— Уважаемый Аскольд Игоревич, мы договорились, что Вы расскажете о положении ученых РАН и о тех проблемах, которые возникли после так называемой реформы, начатой в 2013 году. Но прежде хотелось бы, чтобы Вы сказали несколько слов о проблемах, которые существовали в Академии еще до реформы.

— Конечно, Академия наук не была идеальным местом и до реформы, но идеальных мест и не бывает. Многие люди критиковали тогдашнюю систему, но критиковали не с целью ее уничтожения, а улучшения. Проблемы академической науки хорошо известны. Главная проблема, которая стояла перед нами в последние двадцать пять лет — это хроническое недофинансирование научных исследований и в академическом секторе, и в вузовском. Зарплаты в сфере науки были ничтожно низкими и по сравнению со средним уровнем зарплат по стране, и по сравнению с уровнем зарплат коллег на Западе. Особенно тяжко было в девяностые и в первой половине 2000-х годов. На ту зарплату жить было невозможно. У ученого, особенно молодого, оставались два пути. Первый — отъезд за границу на временную или на постоянную работу. Многие этот путь избрали. Некоторые жили на два дома. Временные стипендии и приглашения на временную работу позволяли за два-три месяца накопить достаточно денег для жизни в стране в остальную часть года, где цены еще были невысокими. Второй путь — это просто уход из профессии. Этим во многом объясняется та возрастная структура, которая сейчас существует в Академии наук. Довольно хорошо представлено старшее поколение, т.е. те, кто сложился как ученый еще в советское время. У этих людей, в силу возраста, по сути выбора не было. Вторая группа — молодежь. С середины 2000-х годов, когда зарплаты стали хоть немного повышаться и появились возможности получить грантовое финансирование, молодежь стала возвращаться в науку. Хуже всего представлен средний возраст. Это те люди, которые были молодыми в 90-х и первой половине 2000-х годов. Материальная проблема, на мой взгляд, главная. Это не только зарплаты. Это и возможности для проведения исследований, которые требуют денег. В большей степени это сказывается в естественных науках. Но и в гуманитарных науках нужно оборудование. Например, в археологии все большее значение приобретают междисциплинарные исследования, сотрудничество с естественными науками. А это требует средств, сопоставимых с теми, которые нужны в естественно-научных исследованиях. Необходимы средства и на закупку научной литературы, и доступ к платным ресурсам в интернете, на командировки, в том числе и для участия в конференциях, и т.д.

Многие другие проблемы Академии в значительной мере производны от этой проблемы недофинансирования, но есть и не связанные с ней. Сами принципы, на которых построена академическая система, мне кажутся правильными и полезными для развития науки. Академия – место, где занимаются чистыми исследованиями, в обязанности ее сотрудников преподавание не входит. Конечно, здесь есть опасность отрыва науки от образования, но в реальности его не было ни в советское время, ни особенно в последние десятилетия, поскольку практически все академические ученые преподавали в университетах, но в объеме, не мешающем основному занятию, исследованиям. Всегда существовала и академическая аспирантура. Второй принцип, на котором основывалась академическая система, – это постоянные позиции для научных сотрудников, так называемые позиции в штате. Для занимающих их исследователей раз в пять лет проводилась переаттестация, которая должна подтверждать (или не подтверждать) их профессиональную пригодность. Такие позиции дают активно работающим ученым уверенность в своем будущем и, соответственно, возможность работать над длительными проектами, для выполнения которых иногда требуется вся жизнь, а то и жизнь нескольких поколений ученых. Исследователи, работающие на краткосрочных контрактах, в том числе по грантам, такой возможности лишены: они могут планировать свою работу обычно на три, максимум на пять лет вперед. Нечего и говорить о том, насколько важны для нормального развития науки такие долгосрочные проекты. Постоянные научные позиции – предмет мечтаний исследователей во всем мире, и поэтому кандидаты на них должны отбираться по конкурсу, а переаттестации важны для подтверждения того, что исследователь продолжает активно работать. К сожалению, проведение настоящих конкурсов не было в обычаях Академии, а вакантные позиции появлялись нерегулярно и должны были немедленно заполняться, что нередко приводило к тому, что их получали не лучшие кандидаты. Переаттестации же были формальными. Здесь тоже безденежье играло свою роль: Академия не могла предложить конкурентоспособных условий молодым людям, не говоря уже о молодых иностранных ученых, а ведь конкурсы на такие позиции в успешных в научном отношении странах обычно международные, что позволяет привлекать лучшую научную молодежь со всего мира.

Наконец, Академия была построена на важнейшем принципе научного самоуправления: наукой в ней управляли ученые, а не чиновники. Даже те из академических начальников, кто давно перестал заниматься наукой, в прошлом были учеными и потому несравненно лучше представляли себе нужды науки, чем чиновники, пришедшие из других сфер. Конечно, далеко не все достойные избрания ученые были избраны членами Академии, и не все члены Академии были крупными учеными, но все же таких было большинство. А главное сам принцип того, что в Академию избирают за научные заслуги, и что научными институтами руководят ученые, никогда сомнению не подвергался. Наблюдавшаяся в последние десятилетия тенденция старения членов Академии объясняется отчасти тем провалом в демографической структуре российской науки, о котором я говорил: среди ученых среднего возраста было значительно меньше достойных кандидатов, чем раньше, молодые еще не успели достигнуть тех результатов, за которые можно избирать, так что объективно большинство хороших кандидатов принадлежали к старшей возрастной группе. Другой причиной этого старения было то, что в Академии наук очень долго не обновлялось руководство: при одном и том же президенте Академия жила 25 лет. Это распространялось и на более низкий руководящий эшелон: во многих институтах директоры не сменялись десятилетиями. Это конечно вело к застою. Я вообще-то не сторонник возрастных ограничений для научных руководителей, но считаю, что пребывание на руководящих постах должно ограничиваться двумя сроками: такое ограничение, на мой взгляд, лучше, чем ограничение по возрасту. Выборы нового президента Фортова в 2013 могли бы стать предпосылкой обновления Академии. Собственно Фортов и пришел с реформаторской программой. Мы знаем, что она была, и знаем ее положения. Но во что конкретное она могла бы вылиться мы никогда не узнаем, потому что ему ее не дали реализовать. Нынешняя реформа, а точнее разрушение, Академии, началась уже через месяц после того, как В.Е. Фортов был избран, и до того, как он был утвержден на своем посту.

Хочу еще добавить, что 90-е годы для гуманитарной науки были не только временем тяжелого материального положения, но и периодом бурного расцвета, когда для ее развития сложились весьма благоприятные условия. В первую очередь положительно сказалось уничтожение идеологических рамок, в которых в советское время были обязаны развиваться гуманитарные исследования. В моей науке, правда, это чувствовалось меньше, чем в других. На нас уже в 70-е и 80-е годы мало обращали внимания. Вполне можно было, не цитируя ни разу классиков марксизма-ленинизма, защищать диссертации и публиковать работы. Но даже в наименее идеологизированных отраслях науки чувствовалась изоляция от коллег в остальном мире, поскольку российские гуманитарии — это только часть, в большинстве случаев — не самая значительная, мировой науки. После того, как границы открылись, возникла возможность контактов, что приводило к увеличению интеллектуального разнообразия и вообще к возвращению российской науки в мировую. Это способствовало ее успешному развитию. С другой стороны появились возможности уезжать. Тут же выяснилось, что представители одних наук вполне конкурентоспособны на международном научном рынке, а других – гораздо в меньшей степени. Наиболее востребованными оказались специалисты в естественных науках. Самые активные из них уехали на Запад. Но и среди гуманитариев также оказалось немало специалистов высокого уровня. В первую очередь это лингвисты, а также специалисты по древности и по средним векам, филологи и историки. Выяснилось, что наша научная школа — вполне на мировом уровне, многие ее представители получали приглашения на работу. Таким образом, 90-е годы были временем включения российской науки в общемировую систему. Конечно, когда резко меняются условия общественной жизни, то неизбежны и проблемы. Научная инфраструктура не было готова к изменению ситуации. К счастью 90-е и первая половина 2000-х годов — это было время, когда у начальства было много своих дел и, в общем-то, ученых более-менее оставили в покое. Да, их не кормили, но зато и не контролировали. Происходила самоорганизация. Ученые жили своей жизнью, а начальство, в том числе академическое — своей. Связь между обычными научными сотрудниками, работающими в институтах, и членами Академии, безусловно, была, но она была слабее, чем должны была бы быть. Это являлось еще одной проблемой.

— Получается, что главным минусом дореформенной ситуации было недостаточное финансирование, а главным плюсом — невмешательство научных чиновников в работу ученых. Нынешнее начальство — ФАНО — в работу исследователей, несомненно, вмешивается. Но может это вмешательство способствовало увеличению финансирования науки?

— Увеличение финансирования происходило постепенно со второй половины 2000-х годов вместе с ростом госбюджета вслед за ростом цен на нефть. Какая-то небольшая часть перепала и науке. И все же в течении этого периода Академия наук оставалась «золушкой». Академия вызывала подозрения своей относительной независимостью, в частности, навязать ей нужные власти кадровые решения так и не удалось. Довольно быстро росло финансирование университетов. В то же время финансирование академической науки номинально оставалось на том же уровне, но из-за инфляции в реальности оно уменьшалось. И это довольно странно. Академия наук была наиболее продуктивной в смысле числа публикаций. Известно, что в «старой» РАН (т.е. до объединения с Академиями медицинских и сельскохозяйственных наук) работало примерно 17% людей, занятых в науке. Но на них приходится больше половины, по-моему 60%, публикаций. А если брать публикации, цитируемые в мировой науке, то этот процент еще выше. Т.е. качество исследований, проведенных РАН, гораздо выше вузовских исследований. Диссернет недавно опубликовал данные о случаях плагиата в диссертациях в наиболее затронутых коррупцией сферах — экономических и юридических науках. Выяснилось, что в Академии наук случаев плагиата практически нет, а среди ректоров вузов число «клиентов» Диссернета составляет больше 20 %, то есть находится на катастрофическом уровне. Эти данные свидетельствуют, что в среднем и уровень науки, и уровень научной честности в Академии несравненно выше, чем в вузах. Тем не менее, в середине 2000-х годов появилось довольно сильное лобби, включающее высокопоставленных чиновников, в том числе и выходцев из научной сферы. У них свои представления о том, как должна быть устроена наука. В частности они считают, что наука должна быть в университетах, а Академия наук и вообще учреждения, где занимаются чистой наукой, не нужны. Эти люди полагают, что таким образом воспроизводится западная модель. Но это превратное представление. Во всех научно развитых западных странах есть довольно крупные учреждения, которые занимаются чистой наукой вне университетов. Особенно это характерно для континентальной Европы. Во Франции и в Германии есть большие учреждения, подобные Академии наук, которые занимаются чистой наукой. И в Штатах есть крупные национальные лаборатории, которые по числу занятых в них вполне сравнимы с Академией, и там занимаются чистой наукой. Существование Академии наук, где не преподают, а занимаются только наукой, не является чем-то исключительным, от чего нужно избавляться под предлогом, что нигде в мире этого нет. С середины 2000-х годов все настойчивее стали попытки уничтожить или максимально уменьшить значимость Академии наук в пользу университетской науки и других форм ее организации. А.А. Фурсенко, фактически определяющий всю научную политику в России в последние 15 лет – главный идеолог этого направления. Нынешний министр Д.В. Ливанов занимает сходные позиции. В результате в 2013 году произошла реформа Академии. Вначале она была задумана в гораздо более радикальной форме. Планировалось уничтожение Академии и создание на ее месте нового учреждения под тем же названием, лишенного всякой самостоятельности. Планировался также демонтаж системы научно-исследовательских институтов. Наши реформаторы следовали модели, реализованной в странах Прибалтики и в Грузии. В некоторых других восточноевропейских странах такого не было. В Польше, например, Академия наук сохранилась и продолжает играть большую роль. В результате сопротивления активной части академического сообщества была выбрана компромиссная модель. Сохранилась Академия наук (правда, к ней были присоединены Академии медицинских и сельскохозяйственных наук, что сильно понизило ее научный уровень). Но самое важное, что сохранилась система институтов. Правда, она была выведена из под руководства Академии и переподчинена Федеральному агентству научных организаций (ФАНО). Сейчас появились некоторые признаки того, что возможно движение в обратную сторону. Стало понятно, что эта модель не действует.

— Следовательно, старых проблем Академии ФАНО не устранило. А какие новые проблемы возникли в результате его бурной административной деятельности?

