум одной), дать возможность (за плату) взять предмет снова. По всем причинам в совокупности число студентов на общих курсах может заметно вырасти, поэтому каждый общий курс должен читаться в каждом семестре — сейчас они читаются раз в году. Факультетам эти меры могут добавить средств, а также пресечь отвратительную систему выставления удовлетворительных оценок почти ни за что. Эти меры нужно провести, не «ломая» людей в очередной раз, так как большинство факультетов будут стоять за сохранение настоящей структуры. Все боятся «оптимизации», как произошло в медицине, сокращения ставок. Я не думаю, что в ректоратах такой настрой, в конце концов наши университеты хотят расти, а не сокращаться.

Снова приведу в пример американские колледжи, в которых много чего объединено. Все большие университеты сохранили чистую (не прикладную) математику, а у нас в Перми, где она была замечательной, давно исчезла, и наше научное сообщество ничего не делало, чтобы её сохранить. Боюсь, что сейчас это происходит и в других науках. Частично это результат эгоизма руководителей на факультетах, пекущихся об интересах только своих кафедр. Мне кажется, что разумные объединения, более жёсткое управление университетом со стороны ректората позволит сделать шаги, зависящие от нас самих. И университет должен стать открытым, со многими приглашёнными профессорами: у нас это уже энергично делается, ректор поддерживает программу таких связей, находит дополнительное финансирование. Часто совершенно выдающиеся люди читают лекции в университете, мы делаем видеозаписи и выкладываем на сайт университета, в раздел «Лекции приглашённых учёных». Посмотрите — много интересного найдёте. Если любите биологию, мой совет — начните с лекций Эдуарда Коркотяна, если химию — Владимира Геворгяна, физику и математику — Александра Непомнящего. О мотивах переезда, карьере в Америке, создании стартапа — послушайте Алексея Фадеева (специально даю ссылки только на «бывших наших»).

Важная вещь — иностранные студенты в университете. Есть замечательные истории: в этом году у нас два с половиной летних месяца учились 22 студента из Оксфорда, 11 из них физики — такого уровня ребят я не видел со времён аспирантуры в Новосибирском академгородке и потом работы в Дубне. Кажется, эта программа обучения студентов из Оксфорда становится ежегодной. Чтобы это работало, нужны соответствующие структуры в университете и пассионарные люди — ими в этой истории оказались члены обновлённого международного отдела университета, Карен Хьюит и Людмила Каджая. Сложно переоценить, как учёба и исследования вместе с этими студентами важны для наших ребят.

— Университетские выпускники естественно-научных и технических специальностей востребованы в Америке?

— Они все находят работу в науке либо в исследовательских отделах компаний. Все ребята, которые после российских вузов окончили аспирантуру в Луисвилльском университете, нашли работу со стартовой зарплатой $50—60 тыс. в год. Через три—четыре года в среднем стали зарабатывать тысяч на 20 больше. Это хорошие по американским меркам деньги, но и траты там выше. Знаю четырёх человек, кто более $200 тыс. зарабатывает. Но, кстати, в науке, в университетах, зарплаты небольшие, там другая мотивация.

— Кто стал учиться в Америке с вашей помощью?

— Те, кто уже закончил университет по естественным специальностям и по каким-то причинам настроен уехать учиться в аспирантуре за границей. Я только пишу рекомендательное письмо, а дальше это дело кафедры, конкурс очень высокий. Часть переехавших ребят была настроена на дальнейшее занятие наукой и понимала, что здесь их это не прокормит, они будут вынуждены заниматься десятью шабашками. В 1995 году я защитил в МГУ докторскую диссертацию, а через неделю после этого разгружал с друзьями по спорту баржу со спиртом «Рояль», чтобы подзаработать. Многие молодые так жить не хотели. Мой сын и его талантливейший друг по школе и физфаку Дима Вольфсон в конце 1990-х уехали на «постдок работу» и уже не вернулись. Я помню, они говорили, что их здесь $1 тыс. в месяц устроила бы, но без «Рояля». Тогда это было совсем невозможно. Другая часть ребят просто была настроена на успех, они понимали свою силу. И все вдумчиво и очень хорошо учились в школе и университете.