— ФАНО – организация чиновническая, возглавляемая хорошим специалистом в управлении имуществом и финансистом М.М. Котюковым. Руководителям ФАНО удалось, на мой взгляд, достичь существенных успехов в том, что они хорошо умеют делать, т.е. в управлении имуществом РАН. Одной из проблем старой Академии была довольно-таки запущенная ситуация с имуществом. Были обвинения, что оно разворовывалось, однако доказательств этому приведено не было. По-видимому, дело здесь не столько в воровстве, хотя злоупотребления безусловно были, и имена людей, связанных с злоупотреблениями в прежнем Президиуме РАН, известны. Скорее проблемы с управлением имуществом были связаны с отсутствием компетенции и с отсутствием полномочий и финансирования. Управление имуществом требует денег, а на это денег не выделялось. Видимо, Президиум Академии наук не считал это важной проблемой. ФАНО за два года оформило имущество Академии так, как это должно было быть сделано. Его юристы выиграли ряд тяжб, в том числе по поводу некоторых институтов в Москве, здания которых уже были у них практически отняты. В этом направлении ФАНО оказалось эффективным. Но с управлением наукой, научными исследованиями, с тем, что является главной функцией научных учреждений, ФАНО не справляется. Это не их профессия. Они не знают как это делать, хотя вокруг Котюкова создана довольно динамичная команда, да и сам Котюков человек очень способный и легко обучающийся. Тем не менее, всего этого оказывается недостаточно. Выясняется, что Академия наук справлялась с этой задачей лучше, потому что лучше понимала нужды науки. Поскольку чиновники не очень хорошо понимают то, чем они руководят, то следуют обычному для любого чиновника в такой ситуации рефлексу: оградить и обезопасить себя большим числом бумаг, чтобы потом было чем защищаться, если обвинят в каких-то проблемах, которые неизбежно возникнут. Все сотрудники администрации всех институтов жалуются на постоянно увеличивающийся вал бумаг, смысл которых часто непонятен. Их объем таков, что трудно представить, что эти бумаги кто-то читает. Некоторые директоры, у которых есть такие возможности, просто нанимают специальных сотрудников, которые заняты только формальными ответами на эти бессодержательные бумаги, отрывая средства от финансирования науки. В институтах, у которых таких возможностей нет, этим приходится заниматься директору или его заместителям. Они могли бы потратить это время с гораздо большей пользой на что-нибудь другое, в том числе и на собственные исследования. Я уверен, что институтом должен руководить действующий ученый, а не чистый администратор, и директору-ученому есть чем заняться, кроме бесконечного бумагопотока. Главная претензия к деятельности ФАНО состоит в том, что бюрократический пресс на науку очень сильно вырос. Время от времени рождаются инициативы, которые свидетельствуют о полном непонимании того, как действует наука. Например, требуют запланировать публикации на три года вперед, что абсолютно невозможно. Если ты начинаешь работать над какой-то темой или писать статью, то не знаешь какой будет результат, тем более не сможешь спрогнозировать, чем конкретно ты будешь заниматься через три года и каковы будут результаты. Сотрудники ФАНО этого не понимают совершенно. У них отсутствует представление о специфике научной работы. То вдруг предполагается вводить нормирование часов: сколько часов научный сотрудник должен думать над какой-то проблемой и как это должно быть выражено в рублях. Нормирование, допустим, труда рабочего, производящего какие-то детали — это понятно. А как нормировать труд ученых — это также непонятно, как нормирование труда художника или музыканта. Не исключена возможность того, что чиновники начнут требовать постоянного присутствия на рабочем месте, не учитывая, например, что ученый, если брать историка, должен работать в архивах и библиотеках, да и вообще любой ученый, когда обдумывает проблему, которой он занят, то делает это непрерывно, а не с девяти до пяти на рабочем месте. Специфика работы ученых часто чиновникам непонятна, и поскольку им приходится руководить этой непонятной сферой, они производят все больше бумаг. Ответы на эти бумаги в разы больше, чем исходные документы. Допустим, они пишут циркулярное письмо во все институты и получают тысячу ответов оттуда. Это нужно как-то обрабатывать, они не справляются и должны нанимать новых сотрудников. Армия чиновников растет. Это давно описанная Паркинсоном модель разрастания чиновнических структур. В ФАНО мы это прекрасно видим. Количество чиновников, занимающихся управлением наукой в президиуме РАН, было существенно меньше, чем сейчас в ФАНО.

— А во сколько раз?

— Точно ответить на этот вопрос я не могу, нужно поискать цифры, если они опубликованы. Но разрастание аппарата ощущается. Зримое выражение этого, например, тот факт, что в здании РАН на Ленинском проспекте, 32 постоянно приходится освобождать новые площади для все прибывающих новых чиновников. Скоро здесь и институтов не останется: постоянно идет речь об их выселении. Но главная проблема, конечно, не в том, что чиновники занимают все больше места, вытесняя институты: это скорее яркий символ отношений между учеными и чиновниками в системе ФАНО. Важнее то, что чем больше этих чиновников становится, тем больший процент финансирования они поглощают. Зарплата чиновников ФАНО довольно высокая по сравнению с научными сотрудниками. Начальник среднего звена в ФАНО получает больше, чем директор академического института, не говоря уже о научных сотрудниках.

— А эти расходы тоже считаются бюджетом науки?

— Конечно, это бюджет на фундаментальные исследования

— Сейчас в вузах одна из серьезных проблем — сокращение количества преподавателей и увеличение нагрузки. В Академии намечается что-нибудь подобное?

— Намечается. Вузы просто раньше стали реагировать на указы президента о повышении средней зарплаты в науке до двухкратной по регионам. В зависимости зарплаты от региона есть, конечно, некоторые основания. Но прямая привязка — это довольно разрушительная вещь. Получается, что научный сотрудник, занимающийся одной и той же проблемой и работающий с той же продуктивностью, если он живет в Москве, будет получать зарплату чуть ли не в два раза выше, чем его коллега, живущий даже в Подмосковье, не говоря уже о более удаленных регионах. Если эти указы действительно будут выполняться, что не факт, то Москва будет работать как пылесос: если вам в столице предлагают зарплату в два-три раза больше, чем за ту же работу платят в другом месте, то естественно те, кто сможет, будут устраиваться в Москве. Этот указ довольно легко выполнить в региональных центрах — в Нижнем Новгороде, в Новосибирске — где средняя зарплата не очень высока, и там он уже выполняется. Но для Москвы это большая проблема. Если средняя зарплата в Москве в прошлом году была примерно 56 тысяч, то в науке вам нужно иметь среднюю зарплату 112 тысяч. Не секрет, что в Москве средняя зарплата в институтах РАН 25-30 тысяч. Это означает более чем четырехкратное повышение зарплаты. За выполнение этого указа отвечают директоры институтов. Есть «дорожная карта», требования которой они должны выполнять. Чтобы выполнять эти указы, им нужно или массово сокращать сотрудников, повышая зарплату немногим оставшимся, или искать иные источники финансирования зарплаты, или придумать какие-нибудь хитрости, вроде перевода большей части сотрудников на неполную ставку. При сохранении той же фактической зарплаты, на бумаге она будет в два-четыре раза выше. Впрочем, скорее всего с этим методом «повышения» зарплаты будут бороться. Возможно, несколько улучшат статистику дополнительные источники финансирования, прежде всего, — гранты. Потому что учитывается общая зарплата, а не только базовая. Но средний грант РГНФ и РФФИ — 400-500 тысяч на группу до десяти человек. Т.е. 50-100 тысяч рублей в год на одного человека. Это существенно ситуацию не меняет, даже если все деньги пустить на зарплату, а они должны идти не только на зарплату, но и на командировки, на покупку оборудования и так далее. Гранты РНФ другого порядка. Они позволяют назначать зарплаты уже более приличные, но и то не в таком объеме, чтобы вывести их на уровень, требуемый указом президента. Гранты РНФ это большие гранты, но их мало кто получает, в отличии от грантов РФФИ и РГНФ. Они маленькие, но их получает много людей. Можно полагать, что будут большие сокращение числа работников академической сфере. Даже если удастся обойтись переводом на неполные ставки, это будет означать, что людям, формально работающим на части ставки, придется выполнять прежний объем работы.

— Процесс сокращений еще не идет пока?

— Уже идет. Просто он начался примерно года на полтора позже по сравнению с университетами, потому что после начала реформы РАН было не до того.

— А есть у гуманитариев какие-то специфические проблемы, которые возникли в связи с реорганизацией РАН?

— Проблемы общие у всех ученых. Гуманитариям проще, потому что они меньше зависят от внешних условий, чем исследователи, которые нуждаются в дорогостоящем оборудовании. Это связано не только с невысоким уровнем финансирования. Процедура закупки оборудования стала сейчас гораздо более бюрократизированной, чем несколько лет назад; все обросло целым рядом бюрократических ограничений. У гуманитариев меньше шансов с этим столкнуться, хотя если речь идет об отраслях гуманитарной науки, которые связаны с закупками оборудования или экспедиционными работами, то здесь проблемы те же самые.

— Во второй половине 2000-х много говорили о проекте Сколково, как альтернативе РАН. Сейчас о Сколково почти ничего не слышно.

— Сколково существует. Оно было одной из главных площадок недавней Недели науки в Москве. Мне о деятельности Сколково мало известно, потому что там гуманитарные науки не представлены. Там сделан упор на прикладные исследования в биологии, химии, информатике и т.д. Есть и университет. На Сколково возлагались очень большие надежды. Пока не видно, чтобы они реализовались. По крайней мере, отдачи, сравнимой с объемом финансирования, не видно. Хотя там зарплаты совершенно невиданные для российской науки. Профессор Сколтеха получает, по словам работающих там людей, 800 тысяч в месяц.

— А с точки зрения публикационного процесса, появление Сколково привело к какому-то прорыву?

— Мне об этом ничего не известно. Это не моя специальность. Я не слежу за публикациями в сфере, где работает Сколково.

— Вы обрисовали негативные последствия деятельности ФАНО для науки. Как, по Вашему мнению, дальше будет изменяться положение Академии? Есть ли надежда, что чиновники поймут, что наносят вред науке и внесут коррективы в свою деятельность?

— В принципе ФАНО и Президиум Российской академии наук стараются налаживать сотрудничество. Первоначально реформой РАН предусматривалось, что Академия никакого отношения больше к институтам не имеет. Все решает ФАНО, которое является учредителем институтов. ФАНО не только распределяет деньги и занимается имущественными делами, но также занимается научной политикой, назначает директоров и т.д. Вскоре после начала реформы эта позиция была смягчена, и ФАНО вступило в переговорный процесс с Президиумом РАН. В результате Президиум вернул себе часть полномочий. Стали говорить о принципе «двух ключей», согласно которому руководство институтами будет осуществляться ФАНО и Президиумом совместно, будет такое двойное подчинение. В реальности, поскольку нормативная база осталась прежней и изменения в закон о реформе Академии не были внесены, единственным учредителям институтов остается ФАНО. Вся власть у ФАНО. У Президиума есть только консультативные функции. Правда, Президиум и вообще Академия получили довольно существенный рычаг влияния на выборы директора. Кандидаты в директоры институтов теперь должны проходить через утверждения сначала отделением, а потом Президиумом. Это хорошая новость. Был сформирован Научно-консультативный совет при ФАНО, в который вошли большое число представителей Академии. Но формально он с Академией не связан, это не учреждение Академии. Постоянно происходят консультации между Президиумом РАН и ФАНО, но пока это не очень институциализировано. Сейчас обсуждаются разные варианты взаимодействия. Есть вариант, который мне кажется достаточно реалистичным. Это изменение закона, согласно которому Президиум и ФАНО становятся соучредителями институтов. ФАНО занимается имуществом и вопросами финансов. Академия занимается руководством научной частью, координацией и так далее. Это был бы неплохой вариант. Сибирское отделение РАН предлагает подчинить ФАНО Академии. Это тоже был бы тоже неплохой вариант. Это, собственно, та система, которая действовала в советское время: тогда имуществом занималось Управление делами Академии, руководителя которого назначал не президент Академии наук, а правительство. Управление делами находилось в составе Академии, но у ее руководства было двойное подчинение. Это тоже была работающая модель. Мне кажется, что развитие, в конце концов, придет к тому, что станет понятно, что руководить институтами без участия Академии просто невозможно. На мой взгляд, реформа не удалась и чем скорее это будет осознано, тем с меньшими потерями из нее можно будет выйти.

— Я знаю, что недавно была пресс-конференция нескольких академиков. На ней уважаемые ученые об этих проблемах говорили. Но это выглядело, как их частное мнение. А создаются ли в РАН инструменты, которые могут транслировать обществу информацию о проблемах российской науки? Осведомленность широкой публики, несомненно, будет способствовать решению проблемы.

— В Президиуме РАН, разумеется, есть пресс-служба; собственные средства массовой информации есть и у Президиума РАН, и у ФАНО, и у Министерства образования и науки, но на мой взгляд для отношений с обществом важнее структуры, созданные учеными в порядке самоорганизации. Есть постоянно действующая Конференция научных работников, которая собиралась трижды. Первая конференция была проведена в 2013, сразу после реформы. Тогда нам менее, чем за месяц, удалось собрать две тысячи человек из разных регионов России, из разных учреждений. Это было крупное достижение. Это успешный пример самоорганизации научного сообщества. На этой конференции было принято решение, что ее оргкомитет сохраняется как постоянно действующий орган. С тех пор конференция собиралась еще дважды. Кроме того ученым удалось вызвать довольно большой резонанс в прессе. По крайней мере, в той, которая желала интересоваться научными проблемами. Внутри Академии есть «Клуб 1 июля», состоящий из членов РАН, объявивших об отказе войти в новую Академию наук, если РАН будет распущена, как это планировалось по первой версии реформы РАН. Есть общественный Комитет по контролю за реформами в сфере науки. В него входят представители и «неформальных» организаций, таких, как Общество научных работников, Оргкомитет Конференции научных работников, «Клуб 1 июля», и официальных. Я там представляю Совет по науке при Министерстве образования и науки. Президиум РАН тоже там представлен, как и профсоюз РАН. Там есть журналисты, постоянно с нами сотрудничающие. Т.е. через Комитет тоже ведется работа по коммуникации с обществом и доведению до его сознания информации о том, что происходит в науке в целом. Есть налаженные связи и с рядом изданий. Мы тесно сотрудничаем с «Троицким вариантом». «Троицкий вариант», на мой взгляд, вообще играет очень важную роль. Это независимое издание, созданное самими учеными и заслужившее в научной среде очень хорошую репутацию; оно распространяется также и через интернет. Я знаю, что его читают не только представители научного сообщества, но и научное начальство. Общественное телевидение России тоже делает очень хорошие научные передачи.

— Что бы Вы посоветовали ученым? Что они могут сделать, чтобы изменить ситуацию в Академии в лучшую сторону?

— Ученым я бы рекомендовал проявлять больше общественной активности. Даже в критический момент, когда началась реформа Академии, которая затрагивала жизненные интересы всех ученых, работающих в этой системе, в протестных акциях участвовало не так много людей. В Москве на них удавалось собрать максимум две-три тысячи человек. Если подсчитать научных сотрудников и членов их семей, то это меньше 5 процентов. Многие не интересуются ничем, узнают о происходящем в Академии и даже в их собственных институтах с опозданием в месяцы. Я бы посоветовал научным сотрудникам следить за событиями и реагировать на них. Это даже не общегражданская позиция, а позиция по защите своих профессиональных интересов. Если бы против реформы РАН никто не протестовал, то был бы реализован первый вариант реформы, который был гораздо хуже нынешнего. Благодаря тому, что было некоторое количество протестов, довольно неожиданных для власти, удалось добиться уступок. Если бы эти протесты были мощнее, если бы позиция научного сообщества была бы более артикулирована, то этот компромисс был бы заключен на более выгодных для ученых условиях, а может быть реформа была бы вообще свернута.

Когда я говорю о слабой активности ученых, о том, что они практически не осознают себя как сообщество, то речь идет совсем не только о протестных акциях. Пожалуй, гораздо важнее – но и сложнее – повседневное участие в управлении наукой, что предполагает не только противостояние, но и сотрудничество с чиновниками, диалог и выработку вместе с ними таких решений, которые исходили бы из интересов науки. Во всем мире в управлении наукой участвуют две главных силы – сами ученые и чиновники; участие последних неизбежно хотя бы потому, что они в нормально организованной стране представляют общество, которое вправе понимать, каким образом расходуются средства налогоплательщиков. Между учеными и чиновниками существует определенный баланс сил, свой в каждой стране, но, естественным образом, каждая сторона стремится увеличить свой вес и роль в принятии решений. Так что наступление чиновников на интересы ученых – вещь обычная во всем мире, но обычно оно парируется организованным и осознающим свои интересы научным сообществом, или, если угодно, ученой корпорацией. В западных странах попытки чиновников или политиков покуситься на интересы ученых, или провести какие-нибудь непродуманные реформы (реформы – любимое занятие чиновников во всем мире), встречают немедленный и организованный отпор, в котором участвует все научное сообщество. Баланс интересов достигается прежде всего путем диалога и сотрудничества, и протестные акции – крайний метод, который применяется лишь тогда, когда чиновники пытаются продавить нужное им решение, игнорируя мнение ученых. У нас, к сожалению, научное сообщество оказалось не в состоянии защитить свои интересы, и сейчас практически полный контроль над организацией науки получили чиновники. И связано это с тем, что научное сообщество в значительной своей части готово передоверить решение своей судьбы каким-то внешним силам и не готово не только бороться за свои интересы, но даже и тратить время и силы на то, чтобы их сформулировать. Многие ли из научный сотрудников знают содержание хотя бы тех нормативных документов, которые регулируют их профессиональную жизнь, понимают, какие у них есть права и что от них имеет право требовать администрация даже их собственных институтов, не говоря уж о более высоких инстанциях? По моему опыту таких единицы, очень немногие интересуются и теми изменениями в законодательстве, которые уже очень скоро будут определять их повседневную жизнь.

Важно понимать, что реформы совсем не закончились. Их исход во многом связан с реакцией научного сообщества. Новое наступление на интересы ученых вполне возможно и даже вероятно. Каждый научный сотрудник должен заботиться о корпоративных, т.е. в конечном итоге, о собственных интересах. К сожалению, на практике мы массовой активности не наблюдаем.

— Это удивительно. Если мы вспомним историю дореволюционной России, историю западных стран, то там студенты и профессора всегда были лидерами общественного движения по отстаиванию гражданских прав. Сейчас мы наблюдаем, что активно бастуют «дальнобойщики». А профессора молчат. Здесь важно, что речь идет не об абстрактных для многих политических свободах, а, в прямом смысле, материальном выживании. Наступление на права ученых не встречает никакого сопротивления. Это поразительный феномен. Почему образованные люди отстают в социальном развитии от тех же водителей грузовиков?

— Когда началась реформа Академии, раздавались и такие голоса: «С вузами гораздо раньше начали обращаться, как сейчас с Академией, и давили нас еще хуже. Но что-то вы, сотрудники РАН, не выступали в нашу поддержку. Почему мы должны сегодня вас поддерживать?». Извините, но вузовские сотрудники должны были сами выступать в свою защиту. Если вы сами себя не защищаете, то как же вас сможет защитить кто-то посторонний? Сейчас ситуация в вузах значительно хуже, чем в Академии. Их давят гораздо больше, но протестов там гораздо меньше. И это удивительно. Когда мы организовывали последнюю Конференцию научных работников, то я предлагал некоторым сотрудникам исторических факультетов из региональных университетов приехать и выступить. Они в частном порядке рассказывают совершенно жуткие вещи об уничтожении исторического образования, просто на корню, в хороших региональных вузах, где раньше дело было поставлено совсем неплохо. Но профессора боятся, видимо, чувствуют себя более зависимыми и уязвимыми, чем сотрудники РАН. Публично никто на эту тему не выступил.

— Получается, что водители более смелые?

— Ученые надеются договориться с начальством в частном порядке, выгадать при общей гибели некоторую отсрочку. Зря надеются.

— На этой «оптимистической» ноте можно завершить наше интервью Спасибо огромное.

Интервью брал С.Е. Эрлих

Источник: сайт istorex.ru, 10 января 2016 г.

— Жорес Иванович, вы сейчас находитесь в США для участия в заседании консультативного научного совета «Сколково». А почему его заседание проводится именно там?

— Это было мое предложение. Мы обсудили его с моим сопредседателем, профессором Роджером Корнбергом из Стэндфордского университета, и пришли к такому решению. В сегодняшней непростой политической обстановке нам хотелось показать, что наука всегда интернациональна и международное научное сотрудничество является первостепенным.

— Какие вопросы будет обсуждать совет?

— Мы подводим итоги работы наших специализированных кластеров за последние полгода. Я принимал участие в работе кластера по информационным технологиям, сейчас идет заседание биомедицинского кластера, энергетического кластера, космических технологий, ядерных технологий. А сам совет будет завтра, сейчас мы как раз едем в Стэндфорд из Сан-Франциско. Очень важным пунктом будет обсуждение работы Сколковского института технологий и научно-учебных центров Академического университета в Санкт-Петербурге и Новосибирского университета.

Кроме того, члены совета посетят несколько американских высокотехнологичных компаний, сотрудничество с которыми имеет для нас очень большое значение.

— Как вы оцениваете взаимодействие с американскими учеными?

— Всегда сотрудничество российских и американских ученых было успешным. Оно продолжалось даже во времена «холодной войны». Прежде всего, потому, что мы высоко ценим друг друга профессионально.

И сегодня оно играет очень большую роль. Когда организовывали «Сколково», идея была в том, чтобы построить наш русский вариант Кремниевой долины. И сейчас реализуется российско-американское сотрудничество в науке, в образовании, в создании новых стартап-компаний. Чрезвычайно важно, что мы обсуждаем научно-технические проекты, которые могут привести к созданию новых технологий, и делаем это вместе.

— Кто входит в состав консультативного научного совета «Сколково»?

— В совет входят российские, американские, немецкие и французские ученые. Большинство российских, но американские и немецкие тоже представляют значительные группы.

— Вы надеетесь с помощью научного сотрудничества преодолеть кризис отношений между Россией и Западом?

— Мы хотим продемонстрировать, что наука интернациональна и научное сотрудничество не должно зависеть ни от каких сложных политических взаимоотношений. Без него невозможно развитие мировой цивилизации.

— Жорес Иванович, вы можете поделиться своим личным мнением по поводу отношений России и Украины?

— Это ужасно, что я могу сказать… Мы никогда не думали, что такое может произойти. Я уже много лет являюсь иностранным членом Украинской академии наук. Мой старший брат погиб, освобождая Украину от немецко-фашистских захватчиков в 1944 году.

И я каждый год езжу на братскую могилу, где он похоронен, только вот в этом году не был. Так что для меня это огромная личная трагедия. Но я думаю, что для всех нас то, что происходит на Украине, это личная трагедия. Между прочим, у нас в Сколковский совет входит вице-президент Национальной академии наук Украины академик Антон Григорьевич Наумовец. Только что Антон Григорьевич мне рассказывал, как переживает эту ситуацию Борис Евгеньевич Патон, президент НАН Украины.

— Но российские и украинские ученые сумеют подняться над конфликтом?

— Да, конечно. Мы остаемся вместе, и мы готовы сотрудничать.

— Что вы можете сказать по поводу реформы РАН теперь, спустя год?

— То, что я говорил год назад, я могу повторить и сейчас. Этого нельзя и не нужно было делать. Это нанесло ущерб, прежде всего российской науке.

— А деятельность ФАНО?

— Ну, что ФАНО? Поживем – увидим. Пока что это источник огромной бюрократии.

Нас забрасывают требованиями присылать несметное количество всевозможных бумаг, и если мы будем отвечать на все их запросы, больше мы ничем не сможем заниматься.

— Произошли ли, на ваш взгляд, за этот год изменения в российской науке, в ту или иную сторону?

— Я думаю, что за этот год стало хуже. Да.

Источник: Газета.ру

Цель проекта – выявление и поддержка проектов коммерциализации оригинальных результатов научно-исследовательских и инженерных работ научных организаций, подведомственных ФАНО России. Конкурс направлен на поддержку исследований, в результате реализации которых может быть создан продукт или услуга для международного или российского рынка.

По результатам Конкурсного отбора будет определено не менее 10 призеров. Каждый из проектов-победителей, при условии соблюдения регламентов «Сколково», получит грант до 5 миллионов рублей для реализации заявленного проекта или его этапа. Проекты, которые не войдут в десятку лучших, но также будут удостоены внимания Жюри, смогут принять участие в Программе инноваций «Сколковского Института Науки и Технологий», предусматривающей гранты в размере 1,5–3 миллиона рублей. Команды лучших проектов так же получат консультационную поддержку ФАНО России и «Сколково» по вопросам: привлечения в команды проектов новых участников, необходимых для успешного построения бизнеса, регистрации юридических лиц и передачи им соответствующей интеллектуальной собственности и её защиты, проблематике финансового и бизнес-планирования.

Конкурсный отбор пройдет в два этапа. Первый этап – регистрация и отбор заявок на участие в конкурсе. Сбор обращений продлится до 30 сентября 2014 года включительно. Заявки будут рассмотрены Методической комиссией отбора в течение 10 рабочих дней c момента подтверждения получения. Второй этап – презентация проекта участниками перед Жюри. Результаты конкурсного отбора станут известны 14–16 октября 2014 года в рамках форума «Открытые инновации».