— А сейчас?

— Это закончилось. С одной стороны, можно сказать, как это здорово, пусть работают здесь, с другой стороны, это объясняется тем, что уровень выпускников упал, мало кто чувствует в себе силы броситься во что-то совсем новое, потому что и здесь с трудом учатся. Лучшие, их мало, остаются здесь, а второго эшелона просто нет. И теперешние аспиранты, если хорошо работают, участвуют в разных программах, ездят по миру, участвуют в конференциях — соблазн «заграницы» исчез.

— Как поступать родителям, желающим, чтобы их ребёнок получил хорошее образование и стал профессионалом?

— Это отдельный и долгий разговор, да я и не рассматриваю себя как советчика. Скажу о простых вещах. Пока ребёнок маленький, дошкольник, потом в первых классах, родители возятся с ним изо всех сил. Потом управлять им становится сложнее, он начинает отказываться делать многие вещи, например читать, учиться осмысленно, немереное время проводит с планшетом и телефоном. У большинства родителей нет выдержки и терпения, они быстро отступают, говоря банальное «они теперь все такие». Но, во-первых, они не все такие, есть очень способные, их мало, они всё ухватят, а ваш, если он «как все», почти ничего не вынесет из школы. А во-вторых, «отпуская» ребёнка, большинство родителей по-прежнему серьёзно надеются, что он всё равно добьётся многого. Но пусть его в школе не мучают всякими ненужными вещами. Ненужное — это то, что посложнее. Никогда не будем говорить, признаваться себе, что ребёнок почти ничего не знает, не читает, неважно обучаем. И школа поддерживает эту конформистскую позицию, родителям уже в младших классах рассказывают, что у нас «экономическое направление», дети поступят в «престижные вузы». Под этой маркой «облегчают» до невозможного уровня базовые предметы, математику. Всем меньше хлопот, будем делать «проекты» вместо решения задач и диктантов. И через год—два поезд ушёл — единицы смогут вырваться из этой пошлости.

Мне нравится в американских родителях, что они не завышают уровень ожиданий об успехах детей, отдают себе отчёт о возможностях ребёнка (хотя это и уровень школьных предметов — не тема для обсуждений), но зато в школе ему комфортно, у него там fun. Ну, а в какой-то колледж он всё равно поступит. Да, будет зарабатывать на треть, вдвое меньше, чем умный студент из азиатской семьи, ставший инженером, главное, чтобы был счастлив. Там считается нормой, если ребёнок в карьере преуспел много меньше, чем отец. У нас я такое никогда не слышу.

Источник: Новый компаньон

9 июня 2014 года Рособрнадзор снизил минимальное количество баллов ЕГЭ по русскому языку с 36 до 24 [1]. 17 июня было снижено минимальное количество баллов ЕГЭ по математике с 24 до 20 [2]. Корреспондент ТрВ-Наука Наталия Демина обратилась к школьным учителям с просьбой прокомментировать эти распоряжения Рособрнадзора. Действительно ли они говорят о снижении качества школьного образования или свидетельствуют о чем-то ином?

Александр Ковальджи,
зам. директора по науке лицея «Вторая школа»:

Любители ЕГЭ попали в ловушку: чтобы спасти ЕГЭ от обвинений в фальсификации, они ужесточили контроль и получили более объективную картину уровня выпускников, которая была ужасной уже давно, но стала проявляться только сейчас.

Впрочем, и сейчас она далека от истинной. Например, я видел в магазине «Электроника» возле метро «Улица 1905 года» отдел с красноречивым названием «Шпионские штучки», там продаются средства для списывания: микрофончик телесного цвета или в виде родинки, который можно приклеить за ухом, и очки с точечной камерой, которую надо направить на текст, а потом получить под диктовку решение. Всё удовольствие стоит в районе 10 тыс. руб. Это дешевле, чем нанимать репетитора.