Конкурсный отбор проводится по научным направлениям, сгруппированным по пяти трекам:
1) Трек энергоэффективных технологий – технологии,  нацеленные на повышение эффективности в области генерации и потребления энергии;
2) Трек космических технологий – технологии создания и эксплуатации космических средств; прикладные решения, основывающиеся на космических технологиях, телекоммуникационные технологии и технологии навигации;
3) Трек ядерных технологий – неэнергетические применения ядерных технологий и реализация потенциала отрасли к трансферу технологий, сформировавшихся в ходе развития ядерной науки и атомной энергетики, в другие индустрии;
4) Трек биомедицинских технологий – материалы,  устройства,  изделия,  методы и лекарственные средства, направленные на диагностику заболеваний человека и их лечение;
5) Трек информационных и компьютерных технологий – технологии создания, сохранения, управления и обработки данных, в том числе с применением вычислительной техники.

В конкурсном отборе могут принимать участие проекты, в которых задействованы научные коллективы численностью не менее двух человек.

Желающие участвовать в конкурсе должны предоставить презентацию своего проекта в формате PowerPoint на русском языке в свободной форме объемом от 5 до 30 слайдов. Размер шрифта в текстовых блоках должен быть не менее 14. В презентации должны присутствовать такие обязательные слайды, как титульный лист, резюме проекта, целевой рынок и конкуренция, технология и интеллектуальная собственность, информация о команде проекта, дорожная карта и финансовый план проекта.

Проекты подаются в виде электронного письма с приложенной презентацией на адрес: konkurs@fano.gov.ru или konkurs-fano@yandex.ru. В поле темы сообщения необходимо указать «Отбор проектов – [НАЗВАНИЕ ИНСТИТУТА] – [КРАТКОЕ НАЗВАНИЕ ПРОЕКТА]».

Дополнительная информация о Конкурсном отборе, а так же данные о ходе отбора и соответствующие объявления и новости проекта будут публиковаться на официальном сайте ФАНО России в разделе Деятельность / Конкурс проектов.

Источник: Сайт ФАНО России

Жорес Алферов – живая эмблема российской науки: лауреат Нобелевской премии по физике, вице-президент Академии наук. Формулировка Нобелевского комитета в 2000 году – «за разработку полупроводниковых гетероструктур и создание быстрых опто- и микроэлектронных компонентов». Говоря проще, благодаря открытиям Алферова мы имеем все, без чего не представляем сегодня своей жизни: компьютеры, планшетники, сотовые телефоны.

Депутат Государственной думы, член фракции КПРФ Жорес Алферов является убежденным атеистом, сторонником социализма и таким же пылким критиком насаждения религии, противником меркантилизма, «чубайсовской» приватизации, социального неравенства, платного образования и здравоохранения. Академик Алферов убежден, что Советский Союз был вполне конкурентоспособен, находясь накануне технологического рывка, и достаточно было аккуратных политических и экономических преобразований. Алферов был и в первых рядах борцов против реформы РАН — отторжения ученых от имущественного комплекса и превращения их, по большому счету, в подчиненных госчиновников. Идеологам реформы из медведевского правительства он противопоставляет Александра Лукашенко, сумевшего, свидетельствует академик, сохранить национальную науку и промышленность.

В Екатеринбург нобелевский лауреат приехал на выездное заседание научно-консультативного совета «Сколково». Этот проект он в свое время тоже «отчитывал» — за невнимание к мнению ведущих российских ученых. Кстати, наш город – свой для Жореса Ивановича: в июле 41-го здесь, в гостинице «Большой Урал», эвакуированная семья Алферовых слушала речь Сталина, отсюда, из Свердловского пехотного училища, навсегда ушел на войну брат Жореса – Маркс.

Беседу с Жоресом Ивановичем мы построили вокруг его недавно вышедшей в свет книги «Власть без мозгов. Кому мешают академики».

«В российской электронике осталось только одно по-настоящему современное предприятие»

- Жорес Иванович, начну с чисто научного вопроса. В мае прошло сообщение: ученые признали, что таяние льдов Антарктиды приняло необратимый характер. Мы действительно уже опоздали и обречены?

- Я не эколог, за подробностями надо обращаться к ним. Надеюсь, критической черты мы еще не перешли. Но очень к ней близки. А выход – в использовании солнечной энергии. Нефти осталось на полвека, газа – лет на 70. Угля очень много, но его использование вызывает массу экологических проблем, значит, в ситуации, о которой вы говорите, это не решение. Атомная энергетика тоже опасна. Будущее – за преобразованием неиссякаемой и экологичной солнечной энергии, ведь само Солнце – вечный термоядерный реактор. Пока такой способ добычи электроэнергии дорог, но эффективность постепенно увеличивается и объемы выработки такой энергии растут хорошими темпами. За тридцать лет КПД солнечных батарей вырос на 35%, а стоимость такой энергии упала в 30 раз. Через пару-тройку десятилетий солнечная энергетика станет экономически оправданной. Американцы планируют до конца этого века вырабатывать с помощью фотоэлектрического преобразования до 65% электроэнергии. Когда-то в этой области благодаря космической программе лидировал Советский Союз: мы начали производство солнечных батарей на гетероструктурах на 5-10 лет раньше американцев, первые лазеры, первые светодиоды – все это тоже наше, я занимался этим еще в начале 60-х. Сегодня, увы, все наоборот. Хотя наш Физико-технический институт имени Иоффе сохраняет мировое лидерство в этой сфере.

"В техническом, технологическом плане мы отстаем на 5-7 лет. При этом, не имеем собственного технологического оборудования и вынуждены его покупать"

- В своей новой книге «Власть без мозгов» вы пишете, что в «родной» для вас электронной промышленности мы тоже отстаем от мировых лидеров на 15-20 лет. А ведь, по вашим словам, еще лет тридцать электроника будет локомотивом развития мировой экономики…  

- В технологическом отношении советская электронная промышленность была очень близка к уровню Америки и Японии, по объемам производства мы были на третьем месте. Это было связано с тем, что в 60-е годы в Зеленограде создали Центр микроэлектроники, в Минске – объединение «Планар», где – достаточно сказать — исследования проводились на глубине 7-10 метров под землей, чтобы «снять» всевозможные механические возмущения. Крупные центры электроники были созданы в Ленинграде, Риге, Киеве, Воронеже. Вообще, в советской электронной промышленности трудились 2 тыс. предприятий, 400 институтов во всех 15 советских республиках. На данный момент электронная промышленность осталась только у нас и в Белоруссии. «Планар» существует в Минске и сегодня, но если раньше он имел предприятия в России и Прибалтике и, наряду с компаниями из США и Голландии, «закрывал» мировой рынок степеров (это такие устройства для переноса информации на кремниевые пластины), то сегодня он, конечно, отстает где-то наполовину от показателей советского периода, а может, и больше.

В российской же электронике осталось только одно по-настоящему современное предприятие – компания «Микрон» в Зеленограде. В целом по объемам производства мы отстаем очень сильно, причем не только от мировых лидеров, но и от самих себя 20-летней давности: то, что мы имеем сегодня, это 20-25% того, что имели в советские годы. В техническом, технологическом плане мы отстаем на 5-7 лет. В 80-е годы основной технологический размер в кремниевых чипах составлял 0,8-1 микрон, одинаково для СССР, США и Японии, сегодня этот размер - 0,09 микрона, то есть 90 нанометров, мы переходим на 65, но «Intel» производит уже 32 нанометра. При этом, что чрезвычайно, мы не имеем собственного технологического оборудования и вынуждены его покупать.

«Наше преимущество перед Китаем постепенно рассыпается»

- Сейчас мы сделали геополитический разворот в сторону Китая, который не был великой научной страной. От него мы тоже отстаем? В своей книге вы пишете: «Глядя, как развивается в Китае экономика, наука, технологии, могу сказать: через 10-15 лет китайцы начнут получать Нобелевские премии в области науки одну за другой»…

- Китай и сегодня не является великой научной страной. Мы по-прежнему учим китайцев: мои сотрудники регулярно ездят в Китай, в пекинском университете почт и телекоммуникаций у нас есть совместная лаборатория.  Научные школы очень легко разрушить, но очень трудно создать. В Китае не было собственных научных школ, несколько выдающихся китайских ученых получили Нобелевские премии, но проходили американские научные школы и работали в США, в Китай, насколько я знаю, приехал только один из них. Поэтому Китай покупал и внедрял у себя западные технологии и сильно продвинулся благодаря этому. Но, несмотря на большое развитие экономики высоких технологий, ему еще нужно достаточное время для создания собственных, высокого уровня, современных научных школ. Нам, безусловно, стоит многому поучиться у китайцев, но это не значит, что надо бросить собственный опыт и полностью перенять китайскую модель.

"Нам, безусловно, стоит многому поучиться у китайцев, но это не значит, что надо бросить собственный опыт и полностью перенять китайскую модель"

- То есть по сравнению с Китаем у нас еще есть преимущество?

- Оно постепенно рассыпается. А для его сохранения нужна, абсолютно точно, совершенно другая политика – чтобы результаты научной деятельности были востребованы экономикой и обществом. И примером здесь, конечно, должно выступать государство. Я неоднократно приводил пример Сингапура, где мощная электронная промышленность: там соответствующие прикладные институты на 90% финансируются государством и только на 10% — бизнесом. Я удивился, а директора обоих институтов мне объяснили: промышленность финансирует то, что ей нужно прямо сегодня, а государство – то, что может понадобиться завтра. В США до половины бюджетов компаний, работающих на стратегически важных направлениях, это средства из казны – федеральной и штатов.  Кремниевая долина во многом состоялась благодаря заказам Пентагона и НАСА.

«Мы шагнули в постиндустриальную эпоху, просто уничтожив промышленность и науку»

- Вы пишете, что Советский Союз в том же плане был «впереди планеты всей», что на самом деле он вырывался в мировые лидеры, но сначала политическими методами развалили Союз, а потом – с помощью приватизации – и промышленность. Об Анатолии Чубайсе вы однажды высказались так: «Он, я думаю, человек неглупый, безусловно, и, наверное, неплохой администратор, но…»

- Анатолию Борисовичу никогда нельзя прощать того, что он делал в начале 90-х годов, в начале антисоветского, как я его называю, периода в истории нашей страны (в том же ряду Алферов называет Ельцина, Гайдара, Коха, Ясина, министра науки в гайдаровском правительстве Бориса Салтыкова, выдвинувшего лозунг избыточности, самоокупаемости и безубыточности отечественной науки – ред.). Когда он встал во главе РАО ЕЭС, я сказал: ну как может возглавлять нашу крупнейшую энергетическую компанию человек, который не знает закон Ома ни в простой, ни в дифференциальной форме? Когда его назначили в «РОСНАНО», он приехал ко мне и сказал: «Энергетику я уже освоил, теперь хочу освоить нанотехнологии».  На что я заметил: «Так осваивать нанотехнологии, как вы освоили энергетику, не нужно».

Такие, стратегического значения компании должны возглавлять профессионалы. Электронную промышленность Советского Союза возглавлял Александр Иванович Шокин (дважды Герой Соцтруда, начинал слесарем, потом закончил «Бауманку», работал начальником цеха, конструкторского бюро, как министр электронной промышленности принимал активное участие в основании Зеленограда – ред.). Его сменил Владислав Григорьевич Колесников, который был генеральным директором воронежского объединения «Электроника» (а до этого – тоже слесарем, начальником конструкторского бюро, главным инженером – ред.). Посмотрите на состав «промышленных» министров советского времени – все они прошли большую школу производства и «назубок» знали свою отрасль: куда она идет и что заказывать у науки.

"Советские промышленные министерства могли бы стать транснациональными компаниями. Эту перспективу уничтожили развал Советского Союза и приватизация"

Советские промышленные министерства, объединяющие фундаментальные исследования, прикладную науку и массовое производство, могли бы стать тем, что называют транснациональными компаниями. Эту перспективу действительно уничтожили развал Советского Союза и приватизация, угробившая высокотехнологическую промышленность, а вслед за ней – и науку. Финансирование науки упало в 15-20 раз, началась «утечка мозгов», миллионы научных сотрудников, инженеров, заводских специалистов были выброшены на улицу. Зачем было все это устраивать? Почему это произошло? Где-то по неопытности реформаторов, помноженной на их же самоуверенность, а где-то – и по причине корысти. В результате США, Япония, отчасти Китай живут в постиндустриальном, информационном мире. Мы же шагнули в постиндустриальную эпоху весьма своеобразно — просто уничтожив промышленность и науку.

Возглавив «РОСНАНО», Чубайс сразу заявил мне, что не может тратить на науку, потому что так прописано в уставе. Я предложил: «Так, может, устав переписать? Потому что когда вы подберете прежние разработки, а новых у вас не появится, дело встанет». Ведь любая компания, работающая с технологиями, в первую очередь зависит от научно-технического прогресса. Так оно спустя короткое время и случилось, и тогда он занялся финансовыми комбинациями – капитализацией и прочим.