Но ситуация с «честным» проведением ЕГЭ тупиковая. Чем честнее будет проводиться кампания, тем ужаснее будут результаты, а это покажет всему миру, как низко пало образование после 10 лет великих реформ, модернизаций и инноваций. Но этот урок очень полезен, мы хотя бы частично можем видеть и анализировать масштабы бедствия, которое пытаются замазать путем понижения планки ниже плинтуса.

Мне как члену приемной комиссии приходится регулярно наблюдать старшеклассников, которые рвутся поступать к нам в школу, практически ничего не зная и не понимая в математике на базовом уровне. Им ставят хорошие отметки, и у них иллюзия, что они преуспевают, осталось только поступить в престижную школу. И вдруг выясняется, что они не понимают, что такое десятичная и обыкновенная дробь, не слышали, что такое простые числа, не могут решить простейшую бытовую задачку вроде: «700 г сыра стоит 35 руб. Сколько стоит 1 кг сыра?» Некоторые получают ответ, при котором 1 кг стоит меньше, чем 700 г, но не видят этого.

Внедрение ЕГЭ привело к тому, что учителя чуть ли не с 5-го класса начинают внушать детям, что самое главное — это подготовиться к ГИА и ЕГЭ, и этому подчинен весь учебный процесс — бесконечное натаскивание на типовые вопросы и ответы. В результате дети разучиваются думать и понимать, теряют любознательность и самоконтроль, у них искажается картина реальности.

Всё это безобразие и вскрывается при честном проведении ГИА и ЕГЭ, которые можно притушить только снижением порога выставления двойки. Думаю, что на будущий год уже заранее снизят порог так, что и списывать не понадобится, — только полный дебил сможет получить двойку.

Мне, например, без всяких двоек больно и обидно, что выпускникам предлагают задачу типа: «Билет стоит 15 руб. Сколько билетов можно купить на те же деньги, если цена билета вырастет на 50%?», и оказывается, что 20% 11-классников с ней не справилось. Это задача для выпускника 6-го класса.

Лет 20 тому назад знакомый учитель математики писал мне из США, что там на выпускных экзаменах не могут решить задачку: «Вертолет пролетел 1 км, повернул и пролетел еще 1 км. Найдите расстояние между начальной и конечной точкой, если угол между отрезками пути 60 градусов». И вот сейчас мы довели уровень наших школьников до того американского «стандарта»…

Но дело еще хуже — учителя большинства школ уже разучились учить по-настоящему, уже пришло поколение молодых учителей, которые даже не представляют себе, что можно учить иначе, чем натаскивая на типовые вопросы и задачи, они сами уже не умеют думать и решать нестандартные задачи. Исправлять эту ситуацию придется уже лет 20, даже если срочно отказаться от порочного школьного конвейера по оболваниванию подрастающего поколения. Но при нынешней власти последуют еще худшие реформы: введение среднего балла, 5-дневки, уроков патриотизма, норм ГТО, отмена домашних заданий, отмена самостоятельного набора в школы и передача этих функций чиновникам, перевод учителей на «эффективный» контракт, замена директоров без объяснения причин на «эффективных» менеджеров, дальнейшая коммерциализация образования и т.д.

Алексей Сгибнев,

учитель математики:

Как я уже писал (см. статью «Как лжа ест душу» [3]), в 2013 году на ЕГЭ были немыслимые утечки и списывания. В этом году экзамен был написан гораздо честнее и, как следствие, гораздо хуже. Мы просто увидели истинное (почти) положение дел. Оно катастрофично. Например, говорят, что на ГИА (9-й класс) по математике в Москве счет двоек идет на десятки процентов! (Ждем официальных данных.) Эти школьники после 9 лет обучения математике не смогли за 3 часа 55 минут выполнить восемь простых упражнений типа такого: «Найдите значение выражения 1,4 х 2,4 + 0,24». Для получения тройки на ЕГЭ по математике надо было выполнить и того меньше — пять заданий.