- Буквально на днях стало известно: ваша коллега по Госдуме, тоже из Петербурга, Оксана Дмитриева выступила с инициативой возбудить уголовное дело против руководства «РОСНАНО». Есть причины? Нет дыма без огня?

- Я был сопредседателем премиального комитета «РОСНАНО», но когда Чубайс провел реформу, даже не поговорив со мной на эту тему, я тут же вышел из всего этого и сейчас даже понятия не имею, что там делается. Так что лучше этот вопрос задать Оксане Генриховне.

«Сколково» - это прежде всего идеология: как нужно поддерживать старт-апы, создавать и коммерциализировать перспективные технологии"

- Вы столкнулись с Чубайсом не только в «РОСНАНО». Он – член координационного совета «Сколково», а вы — сопредседатель научно-консультативного совета. «Сколково» постоянно подвергается критике, вы сами его критиковали. Скажите, на сегодняшний день «Сколково» уже заработал или еще что-то нужно поменять в этой «консерватории»?

- Я всегда говорил, что «Сколково» — это не территория: у него небольшая территория, хотя и на ней можно что-то делать. «Сколково» — это, прежде всего, идеология: как нужно поддерживать старт-апы, создавать и коммерциализировать перспективные технологии. Чтобы эти разработки определялись не территорией «Сколково», а тематикой, направлением и, будучи созданными и в уже существующих научных центрах – в Новосибирске или том же Зеленограде, — они имели преимущества, в том числе и налоговые. А то, что мы имеем в научно-консультативном совете выдающихся ученых из США, Германии Франции, дает возможность сравнивать и сочетать уровень работ. Не случайно следующее заседание нашего совета планируется провести в Стэнфорде. А перед этим мы проводили выездные заседания и в Берлине, и в Петербурге, и в Новосибирске, и в Минске, и в Киеве. Поскольку наука интернациональна, ученые демонстрируют сотрудничество вне зависимости от политических концепций лидеров разных стран. Кстати, в тяжелые времена российская наука выжила благодаря иностранным грантам и международным проектам.

Что касается претензий к «Сколково», то они с самого начала далеко не всегда были справедливыми. Хотя и по сей день можно высказать немало критических замечаний. Но вместе с тем сегодня мы имеем целый ряд замечательных примеров. Один из них – биофармацевтический комплекс в Новоуральске. Правда, здесь роль «Сколково» не самая главная, хоть и заметная. Главная роль принадлежит институтам Уральского отделения РАН, их разработкам в области органического синтеза и научно-техническому потенциалу Новоуральска, в недавнем прошлом Свердловска-44.

«Реформа Академии наук не принесла ничего, кроме вреда»

- Жорес Иванович, прошлогодняя реформа Академии наук затевалась под лозунгами эффективного участия государства в судьбе науки. Реформа дала что-то положительное?

- Ничего, кроме вреда.

- Перед реформой ее авторы аргументировали: Академия слишком стара и неповоротлива. Но вот реформа случилась, а в недавнем интервью Znak.com биофизик с мировым именем Константин Агладзе о подготовке молодых российских ученых по-прежнему говорит так: «Если не будут предприняты энергичные шаги даже не в ближайшие годы, а месяцы, то поезд уйдет. Потому что здесь можно всего на год опоздать, и это будет означать отстать навсегда». Положение по-прежнему настолько драматично?

- С одной стороны, можно сказать и так. С другой стороны, чтобы готовить научные кадры, нужно, прежде всего, чтобы государство и общество умели видеть перспективы науки и техники – что будет востребовано в ближайшее и даже не очень ближайшее время – и «затачивали» под это подготовку ученых. Советская власть это умела. Представьте себе, в разгар Гражданской войны, разрухи, в 1918 году Абрам Федорович Иоффе, которого потом назовут «отцом советской физики», создает в Петрограде, в Политехническом институте, физико-механический факультет, где очень широкая физико-математическая подготовка сочеталась с глубокими инженерно-техническими программами. В 1921 году Иоффе возглавляет Физико-технический институт (Алферов руководил им в 1987-2003 годах – ред.), с ним, а также с московским Физическим институтом и Институтом физических проблем (оба основаны в 1934 году – ред.) связаны все наши 12 нобелевских лауреатов в области физики.

После Великой Отечественной войны ученики Иоффе, будущие нобелевские лауреаты Капица, Ландау и Семенов создают Московский физико-технический институт, где продолжают педагогические подходы Иоффе. На тех же принципах в 1973 году я создал в Ленинграде кафедру оптоэлектроники. Сейчас мы продолжаем традиции Иоффе в Санкт-Петербургском академическом университете (Алферов является его создателем и ректором – ред.), где очень хорошая физматподготовка сочетается с подготовкой в области информационных технологий, нанотехнологий, биологии и медицины. Мы ведем ребят, занимаемся ими со школьной скамьи. Кстати, эту триаду: академическая гимназия – академический университет – академия наук – придумал еще Петр Первый. Подготовкой серьезных научных кадров занимаются и в МГУ, и в Новосибирском университете, в целом ряде наших вузов. Так что я бы не стал вести счет на месяцы.

"С помощью сырьевой экономики мы увеличим свой ВВП лишь на десятки процентов, максимум вдвое. Выйти в число передовых стран мы можем только благодаря экономике знаний, науке и технологиям"

В конце концов, лидерами «не рождаются, а становятся». Когда-то, благодаря освоению космоса, пальма первенства во многих технологиях принадлежала СССР, потом ее перехватили Штаты, затем – Япония, подтянулась Европа, Юго-Восточная Азия. Значит, и у нас есть шанс. Но остается главная проблема – она в сегодняшней невостребованности результатов научной деятельности экономикой и обществом. Я могу привести большое количество примеров достижений нашей Академии, но научные открытия некуда внедрять. Даже если финансирование науки будет увеличено, но при этом у нас не будет экономики, промышленности, которая запрашивает результаты научной деятельности, мы в конечном итоге науку потеряем.

А значит, потеряем возможность конкурировать с ведущими странами. ВВП на душу населения в России в 3-4 раза меньше, чем в Европе, Америке, Юго-Восточной Азии. С помощью сырьевой экономики мы увеличим свой ВВП лишь на десятки процентов, максимум вдвое. Выйти в число передовых стран мы можем только благодаря экономике знаний, науке и технологиям. Поэтому нужно задать вопрос: для чего и для кого мы готовим научные кадры, кто будет их заказчиком и потребителем? В первую очередь нужно создавать высокотехнологичный сектор нашей экономики. Для этого нужна принципиально другая экономическая политика. Как сказал Обама: «Не верьте тем, кто говорит, что во время кризиса надо сокращать финансирование науки – только наука и способна вывести нас из кризиса». У нас же экономическая политика обеспечивает выкачивание и распродажу природных ресурсов.

«Важно поддерживать и развивать науку, вне зависимости от каких-то санкций»

- Во «Власти без мозгов» вы, Жорес Иванович, пишете, что советский оборонно-промышленный комплекс давал до 60% высокотехнологичной гражданской продукции. И там же приводите высказывание дважды лауреата Нобелевской премии Джона Бардина, который как-то сказал вам: «Как было бы замечательно, если бы сейчас шла мягкая «холодная война». Сейчас у нас опять какая-то «холодная война» с Западом. Это подтолкнет к развитию российскую науку и промышленность?

- Прежде всего, не надо сбрасывать со счетов, что руководство (но не народы!) капиталистических стран  не любило и боялось Советского Союза, который предложил миру практику социализма, практику воплощения всегда актуальной идеи социальной справедливости. Мы находились во враждебном окружении и вынуждены были наращивать военный потенциал. Но это же обстоятельство двигало нас вперед.

Я часто привожу другое высказывание — профессора Чикагской школы экономики Джеймса Хекмана, который получал Нобелевскую премию по экономике в 2000 году, вместе со мной. Британская компания ВВС всегда проводит круглый стол новых нобелевских лауреатов, и, отвечая на один вопрос, он сказал: «Научно-технический прогресс второй половины ХХ века полностью определялся соревнованием СССР и США, и очень жаль, что это соревнование закончилось». В науке соревнование всегда играет огромную роль – именно так нужно понимать и слова Джона Бардина о том, что мягкая «холодная война» ведет к соревнованию. Распад Советского Союза на самом деле был трагедией не только для советского народа – это трагедия для всего мирового сообщества. И американцы должны не радоваться тому, что убрали конкурента, а плакать от того, что его больше нет.

"Пока сказать, что государство занялось восстановлением высокотехнологичной экономики как заказчика науки - не могу. Поживем - увидим"

- И все-таки есть какие-то приметы того, что наше собственное государство, госкомпании занялись восстановлением высокотехнологичной экономики как заказчика науки? Особенно сейчас, под угрозой западных санкций, которые грозят распространить и на научно-техническую сферу и которые, как говорят эксперты, способны отбросить нас на уровень Ирана и Пакистана.

- Пока я так сказать не могу, поживем – увидим. Скажу только очень простую мысль: наука по своей природе интернациональна. Нет российской или американской физики и биологии – есть просто физика и биология. Но вот выгоды от науки, причем гораздо большие, чем прибыль от нефти и газа, – национальные. Вот почему так.

Вопросы – Александр Задорожный, фото – Игорь Гром

Источник: Znak.com
11 июня 2014 г. 16:49

Профессор Гарвардского университета и Массачусетского технологического института Лорен Грэхэм, крупнейший специалист по истории российской и советской науки. 

Фото: Александр Забрин

История российской и советской науки — предмет многолетних исследований профессора Гарвардского университета и Массачусетского технологического института Лорена Грэхэма. К примеру, он автор уже ставшей классической монографии «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе». Недавно вышли «Очерки истории российской и советской науки» и «Наука в новой России: Кризис, помощь, реформы»* — как пишут авторы, в этой книге исследуется «драма, по сюжету которой одно из крупнейших в мире научных сообществ оказалось в разительно ином политическом, социальном и экономическом окружении, чем то, в котором происходило его становление».

История российской и советской науки — предмет многолетних исследований профессора Гарвардского университета и Массачусетского технологического института Лорена Грэхэма. К примеру, он автор уже ставшей классической монографии «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе». Недавно вышли «Очерки истории российской и советской науки» и «Наука в новой России: Кризис, помощь, реформы»* — как пишут авторы, в этой книге исследуется «драма, по сюжету которой одно из крупнейших в мире научных сообществ оказалось в разительно ином политическом, социальном и экономическом окружении, чем то, в котором происходило его становление».

Недавно Грэхэм приезжал в Россию на презентацию своей новой книги «Имена бесконечности: правдивая история о религиозном мистицизме и математическом творчестве», написанной в соавторстве с Жан-Мишелем Кантором. Посвящена она истории возникновения и развития Московского математического общества, у истоков которого стояли великие математики и философы Флоренский, Егоров, Лузин — последователи имяславия, полузабытого религиозного движения.

История взаимоотношений науки и религии стара, как сами наука и религия. В ней были периоды взаимопроникновения и взаимоотталкивания. Однако бесспорно, что они всегда влияли друг на друга. Как писал Эйнштейн, «наука может развиваться только теми, кто полностью впитал в себя стремление к истине и пониманию. Это стремление, однако, проистекает из сферы религии. Эту ситуацию можно выразить афоризмом: наука без религии хрома, религия без науки слепа». Авторы книги «Имена бесконечности» нерелигиозные люди, но они задаются вопросом: откуда приходят математические идеи? И показывают, что их источником могут быть и религиозные воззрения, и атеизм.

Нашу беседу с господином Грэхэмом мы начали с вопроса о будущем российской науки.

— Когда в конце девяностых мы начали заниматься научной журналистикой, одним из главных наших мотивов было поймать ускользающую натуру большой советской науки. С точки зрения истории науки это была уникальная ситуация — наблюдать, как одни люди, школы, институты разрушаются, а другие адаптируются к новым реалиям. И все эти годы нас мучил вопрос: есть ли у России надежда на новый научный ренессанс?

— Прежде всего хочу сказать, что я испытываю очень глубокое уважение к российской науке, к советской науке, и, безусловно, эта наука не умерла. Тем не менее задача, которая стоит сейчас перед российской наукой, на мой взгляд, еще сложнее, чем вы описали. Потому что надо не просто спасти или возродить советскую науку, а трансформировать ее в соответствии с новыми реалиями. Как бы ни была хороша советская наука, она не вполне соответствует задачам сегодняшнего дня. Сильные стороны России всегда заключались в развитии фундаментальных наук: математики, физики. А слабые — в недостатке коммерческого использования достижений науки. Сейчас, например, Россия экспортирует высокие технологии примерно на уровне одной четвертой от объема высокотехнологичного экспорта совсем небольшой Швейцарии. И в советские времена с экспортом высоких технологий дела обстояли не лучше. Поэтому надо трансформировать науку таким образом, чтобы она стала активным игроком на мировом рынке.