Для пропаганды честной сдачи был даже разработан специальный постер «ЕГЭ по математике может сдать каждый». После экзамена оказалось, что далеко не каждый, и число необходимых заданий снизили до четырех.

Рособрнадзору ничего и не остается, кроме как снижать минимальный балл, — он же не может допустить, чтобы сотни тысяч выпускников в стране не получили аттестатов. Другое дело, что снижение минимального балла снижает и мотивацию школьников, которым предстоит сдавать ЕГЭ в следующем году. Да и вообще, по-хорошему, снижать уже некуда.

Примечательно, что в многочисленных диагностиках и тренировочных вариантах, проводившихся в течение учебного года, результаты были гораздо лучше, чем на основном экзамене. По-видимому, это означает, что учителя завышали результаты, давали списывать и т.д. Однако этим они работали против себя же — ведь если бы масштабы бедствия стали известны раньше, то составители смогли бы заранее упростить варианты, снизить критерии и т.д. Это вранье подвело самих учителей.

Думаю, что в реальности знания у выпускников примерно такие же, да и результат (поступление) будет примерно тот же, как и год назад. Просто в прошлом году масштабы катастрофы оказались скрыты, а некоторые чиновники умудрялись еще и хвастаться высокими результатами ЕГЭ на подведомственных территориях. В этом году, вероятно, будут отмалчиваться.

Такие результаты экзаменов требуют серьезного разговора с привлечением авторитетных учителей и ученых. Давно пора устроить открытую дискуссию с командой реформаторов, которые на десять с лишним лет монополизировали управление образованием. Может быть, их устраивают итоги их реформ? Нас — нет.

Александр Шевкин,
учитель математики:

Итак, смена руководства в Рособрнадзоре и выделение дополнительных миллионов на достижение «прозрачности» ЕГЭ и ГИА принесли свои результаты. Металлоискатели на входе, видеокамеры в аудиториях, где проходили экзамены, более тысячи аннулированных работ за шпаргалки и пронесенные телефоны доказали решительность Рособрнадзора в пресечении списывания на экзамене.

В этом году не было утечек КИМов ни до экзамена, ни во время проведения экзамена — можно бы только радоваться переменам. В этом году исчез даже ЕГЭ-туризм! Я бы поздравил Рособрнадзор, но, как оказалось, в нашем случае нет добра без худа.

Уже при проверке работ по русскому языку выяснилось, что без традиционных утечек КИМов и ответов к ним в Интернет, без списывания всевозможными способами (в этом отношении прошлый 2013 год был рекордным) страна завалила экзамен по русскому языку. Пришлось снизить порог выставления положительной отметки с 36 баллов (из 100) в прошлом году до 24 баллов в 2014 году. Количество стобальников резко снизилось.

Менее драматичным было снижение порога выставления положительной отметки за ЕГЭ по математике -с 24 баллов (из 100) в прошлом году до 20 баллов в 2014 году. Количество стобальников уменьшилось в 10 раз.

Помнится, в прошлом году министр Ливанов убеждал общественность, что утечек КИМов не было, что нарушения процедуры экзаменов были незначительными и не повлияли на результаты экзаменов. Кажется, теперь ему положено съесть шляпу. А если серьезно: что означают полученные результаты?

Напомню, что эксперимент с ЕГЭ велся в стране с начала двухтысячных годов, его итоги не подведены — не считать же итогами бравурные «одобрямс», полученные Минобрнауки от зависимых специалистов в регионах. К моменту введения ЕГЭ по математике в «штатный режим» страна давала около 25% двоек, которые прятались каждый год с помощью того же приема, что и в этом году: порог положительной отметки устанавливался после проверки работ на уровне, необходимом для хорошего самочувствия чиновников всех рангов.

К 2009 году, когда впервые писали ЕГЭ в новом формате (без части А) реформа образования била ключом -всё больше по основным школьным предметам: русскому языку и литературе, математике. «Реформаторы» провозгласили отказ от прежней ориентации школы на предметные знания и умения, от фундаментальности школьных курсов. Теперь оказалось достаточным ориентироваться на мифические компетенции, а с введением нового стандарта — на виды учебной деятельности.

Доводы противников такой смены ориентиров в школьном образовании «реформаторы» не слушали. «Реформа» образования и введение ЕГЭ (пока еще в качестве эксперимента) так подкосили школьное образование, что к моменту введения ЕГЭ по математике в «штатный режим» пришлось сменить содержание экзамена.

Теперь проверяют не то, чему учили в 10-11 классах, а «общее развитие» и компетенции. Для этого в выпускной экзамен включили задачи за 6-9 классы, решение которых позволяло получить положительную отметку.

Подведем итоги. Последние вести с поля боя показывают, что цели реформы образования (сделать его неконкурентоспособным) очень скоро будут достигнуты. Нет сомнений, что при сохранении той же системы взглядов на образование, на математическое образование, в частности, при замене служения учителя на оказание образовательных услуг окончательное достижение поставленной «реформаторам» цели не за горами. Скорейшему достижению этой цели поспособствует и угробление системы подготовки будущих учителей, которым так увлеченно занята команда одного из руководителей последнего проекта создания КИМов по математике А.Л. Семёнова.

У меня есть несколько вопросов к тем, кто назначил этих «реформаторов», кто поставил им разрушительные цели: как будем выживать в условиях возможных более сильных санкций без самообеспечения продуктами и техникой, чем будем занимать и чем будем кормить тот «брак», который понавыпускала средняя школа и пропустила через себя высшая школа? Разрушив собственные производства и систему профессионального образования (уж очень настаивали американские советники!), мы оказались в катастрофической ситуации. Разбомбив за ненадобностью прошлым летом Российскую академию наук, мы под корень подрубили возможность научного обеспечения возрождения и создания новых высокотехнологических производств. Долго ли продержится в этих условиях «оборонка»? У нас же в инженеры идут «троечники»!

Я уверен, что такое «реформирование» образования в России, которое мы имеем, губит страну. А кто ответит за это? [5]

Андрей Демидов,
сопредседатель Межрегионального профсоюза работников образования «Учитель»:

Надо отдавать себе отчет, что снижение минимального балла по ЕГЭ вызвано не столько каким то резким падением уровня образования за последний год, а прежде всего тем, что в результате работы новой команды в Рособрнадзоре в этом году мы получили более или менее честные результаты. И в результате выявилось, что у нас есть немаленькая группа учащихся, которых школы недоучивают и которые не могут показать даже минимальный уровень знаний.

Я думаю, что в данной ситуации понижение порога могло быть оправданным, чтобы не делать виноватыми детей за огрехи системы, но если дальше вместо того, чтобы делать выводы из провальных результатов и проводить какие-то реформы, будет избран путь снижения экзаменационного порога, то это путь к катастрофе.

Собственно, об этом я говорил на встрече с главой Рособрнадзора Сергеем Кравцовым, состоявшейся уже после обнародования решения о снижении минимального балла. Говорилось о том, что результаты ЕГЭ этого года должны стать поводом для общенациональной дискуссии о путях реформирования школы. Как добиться того, чтобы слабые ученики не были потеряны в процессе обучения?

Рецепт, с нашей точки зрения, прост. Нужно обеспечить учителю возможность индивидуальной работы с теми, кто в этом особенно нуждается. А для этого нужно снизить нагрузку на педагога (в идеале — не более ставки) и повысить зарплату (прежде всего — ее гарантированную часть) до социально приемлемого уровня. Плюс — потребуется обучение педагогов (не формальное, а действительное) педагогическим техникам работы с такими низкомотивированными учащимися.