Совсем недавно я занимался историей науки о лазерах. И вы, наверное, лучше меня знаете, что российские ученые Басов и Прохоров получили за это открытие Нобелевскую премию вместе со своим американским коллегой Таунсом. А какова доля России на мировом рынке в области производства лазеров? Всего один процент. И это огромный парадокс.

— А почему так происходит? Почему российская наука была таксильна в фундаментальной области и так слаба в прикладной? Может быть, одна из причин в том, что после создания атомной бомбы в 1961 году из Академии наук были исключены прикладные институты и направления и ученые сосредоточились на фундаментальной науке? Вы, в частности, в своей книге «Очерки истории российской и советской науки» рассказываете о дискуссии,которая в шестидесятые годы разгорелась между академиками Семеновым и Бардиным, о месте и роли прикладной науки в академии.

— Да, это действительно одна из причин. Но далеко не главная. Проблема не в науке и технологиях как таковых, они замечательные. Проблема в обществе, которое не создает необходимую среду для бизнеса, заинтересованного в развитии науки. Это и законодательство в области интеллектуальной собственности. И отношение общества к бизнесу: воспринимается ли бизнес как что-то грязное и неприличное или как достойное занятие для людей. И взаимоотношения между наукой и образованием, между Академией наук и университетами: насколько они разобщены. И социальная мобильность людей.

Почему, скажем, возникла Кремниевая долина? Не потому, что правительство США решило, что здесь мы будем создавать центр модернизации, центр современных технологий, а потому, что по всей стране наиболее успешные, предприимчивые инженеры, технологи задались вопросом: где я могу с наибольшей вероятностью добиться успеха? И отправились туда. Например, Марк Цукерберг, создатель Facebook, обучался в Гарварде. Но когда он создавал свою компанию, он переехал в Калифорнию. Я сам профессор Гарварда и в Массачусетского технологического института на Восточном побережье США. Я помню, нам решение Цукерберга не нравилось. Но он сказал: для меня Калифорния лучше.

— В России университеты и наука долгое время были слабо связаны,и сейчас в образовательном и академическом сообществе идет дискуссия, как этот разрыв преодолеть.

— Это действительно так, и это результат сознательно выбранной стратегии развития науки. Еще в 1926 году постоянный секретарь Академии наук Сергей Федорович Ольденбург написал, что «если XVIII столетие было веком академий, а XIX столетие веком университетов, то XX столетие становится веком научно-исследовательских институтов». И некоторое время действительно казалось, что создание сетей таких научных институтов — всемирная тенденция. Однако с течением времени привлекательность научных институтов начала падать. Среди академических руководителей на Западе крепло убеждение, что научно-исследовательская работа не только не помеха для преподавательской, а фактически стимулирует ее. В США предпочтение, отдаваемое исследовательским университетам перед научными институтами как месте для обучения и научных исследований, за последние десятилетия становится все более очевидным.

Собственная история науки Советского Союза дала пример важности сочетания преподавания и научно-исследовательской работы даже на самом начальном уровне — на уровне первокурсников, но, к несчастью, этот пример не был замечен. У истоков Московской математической школы, о которой я пишу в нашей с Жан-Мишелем Кантором книге «Имена бесконечности», стояла группа студентов Московского университета, сплотившихся вокруг двух профессоров — Дмитрия Егорова и Николая Лузина — в начале двадцатых годов прошлого века. Эту группу сегодня вспоминают как легендарную «Лузитанию».

Можно сказать, что вопросы соотношения научно-исследовательской работы и обучения сложны и простых ответов на них нет. Однако исторические свидетельства в начале двадцать первого века показывают, что в последнее время американская система действовала лучше советской, и эти свидетельства играют, насколько я знаю, немаловажную роль в дискуссиях о науке в современной России. И мы с Ириной Дежиной из Института мировой экономики и международных отношений РАН тоже обсуждаем этот вопрос в нашей совместной книге.

— Сейчас ситуация меняется, но многие воспринимают как большую угрозу то, что университеты становятся еще и коммерческими предприятиями, занимаются предпринимательством, классическая университетская концепция разрушается…

— Я понимаю, почему этот вопрос волнует людей. Здесь нужно найти очень тонкий баланс, чтобы коммерческие отношения, которые возникают между университетом и разными фирмами, способствовали приращению знания в университетах. И чтобы одно не подавляло другое. В качестве примера такого умения я бы привел Массачусетский технологический институт, который очень активно занимается коммерциализацией своих проектов, сохраняя при этом высокий академический уровень.

Но в России я недавно столкнулся, например, с таким явлением, которое у нас в институте было бы категорически запрещено. На факультете компьютерных технологий одного из известных российских университетов профессор, который там работает, сказал мне, что у него есть своя компания, которая создает программное обеспечение. Я спросил: «Где?» — «А вот здесь, прямо в университете». — «А где же ваше оборудование?» — «Это университетское оборудование». — «А кто ваши сотрудники?» — «Студенты, аспиранты». И я, конечно, задал вопрос: а как же насчет того, чтобы платить университету за электричество, за другие коммунальные услуги, за использование оборудования, за использование студентов. Получается, что человек свою частную компанию основал на территории другого юридического лица, ни в какие отношения с ним не вступая и ничего не выплачивая. Но его ответ был такой: я ничего не должен университету, наоборот, университет должен мною гордиться. Потому что перед нами была поставлена задача коммерциализации, и вот я этим и занимаюсь. В Массачусетском институте такую фирму, естественно, попросили бы выехать за пределы университета. И поэтому сейчас вокруг Массачусетского университета очень много зданий частных компаний.

— А что вы думаете о таком феномене, как научная школа,который столь сильно был развит в России, в Европе в меньшей степени, а в Америке еще слабее? Сейчас, похоже, этот феномен исчезает вообще?

— Я с большим уважением отношусь к российским научным школам. Это и Московская математическая школа, которую основал Егоров, и школа Капицы, школа Иоффе, школа Семенова и так далее. Но у меня такое чувство, что их время уходит. Хотя они оказали сильное и положительное влияние на развитие науки, особенно здесь, в России. Но сейчас есть много очень умных, образованных, талантливых людей, ученых, которые как бы восстают против школ. Они говорят: у нас другой путь. И это сложная проблема. С одной стороны, необходимо сохранять определенные традиции — традиции мастерства профессиональных ученых, которые накапливаются именно в научных школах. Но, с другой стороны, мы ведь хотим, чтобы молодые совершали свои прорывы и чтобы они, оставаясь благодарными этим школам, все же шли своим путем.

— Как вы относитесь к проекту «Сколково»? В нашем журнале, в частности, были опубликованы ваши критические соображения по поводу того, что в Сколковском институте, который создается вместе с MIT, не будет бакалавриата и он, таким образом, не будет полноценным университетом.

— Я до сих пор придерживаюсь этой точки зрения. Но давайте я несколько в более общем плане прокомментирую этот проект. Я искренне надеюсь, что проект «Сколково» достигнет успеха, потому что и Россия, и весь мир только выиграют от того, что Россия будет более активно участвовать в развитии современных технологий. Но, к сожалению, у меня есть сомнения. На протяжении всей своей истории Россия пыталась провести модернизацию, получив в свои руки самые последние технологии. Но этого недостаточно. Я уже говорил, что с советской наукой и технологиями проблем не было. Проблема заключалась в самом обществе. На мой взгляд, Сколково — это очередная попытка что-то изменить, что-то сделать на таком небольшом изолированном островке, не меняя по сути самого общества.

— Может быть, ученым нужно начинать играть более активную политическую роль?

— Я считаю, что это было бы на пользу России, если бы ученые более активно участвовали в политической жизни. Но еще более важно изменение всего общества. Программа индустриализации, которая была реализована в сталинские времена, была очень успешной. Но модернизацией она не являлась. В итоге возникло индустриализованное, но не модернизированное общество.

— Тогда, может быть, вы объясните разницу между индустриализацией и модернизацией? Модернизация — это то,что происходит не только в рамках науки, промышленности, технологий?

— Да. В качестве примера можно привести великие и большие проекты, которые реализовывались в ходе индустриализации, но при этом не имели разумного экономического обоснования, например на Севере, где неоправданно велики инфраструктурные издержки. И мне кажется, что главная причина этого в том, что все создавалось по указанию сверху, а не в результате органического роста, который шел бы снизу. Так, как создавалась Кремниевая долина. Потому что место для Кремниевой долины нельзя выбрать приказом сверху. Нужно создать такую обстановку, такую атмосферу, такие условия, которые способствовали бы ее появлению. И я очень надеюсь, что сейчас Россия сможет использовать шанс одновременно провести и индустриализацию, и модернизацию.

— В Советском Союзе роль науки в определенной мере преувеличивалась идеологической машиной, возможно, потому, что сама власть претендовала на владение научной теорией общественного устройства. Соответственно, очень высок был социальный статус ученых. Тогда как в той же Америке до атомной бомбы и социальный статус ученого, и идеологическая роль науки не были столь значимыми.

— Я с этим согласен. Но это было связано в том числе с тем, что в советском обществе государство, правительство, партия контролировали практически все аспекты человеческой жизни — в каких квартирах люди живут, какую они носят одежду, что едят. В таких условиях партии и правительству было легко поощрять, например, тех ученых, которых они считали нужным поощрять. А в Соединенных Штатах что правительство могло сделать? Только немного больше платить, все остальное — это уже был свободный выбор человека.

На меня очень сильное впечатление всегда производило то, насколько большая, замечательная научная работа проделывалась здесь, в Советском Союзе, в те времена. Даже в тех же специальных лагерях. Достаточно вспомнить примеры Королева и Туполева. Я восхищаюсь этими людьми.

Но я бы хотел сказать, что проблемы отношения власти и ученых существуют практически во всех обществах, в том числе в том, в котором я живу. Просто вам пришлось столкнуться с этими проблемами в гораздо более острой и более трагической форме. Ведь и у нас, в Соединенных Штатах, во время правления Буша, были ограничены исследования, связанные со стволовыми клетками. У нас тоже происходят дискуссии между ярыми сторонниками религиозного подхода в этом вопросе и учеными. К счастью, наши дискуссии не заканчиваются так трагично, как это было у вас.

— Тем не менее в одной из ваших книг говорится об эвристической ценности марксистско-ленинской философии для развития ряда направлений фундаментальной науки.

— С моей точки зрения, марксизм-ленинизм где-то помог, а где-то стал препятствием для науки. Самый наглядный пример — история с Лысенко. Это тот случай, где марксистско-ленинская идеология помешала. Но в других случаях — и я в своей книге это указывал — марксистско-ленинская философия помогала развитию науки. Вообще, в отношениях между наукой и идеологией очень много неожиданностей. Например, в книге «Имена бесконечности», о которой я уже сказал, я описываю, как одно из православных религиозных течений — имяславие — оказало очень важное влияние на развитие Московской математической школы. Взаимоотношения между идеологией и наукой непростые. И их нужно изучать и исследовать очень тщательно.

— Не могли бы вы немного подробнее рассказать о связи имяславия и математики?

— В конце девятнадцатого — начале двадцатого века в математике возник кризис, связанный с появлением теории множеств, у истоков которой стояли немецкие и французские математики, — в частности с определением того, что такое математический объект. Известный французский математик Анри Лебег задался в 1905 году вопросом: можно ли доказать существование математического объекта, не определяя его? Русский религиозный философ, последователь имяславия Павел Флоренский считал этот вопрос аналогичным такому: можно ли доказать существование Бога, не определяя Его? Ответом для Флоренского — а позже для основателей Московской математической школы Егорова и Лузина, которые дружили с Флоренским и тоже были имяславцами, — было то, что акт именования сам по себе давал объекту существование. «Именование» стало ключом как для имяславия, так и для математики. Имяславцы давали существование Богу, славя Его имя; математики давали существование множествам, именуя их.

Идея о том, что «имя» содержит в себе нечто большее, нежели просто слово, очень стара. В конце концов, логос — центральное понятие западной культуры. У имяславцев эта идея слилась с мистической традицией и превратилась в веру в то, что, именуя Бога и Христа, верующий сливается с Богом или подступает к Божественному настолько близко, насколько это для него возможно. Современная теория функций, разработанная Бэром и Лебегом после появления теории множеств, привела Лебега к распространению понятия функции с аналитических выражений ранней математики на функции, которые только описаны или поименованы (nommees). Сделав акцент на «именовании», Лебег дал стимул русским математикам, которые благодаря имяславию сумели рассмотреть аналогичную проблему, обнаружив после 1916 года новую иерархию подмножеств континуума.

Достичь этого, вероятно, можно было и без участия религиозного учения, но, сохраняя верность историческим свидетельствам, можно утверждать, что это случилось именно в контексте имяславия.

— Как бы вы вообще оценили связь науки и религии?