Обучение в массовой школе, к сожалению, сейчас всё больше становится формальным (как правило, в угоду формальным требованиям) и всё менее творческим. Если мы хотим поднять уровень образования и упразднить само понятие «необучаемость», нам требуется нечто прямо противоположное. Но для этого нужна стратегия, выработанная с активным участием общества, и готовность государства рассматривать сферу образования как приоритетную.

1. http://base.consul.tant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=LAW;n=164233
2. http://base.consultant.ru/cons/cgi/online.cgi?req=doc;base=LAW;n=159529
3. Сгибнев А. Как лжа ест душу, или ЕГЭ и геи // ТрВ-Наука № 139, 8 октября 2013 года. http://trv-science.ru/2013/10/08/kak-lzha-est-dushu-ili-egeh-i-gei/
4. ТрВ-Наука, №15, 28 октября 2008 года, см. http://trv-science.ru/15N.pdf
5. Комментарий А. Шевкина приводится по http://shevkin.ru/?action=ShowTheFullNews&ID=1038

Источник: ТрВ-наука

Стране необходима новая система подготовки высококвалифицированных научных работников и управленцев, считает известный российский ученый Сергей Капица

На каждом новом этапе развития обществу нужны новые учебные заведения, которые соответствовали бы стоящим перед страной задачам. История знает массу подобных примеров, от формирования и роста светского Коллеж де Франс, в противовес более богословской Сорбонне, до создания Сергеем Витте Санкт-Петербургского политехнического института (вне рамок тогдашней системы образования). Примером учебного заведения нового типа стал и Физтех (Московский физико-технический институт), созданный по прямому указанию Сталина в рамках послевоенного развития оборонного комплекса. Фактическим основателем Физтеха был Петр Капица. Интересно, что между питерским Политехом и Физтехом прослеживается прямая связь: Политех окончил Абрам Иоффе, которого зачастую именуют отцом советской физики, он, в частности, был учителем Петра Капицы.

Физтех также был создан, по сути, вне рамок существовавшей к пятидесятым годам ХХ века системы университетов как центр фундаментального по глубине, но прикладного по назначению образования. В ходе работы института сложилась особая «система Физтеха», которую отличают две основные черты. Во-первых, очень сильное фундаментальное математическое и физическое образование на младших курсах, а во-вторых, прямое вовлечение студентов-старшекурсников в работу исследовательских институтов и научно-промышленных объединений. Благодаря такой системе СССР получил возможность очень гибко готовить инженеров-физиков по требуемым специальностям. За счет сильной фундаментальной базы студентов-физтехов легко можно было начать выпускать по нужному направлению буквально за год-два, что во многом определяло силу советского ВПК.

Известный ученый и популяризатор науки Сергей Петрович Капица, который и сам много лет проработал на Физтехе, считает, что России сегодня требуется новый аналогичный прорыв — создать мощное учебное заведение, которое готовило бы специалистов, готовых работать на стыке науки и бизнеса, способных быстро адаптироваться к переменам. Об этом, о состоянии науки в России и об истории создания Физтеха и его работе мы и поговорили с Сергеем Петровичем.

— Но сегодня, наверное, сложно создать подобный институт. Тот же Физтех был четко вписан в атомный, в оборонный проект. То есть была ясная цель. Сегодня у нас такой цели не видно. Неясно, подо что готовить людей.

— Да, оборонный проект был, естественно. Но Физтех работал и на Академию наук в целом. В институт шли кадры из АН, а он поставлял кадры обратно. Моя точка зрения такова: главное сейчас — сохранить, а скорее, восстановить эту систему. Академия перестала быть поставщиком кадров. Все бегают, зарабатывают деньги, потому что нищенская зарплата ассистента на уровне дворника. У меня как-то состоялся разговор с министром финансов Кудриным о том, сколько надо платить ученым. Я говорю: ровно столько, сколько сейчас вы платите в рублях, только в долларах. Это точный, кстати, расчет. Вот у меня внук окончил факультет ВМК в МГУ, хорошо окончил, был третьим в выпуске. Его оставили в аспирантуре, стипендия полторы тысячи рублей, параллельно с ним парень окончил химфак МГУ. То же самое: оставлен был в аспирантуре — полторы тысячи рублей. Он послал свои бумаги в Америку, его приняли в Колумбийский университет, не последний университет в Америке. И положили стипендию полторы тысячи долларов.

— Мы начинали наш разговор с описания разных этапов. Сегодня России нужна какая-то новая структура подготовки кадров?

— Да, нужна. Мы даже обсуждали это с «Газпромом», полтора часа с господином Миллером на эту тему говорили, писали с коллегами по Никитскому клубу специальную записку с предложением создать Российский корпоративный университет, который готовил бы управленческие и научно-технические кадры высшей квалификации. На начальном этапе вроде бы был интерес, но потом все заглохло. Через три месяца я получил письмо от заведующего кадрами «Газпрома», что 80 учебных заведений готовят кадры для «Газпрома» и больше им не надо. А мы предлагали создать школу, организованную по принципу Физтеха, только придерживающуюся современных задач и социального заказа.

— Почему, на ваш взгляд, так случилось?

— На Физтехе был один эпизод очень поучительный. В какой-то момент стало ясно, что нужно готовить сильные управленческие кадры. И тогда ректор наш Олег Белоцерковский договорился с Николаем Иноземцевым, который был директором ИМЭМО, советником Брежнева, членом ЦК и вице-президентом Академии наук. Решили готовить такие кадры на основе его института — сначала молодые люди проходили базовый трехгодичный курс Физтеха, а потом им читали политэкономию, вообще всю экономическую науку на этой базе. Все, кто прошел через эту школу, состоялись. Сегодня в правительстве, в крупнейших банках вы их найдете. Но в итоге этот факультет разогнали. И даже раннюю смерть Иноземцева зачастую связывают с борьбой вокруг этого факультета: его здоровье оказалось подорвано.

Наверху решили: умники нам не нужны. Есть анекдот про Николая I. Его пригласили на выпуск университета. И вот построили всех студентов, они были в форме, и ректор говорит: «Смотрите, какие у нас умные выпускники». А царь в ответ: «Мне нужны не умники, а послушники».

— Власть не чувствует необходимости в умных людях?

— Потребность-то есть, но должно быть государево решение. Физтех начался с чего — с постановления, подписанного Сталиным, которое, как священная грамота, до сих пор лежит в сейфе ректора института. Понимание необходимости создать подобный институт появилось еще до войны. Инициаторами стали ведущие советские ученые, определявшие контуры нашей науки. Потому что университет тогда не удовлетворял запросам науки и промышленности. Причина в том, что еще в период реакции после Первой революции в университете разогнали всю передовую профессуру. Выгнали Лебедева, Вернадского и такого калибра людей. Особенно пострадали физики, например, теорию относительности и квантовую механику там до войны не преподавали на необходимом уровне.

— Но ведь проблемы российской системы образования, о которых вы говорите, они не только наши.

— Эта проблема существует всюду, потому что мир резко изменился. Мировая наука имеет общее проблемное, инструментальное, а теперь и кадровое пространство. С моей точки зрения, сегодня одна из задач образования — формировать верхний слой в науке. Он самый важный, он должен быть основан не на усваивании знаний, а на воспитании понимания. Не нужно многих понимателей, но они абсолютно необходимы, они определяют лицо науки — это самое активное и творческое звено во всей системе.

Одной из особенностей Физтеха всегда было, что на экзаменах по физике можно было пользоваться любыми шпаргалками, учебниками, конспектами — пожалуйста! Нельзя было только советоваться с другими студентами. Экзамен должен был выявлять не знания, а понимание. Но это требует совершенно другого подхода к уровню преподавателей, они сами должны понимать, о чем идет речь, а для этого надо быть активно работающим ученым. Именно поэтому вреден ЕГЭ, это ведет совсем в другую сторону. Самый простой вопрос: впадает ли Волга в Каспийское море? Даже этот вопрос можно обсуждать. Потому что, скажем, миллион лет тому назад она впадала в Черное море, понимаете?