— История демонстрирует нам, что религиозная вера, по крайней мере в отдельных случаях, способствует научному творчеству. Всякий, кто знаком с научными трудами и религиозным воззрением Исаака Ньютона или Блеза Паскаля, найдет тому подтверждение. Конечно, религия может и противоречить науке, причем весьма драматично и даже гибельно, о чем свидетельствуют споры вокруг имен Галилея и Дарвина. Что касается истории Московской математической школы, то, я считаю, имяславие способствовало математическому творчеству. Но надо напомнить, что известен эпизод, когда математическому творчеству помог атеизм: разработка Марковым «цепей Маркова» стала ответом на попытки его коллеги Некрасова оправдать богословское понятие доброй воли. С интеллектуальной точки зрения взгляды Маркова ничуть не уступают взглядам имяславцев. В этих двух случаях, Маркова и Егорова—Лузина, две противоположные точки зрения, атеизм и религия, в равной степени способствовали творческим достижениям математиков.

По моему мнению, было бы большим упрощением настаивать на неотъемлемо «конфликтных» или, наоборот, на неотъ­емлемо «гармоничных» отношениях науки и религии. Необходимо исследовать контекст и детали каждого отдельного случая, не предрешая априори его решение.

— А можно ли сказать, что научная парадигма мета­идеологична? Что она может использовать любую из существующих идеологий в своих интересах?

— Я повторю, что отношения очень сложные. Например, в США до сих пор среди христиан много людей, которые не признают дарвинистское учение. И иногда эти отношения идут на пользу, иногда они идут во вред. Но они всегда присутствуют.

И я очень сомневаюсь, что наука, научное развитие может существовать вне всякой идеологии, вне какой-то культурной, религиозной, философской основы. Хотя я не могу доказать свою точку зрения. Дело в том, что даже отсутствие всякой идеологии — это тоже своего рода идеология.

— Хороший пример — неопозитивизм и философия Венского кружка с его эмпиризмом и негативным отношением к традиционной «метафизике».

— С моей точки зрения, в их взглядах тоже заключена определенная идеология. Но, как вы, наверное, знаете, сейчас популярность этих взглядов значительно снизилась. И сейчас гораздо меньше абсолютных позитивистов, чем, скажем, тридцать-сорок лет назад.

На мой взгляд, самая идеальная ситуация — свобода, когда и приверженцы религиозных доктрин, и марксисты, и позитивисты говорят то, что считают нужным. И каждый творит в обстановке мультикультурализма.

— Известен тезис Поля Формана, что чуждая принципу причинности, иррациональная культурная и интеллектуальная среда, характерная для поздней Веймарской республики,способствовала созданию акаузальной квантовой теории.

— Это просто лишний раз показывает, сколь сложны взаимоотношения между идеологией, философией и наукой. И Поль Форман показал, как иррационализм той эпохи влиял на создателей квантовой теории. А, например, Исаак Ньютон гораздо больше интересовался алхимией, чем физикой.

— И толкованием Святого Писания.

— Да. Если изучать историю науки, то можно увидеть, что всегда, когда происходил какой-то прорыв (это видно и на примере квантовой теории, и, скажем, теории эволюции), налицо было очень сложное взаимодействие рационального и иррационального. Часто, когда ученый стоит на пороге какого-то большого открытия, он чувствует неуверенность в своей правоте, потому что это новое не похоже на то, что было общепринято. И для того, чтобы сделать шаг к этому непохожему, к этому чему-то другому, ему требуется опора, которую он находит в иррациональном. Хотя часто уже после того, как этот шаг сделан, совершено какое-то открытие или выдвинута какая-то новая теория, историки начинают говорить, что для этого совсем не обязательно было иметь какие-то отношения с религией или философией. И логически они совершенно правы. Но что-то ведь заставило этого ученого сделать этот шаг?

— Именно так говорил Эйнштейн: вначале озарение, а уже после него логическая редукция.

— Безусловно, то же происходило и с Эйнштейном. Когда он подошел вплотную к теории относительности, он стал активно читать разных философов, прежде всего пантеиста Спинозу, потому что ему требовалось как-то подкрепить свою дальнейшую работу философским основанием.

— Господин Грэхэм, а нет ли в работе историка науки такой же интересной игры между рациональным и иррациональным? Как вы выбираете свои сюжеты, что это — чисто рациональный выбор или какая-то иррациональная симпатия?

— Я человек нерелигиозный, но когда я прочитал, что писали основатели Московской математической школы Егоров и Лузин о воздействии религии на развитие их научной мысли, это пробудило во мне очень сильные эмоции. И мне захотелось, чтобы и другие люди испытали такой же эмоциональный подъем, как и я. Если считать мои эмоции чем-то иррациональным, значит, это было то иррациональное, что способствовало выбору этой темы.

Источник: Expert.ru

Встреча в Петербурге по проекту «Сколково». Фото: Валентин Илюшин, «БалтИнфо»

Именно анализу проделанного пути был посвящен прошедший в пятницу Russian StartUp Tour. Мероприятие было практически полностью посвящено развитию в России стартапов, преимущественно в сфере высоких технологий. Длящийся почти 4 месяца, охватывающий 27 городов и 8 тысяч участников, Russian StartUp Tour стал для многих площадкой прямого общения с элитой отечественного IT-бизнеса и представителями венчурных фондов. Казалось, уже порядком набившая оскомину тема «своего бизнеса» в сфере высоких технологий не должна вызывать большого ажиотажа. Но, как отмечает вице-премьер Аркадий Дворкович, по сравнению с тем, что было 2-3 года назад, сообщество прошло огромный путь — уже нет абстрактных идей и мыслей, речь идет о конкретных вещах, конкретных проблемах и просьбах, которые должны быть услышаны. Вместе с тем культурный разрыв с европейскими коллегами все еще существует и сообществу необходимо пытаться преодолеть его.

Несмотря на огромное количество разговоров на тему высокотехнологичного бизнеса, в России не так много желающих что-либо делать, и лишь единицы представляют публике по-настоящему стоящие вещи, способные привнести коренные изменения в избранную исследователями сферу.

Одним из главных факторов успеха для начинающих IT-предпринимателей России является необходимость изначально высокой планки достижений. От стартаперов буквально требуют продумывать, к какому году они выйдут на миллиардный оборот, как они будут управлять командой из сотен сотрудников и как скоро продукт будет выведен на глобальный рынок. Представители венчурных фондов ищут проекты, в которые они могли бы вложить миллионы. Ситуация становится парадоксальной: сотни идей, для реализации которых потребуется меньше миллиона рублей, отправляются за борт в связи с их маленьким масштабом. Инвесторов проще найти крупному проекту, который требует многомиллионных финансовых вливаний, потому что именно такие проекты потенциально способны принести десятки миллионов своим сооснователям.

Речь зашла и об общем восприятии предпринимательства в России. Начинающим командам сложно найти одобрение и поддержку не только и не столько финансовую, сколько моральную.

«Полтора года назад на Экономическом форуме в Сочи Дмитрий Медведев спросил меня — когда мы будем готовы со всеми этими инновационными проектами? Я ответил, что мы будем готовы только тогда, когда больше 50 процентов всех мам, пап и бабушек будут советовать своим детям начать свое собственное дело, а не работать на правительство, Сбербанк или Роснефть», — рассказал присутствующим советник президента Фонда «Сколково» по стартапам Пекка Вильякайнен, входящий в рейтинги самых успешных бизнесменов Европы.

При этом эксперты согласны с тем, что страхи многих людей все-таки обоснованы. Основать и удержать бизнес получится лишь у 5-10 процентов молодых предпринимателей, но «самый ценный бизнесмен тот, у которого один или два раза что-то не получалось» — процитировал вице-премьер Дворкович слова Стива Джобса.

По словам президента фонда «Сколково» Виктора Вексельберга, на данный момент в России существует 5 основных элементов, на которых строятся отечественные стартапы: первое – Сколковский институт наук и технологий, основанный в партнерстве с легендарным Массачусетским Технологическим Институтом.

Второе – технопарк, который должен стать удобной площадкой для создания, развития и демонстрации отечественных проектов. Третье – ключевые партнеры Сколково, в роли которых выступают крупные глобальные корпорации.

Четвертое – венчурный капитал. Пятое – условия жизни. Под последним понимался как общий уровень жизни, так и условия проживания трудящихся под крылом Сколково специалистов.

Отношение к деньгам позволило разделить всех присутствующих на Russian StartUp Tour на две группы: те, для кого основополагающим фактором являются деньги, и те, для кого главным мотивом деятельности является возможность воплотить свои идеи в жизнь, делиться результатами труда с людьми и приносить им пользу. Экономический аспект деятельности никогда не выпускался из виду, несмотря на обильное количество слов «наука», «технологии» и «интеллект» в речах выступавших.

«Весь российский стартап тур был создан не только ради инноваций, науки, правительства или Сколково. Он создан потому, что российской экономике необходимы тысячи новых компаний. Многие полагают, что единственный способ создания новых рабочих мест – крупные инвестиционные вливания, строительство крупных фабрик, открытие крупных предприятия. Но дело в том, что в ближайшие 20 лет рабочие места будут создавать небольшие компании и этот процесс затронет не только Россию, это происходит во всем мире. Именно вы будете создавать тысячи и миллионы рабочих мест», — подчеркнул Вильякайнен.

Аркадий Дворкович обратил внимание присутствующих и на фундаментальные исследования, которые в силу своей специфики не способны принести быстрые и большие деньни. По его словам, у государства есть заинтересованность в фундаментальных исследованиях, а не только в готовых продуктах, которые можно тут же продать. Существует определенная система отбора, в университетах есть соответствующие советы, сейчас развернута программа фундаментальных и прикладных исследований, за 3 года произошел существенный поворот в сторону фундаментальных исследований.

В России складывается определенная среда, которая может и должна выходить за пределы наукограда. По словам Дворковича, Сколково является лишь брендом, позволяющим объединить все инновации на территории страны, вне зависимости от того, в каком городе или поселке живет их создатель. Подобные мероприятия призваны рассказывать людям о том, что происходит в информационной сфере, какие инструменты и программы дадут людям шанс реализовать свои идеи, свой талант.

«В каждом российском городе, университете есть прекрасные идеи, но чаще всего они спрятаны по кладовками, их никогда никому не предлагают, потому что люди боятся, что кто-то украдет их идею. Самое важное сегодня — научиться доверять друг другу», — заключил Вильякайнен.

Автор: Семен Моргунов

Источник: БалтИнфо

Директор Курчатовского института М. Ковальчук заявил, что страна так богата своими нефтью и газом, что инновационный путь развития нам не нужен. Правительство пропихнуло старую идею о финансировании фундаментальной науки не целенаправленно, а через некую систему грантов. По принципу старого анекдота – «дам, но не вам».

Как остановить вакханалию чиновников, скоро ли мы скатимся в пропасть каменного века и кто спасёт страну? На эти и другие вопросы «АН» отвечает вице-президент Нанотехнологического общества России, научный консультант программы «Мозговой штурм», доктор физико-математических наук, профессор Георгий МАЛИНЕЦКИЙ, принимавший активное участие в подготовке замечательной книги «Мозговой штурм. Избранные дискуссии».

Арктика и дрожжи

– Георгий Геннадьевич, буквально на днях принято решение о том, что фундаментальная наука будет преимущественно финансироваться через систему грантов, а не в соответствии с бюджетом РАН или через федеральные целевые программы, например. Это зло или благо?

– При стабильном бюджетном финансировании научные институты могут спокойно и систематически работать над теми темами, которые им назначены государством. Если же научная группа хочет расширить свои исследования, то система грантов, как более гибкая, вполне уместна. Но без основного финансирования такие решения могут привести к уничтожению тех научных крох, которые у нас ещё остались.

Например, в научном институте работает ядерный реактор. Исследования на нём длятся годами. Его надо обслуживать, тратить электроэнергию. Гранты будут выдаваться на десятилетия? А вдруг в какой-то год в гранте откажут – останавливать реактор? Так что пока очень много непонятного в этом решении.

– Но президент РАН Владимир Фортов представлен в Совете по науке, который, видимо, и будет утверждать крупные гранты…

– Сейчас голова – Академия наук – фактически отрезана от туловища – более 400 своих бывших научных институтов. Прокладка в виде Федерального агентства научных организаций (ФАНО) – ни одного учёного, сплошные менеджеры – решает: на какие темы необходимо проводить исследования. В то же время перед страной встаёт грандиозная задача, сопоставимая по сложности с ядерным проектом или запуском человека в космос – развитие Арктики. В ней множество подзадач: от военной составляющей до экономической и промышленной, например, разработка принципиально новых ледокольных платформ для Северного морского пути. Большинство проблем имеют междисциплинарную направленность, которые совместно должны решать разные научные институты. Только РАН или Госкомитет по науке и технике СССР (ГКНТ), существовавший в добрые старые советские времена, мог бы координировать эту деятельность. ФАНО во главе с финансистом эту задачу решить, вероятно, не сможет.