Действительно высокий класс образования обеспечивается интенсивными контактами с наставниками. В этом смысле Кембридж и Оксфорд имеют много общего с медресе. Поезжайте в Бухару или в Самарканд — там точно так была организована жизнь: ученики жили вместе с преподавателями, которые персонально и регулярно следят за их воспитанием, и деваться им оттуда некуда. Поэтому же важно и то, чтобы студенты как можно раньше попадали в активно работающий коллектив. Пускай они не все понимают, но пусть они как-то тянутся, пусть находятся на виду у своих менторов, это очень сильно подстегивает. Одно из главных отличий Физтеха — так называемый коэффициент: сколько студентов приходится на одного преподавателя. На Физтехе это было четыре-пять, в университете это было десять. При этом подготовка кадров на Физтехе была довольно дешевой, как ни странно. Собственный бюджет Физтеха был очень небольшим, в институте одновременно училось всего пять тысяч студентов и полторы тысячи аспирантов, но, например, для преподавания физики приглашали молодых ученых из 17 институтов Москвы и области. Ведь своих сильных лабораторий в МФТИ не было, и мы опирались на лучшие лаборатории сети базовых институтов.

— Эту систему, настроенную на работу преподавателя-ученого со студентом, на Физтех принес, видимо, ваш отец, когда создавал институт? Он же работал в лаборатории Резерфорда, у него был опыт.

— Ему как-то удалось сочетать английскую и русскую системы. Потому что какие-то элементы «системы Физтеха» были уже у Иоффе, он организовал первые студенческие семинары. Кстати, в Англии их не было в такой форме, как были они у нас. Петр Леонидович принес на Физтех эту самую систему семинаров, которая действует до сих пор. Физтех отличался также фокусировкой на самые передовые и нужные направления. Он был очень мобилен. Предположим, выходит какое-нибудь постановление, лететь на Луну или куда-нибудь еще. Нужны кадры. Сразу выясняется, что Физтех готов уже через год-два готовить людей по этой специальности. А в университете цикл растягивается чуть ли не на пять лет. К тому времени уже новые приоритеты, новое решение принимается, и поезд ушел.

Современный мир требует очень большой подвижности кадров. А это делает управление наукой еще более сложным. Наукой и так очень непросто управлять. Я как-то раз присутствовал на большом совещании в США, где обсуждалось, как управлять научным коллективом. И кто-то по поводу ученых сказал: как же держать кошек в стаде?

— Да, это сложно…

— Да, баранов легко держать в стаде, это даже собака может делать. А вот кошек… Ведь каждая кошка ходит сама по себе. Это была просто реплика во время заседания, она мне очень запомнилась.

— В России делаются попытки управлять образованием, наукой в рамках Болонского процесса…

— В Никитском клубе мы организовали встречу в Брюсселе для изучения Болонского процесса под эгидой Евросоюза. Очень скоро выяснилось, что Болонский процесс был изобретен в первую очередь для того, чтобы подтянуть университеты юга Европы, то есть Португалии, Греции и Испании. Лидеры же европейского образования продолжали делать все так, как считали нужным. То есть никакого содержательного значения для России при воспитании кадров высшей квалификации Болонский процесс иметь не может. Но его польза состоит в том, что устанавливаются общие минимальные стандарты образования. Поэтому при заметном снижении требований такой процесс необходим.

— Сегодня образование во всем мире переживает серьезный кризис…

— Сегодня доминирующее представление: в образовании и науке рынок все отрегулирует. Такой подход совершенно не учитывает места, мотивов и целей науки в современном мире, а времени на рынок нет. Он, может, все и отрегулирует, но когда? Если цикл выпуска специалиста пять-десять лет, то лет через сто, может, все и сложится. Однако ждать больше невозможно и будущее страны непосредственно зависит от того, как перечисленные выше вопросы будут решены.

Источник: Expert.ru