Россия уже находится на 21-м месте в мире по доле расходов на науку в ВВП и стремится всё ниже. С таким уровнем финансирования науки страна скатывается в третий технологический уклад. В правительстве наотрез отказываются понимать, что Академия наук (100 тысяч человек, в том числе 50 тысяч исследователей) – это дрожжи в хлебе. Без них он просто не взойдёт.

– Поясните, что такое технологические уклады?

– Это те направления научно-технического прогресса, которые преобладают в данное время. СССР был лидером в четвёртом технологическом укладе: атомная промышленность и энергетика, космос, авиастроение, нефтехимия. Затем страна двадцать лет топталась на месте и фактически пропустила пятый: электронная промышленность, вычислительная и оптико-волоконная техника, программное обеспечение, роботостроение. США готовятся к наступлению шестого технологического уклада. Это развитие наноэлектроники, молекулярной и нанофотоники, робототехники. А главное – биотехнологий.

Советский Союз был биотехнологической сверхдержавой, но за последние годы развалено всё, что можно было развалить. Нового же не создаётся. Между тем, по прогнозам европейского сообщества, к 2035 году средняя ожидаемая продолжительность жизни европейцев должна превысить 100–120 лет.

Сейчас происходит «пересдача карт будущего». Наше правительство, вместо того чтобы активнейшим образом в этом участвовать – действовать масштабно, активно, системно (как действовали в советские времена), уничтожает РАН.

Заклинившая экспертиза

– Вы не сгущаете краски?

– Увы, нет. Во всём мире идёт колоссальное сокращение времени внедрения изобретений (инноваций) в массовое производство. Систему внедрения можно сравнить с машиной. Чтобы она ехала, нужно несколько вещей: ветровое стекло, руль, мотор, колёса. Ветровое стекло необходимо, чтобы было видно направление движения, информация о маршруте. В советские времена наша ведущая научно-техническая библиотека выписывала три тысячи иностранных журналов ежегодно. Гарвард – 109 тысяч. Сейчас у нас подписка сократилась ещё на порядок.

Руля тоже нет. Его роль успешно исполнял ГКНТ, который знал всё, что изобретается или создаётся в стране. Сейчас 80 различных ведомств тратят бюджетные деньги на проведение исследований. Велосипед изобретается по пять раз в месяц.

Можно ехать и без руля, но в 90-е годы была уничтожена прикладная наука – двигатель. Именно в ней делается 75% изобретений на основе фундаментальных разработок. Нет колёс – фирм-гигантов, выводящих проект на мировой рынок. У нас пока остались, например, отличные биотехнологии, например в области нановолокна для памперсов, но нет нашего условного «Проктора и Гэмбла», который их мог бы востребовать. При этом транснациональные корпорации становятся монополистами на отечественном рынке.

В 2013 году отметили 20-летие работы «Боинга» в России. За то время более тысячи наших конструкторов, инженеров и математиков потрудились на «доброго дядю». Они ушли во внутреннюю эмиграцию, загубили свою научную карьеру, не создали своих научных школ. Им, по сути, запрещено выступать на различных конференциях, симпозиумах, нельзя делиться опытом. Нет им применения и у нас – практически уничтожены фирмы Туполева, Яковлева, Ильюшина, Антонова. Гражданское авиастроение в РФ еле теплится.

Ещё в 2001 году президент В. Путин поставил перед наукой задачу: проводить независимую экспертизу решений, принимаемых государством, строить прогнозы и планы на будущее, создать эффективную систему предупреждения чрезвычайных ситуаций. Но эта работа была фактически заблокирована на всех уровнях. Инновационное развитие страны намертво заклинено, его механизм умело поломан. Так что от российской «машины» остался только ржавый кузов. Но и его пытаются отправить в металлолом.

– Очень похоже на систему принятия законопроектов в Госдуме. Они проходят три уровня контроля: лингвистический, юридический и антикоррупционный. По существу, чего хотят добиться, сколько плюсов и минусов проявится после принятия закона – проверки просто нет.

– «Шизофренизация» власти дошла до предела. Системы государственного управления просто не существует. Одна часть властного общества хочет навести порядок, чтобы их дети жили в приличной стране. Другие же живут «начерно». Поживут, поворуют, а потом будут жить «набело» на Западе, где есть запасной аэродром. Вот и выполняется всего 5% поручений президента.

С трибуны премьер Дм. Медведев говорит, что без инноваций страна просто не выживет. А его подчинённые – министры Фурсенко и Ливанов последовательно уничтожают образование через «болонизацию» и введение единого госэкзамена (ЕГЭ), выращивают квалифицированного потребителя вместо творца, как говорил Фурсенко. Кто тогда будет внедрять инновации? Не творец, а потребитель?

– Пока у России есть углеводороды, которые мы экспортируем, страна надёжно финансово прикрыта и можно не спешить вдогонку за Западом.

– Наши разведанные запасы нефти оцениваются в 9 триллионов тонн. При уровне нынешней добычи их хватит на 18 лет. При этом 20 с лишним лет уже безнадёжно потеряны.

«Скольково» в Роснано

– Но уже фактически работает «Сколково», есть Роснано во главе с Чубайсом, которое регулярно демонстрирует первым лицам свои изобретения. Например, «читалку» для школьников за 12 тысяч рублей.

– В «Сколково» перед каждым семинаром играет живая музыка и раздают лёгкие закуски. Очень тихо и уютно. Получается «телефон Хоттабыча» – из чистого золота, но не работает. У вас нет лошади, конюшни и денег на всё это. А вам говорят, что будут шапочка и костюм для конной езды. Это будет престижно, солидно, серьёзно и красиво. Вот этот костюм без лошади и есть «Сколково».

С Роснано тоже всё понятно. Допустим, вы приходите с новейшей технологией в Роснано. Успешно проходите все экспертизы. Но Роснано не имеет никакого отношения к созданию опытных образцов, только даёт кредит под 20% годовых. Дальше выкручивайтесь сами. При этом проект в обрабатывающей промышленности выживает, если кредит не превышает 12%, а в хай-теке – 5–6%. Мы хотим быть или просто пытаемся казаться?

В МГТУ им. Баумана разработана система проверки безопасности гидроэлектростанций. Учёные ходили по кабинетам, просили её внедрить. Бесполезно. Приходили, кстати, и в Русгидро ещё до аварии на Саяно-Шушенской ГЭС. Там ответили, что сначала надо разобраться с финансовыми потоками, а потом уже с электрическим током. Затем во время аварии погибли 75 человек. Так и ходят инженеры по инстанциям до сих пор. В России в зоне возможного затопления из-за прорыва ГЭС живут миллионы человек, находится ряд ядерных объектов.

– Так что такое это нано? Стоит ли на него так уповать?

– Нанотехнологии выступают как острая приправа к некоторым отраслям промышленности, они позволяют существующей продукции придать новые качества. Например, новое поколение полимеров, технологии сверхплотной оптической записи, фармацевтика… Целый набор отраслей. Но большинство из них уже уничтожены. Поэтому вначале надо приготовить основное блюдо, а потом к нему приправу.

Пока ещё есть нанотехнологии, которые очень активно используются в атомной промышленности. Но их разработка началась ещё с создания первых образцов ядерного оружия. Нужны были совершенно удивительные материалы и уникальные технологии. Есть изобретения, люди, идеи, действующие образцы, есть отдельные успехи. Но у нас очень мало времени. В течение 10–15 лет мы должны отстроить экономику следующего технологического уклада. Иначе страны просто не будет.

– Вы оптимист?

– Я верю, что дорогу осилит идущий. Думаю, что Россия может ещё очень многое. Ещё не вечер.

Источник: Argumenti.ru

Руководство инновационного центра «Сколково» приняло решение оштрафовать 211 своих сотрудников из-за нарушений, которые выявила Счетная палата в ходе проверки, сообщает пресс-служба ведомства.

«По результатам рассмотрения представления Счетной палаты применено 10 дисциплинарных взысканий к сотрудникам, в том числе в отношении высших руководителей фонда и дочерних обществ», — рассказали в пресс-службе. В целом, в Счетной палате отметили, что мер, которые были предприняты руководством «Сколково» после проверки, вполне достаточно. В ведомстве подчеркнули, что в инновационном центре исполнили требования, сформулированные ранее в представлении. В пресс-службе отметили, что сотрудники Счетной палаты уже осуществили 18 из 24 запланированных проверок части выданных грантов на общую сумму 2 млрд рублей. Как сообщается, один из участников проекта был лишен своего гранта, еще двое также могут лишиться выделенных денег, если в ближайшее время не устранят недостатки. «Для укрепления системы внутреннего контроля в фонде принято более 20 локальных документов, создано 9 новых структурных подразделений, в функции которых входит осуществление контрольных полномочий на всех этапах реализации проекта «Сколково»», — сообщили в ведомстве.

16 ноября Генпрокуратура России сняла претензии к руководству фонда «Сколково» по выявленным ранее нарушениям. Ранее надзорное ведомство сообщало об угрозе нецелевого использования и хищения бюджетных средств на сумму более 125 млрд рублей. Генпрокуратура заявляла, что президент инновационного центра «Сколково» Виктор Вексельберг имел личную заинтересованность в необоснованной выдаче 17 грантов на общую сумму в 3,6 млрд рублей. Двум вице-президентам Фонда за ненадлежащее организационное руководство и координацию деятельности по реализации проекта «Сколково» объявлены выговоры.

Источник: BFM.ru.

По информации ведомства, более 22 млрд руб., выделенных на создание «Сколково», направлялись на приобретение векселей по заниженной процентной ставке.

В то же время строительство объектов на территории центра осуществлялось без разрешительной документации и оформленных прав на землю.

Также были выявлены случаи завышения стоимости консультационных услуг центра, ущерб от которых превышает 400 млн руб.

Кроме того, в результате завышения цены договоров фонду был причинен ущерб в размере 49 млн руб.

Было установлено, что почти 2,1 млрд руб. грантов центра, выделенных на науку, были потрачены на другие цели, а его президент имел личную заинтересованность при их выдаче.

При распределении грантов на научную деятельность были допущены нарушения на 5,7 млрд. руб., за создание рекламных видеороликов фонд «Сколково» заплатил в 10 раз больше рыночной стоимости, также выявлены и другие факты хищений.

«Изложенные факты в сочетании с установленным законом принципом экстерриториальности деятельности Фонда позволили сделать вывод об угрозе нецелевого использования и хищения бюджетных средств в сумме более 125 млрд. руб., планируемых к выделению в рамках государственной целевой подпрограммы «Создание и развитие инновационного центра «Сколково», — говорится в сообщении на сайте ведомства.

ГП внесла представление руководителю фонда «Сколково» и требует возместить ущерб.

Сообщается, что были объявлены выговоры двум вице-президентам фонда. Их причиной стали «ненадлежащее организационное руководство и координация деятельности по реализации проекта».

Ранее стало известно, что Сурков и Вексельберг на 90% согласились с итогами проверки «Сколково», проведенной Счетной палатой.

Источник: Газета.ру.

Фото: А. Коряков / Коммерсантъ

Генпрокуратура также потребовала от главы фонда привлечь к ответственности виновных в обнаруженных нарушениях. Кроме того, выговоры объявлены двум вице-президентам «Сколково», имена которых в сообщении не уточняются. Возмещение причиненного государству и фонду ущерба ведомство взяло на свой контроль.

Генпрокуратура считает, что по вине руководства фонда выделенные на реализацию проекта средства расходовались бесконтрольно и расточительно. В частности, ведомство выяснило, что только на консультационные услуги «Сколково» потратил около 600 миллионов рублей. При этом зачастую стоимость выполненных работ завышалась, в результате чего фонду был нанесен ущерб в 400 миллионов рублей. Кроме того, существенный ущерб фонду наносило завышение стоимости ряда работ со стороны подрядчиков.

Ведомство полагает, что Вексельберг имел личную заинтересованность в выдаче как минимум трех необоснованных грантов. При этом всего таких грантов прокуроры насчитали 17, а их общая сумма превышает три миллиарда рублей. В сообщении уточняется, что во избежание повторения таких нарушений фонд уже закрепил гражданско-правовую ответственность грантополучателей и установил принцип возвратности грантов. Кроме того, «Сколково» будет проводить выездные проверки получателей грантов.

Генпрокуратура уточняет, что на данный момент фонд возместил 15 миллионов рублей ущерба, нанесенного двумя рекламными договорами. Всего, по мнению прокуратуры, «Сколково» переплатило за создание нескольких коротких видеороликов 49 миллионов рублей. Кроме того, по итогам проверки сметной стоимости ряда работ фонд прекратил их оплату, сохранив за счет этого 300 миллионов рублей. В суды заявлены иски о взыскании еще 30 миллионов рублей. Личность ответчиков в сообщении не уточняется.

Фонд «Сколково» был создан для реализации проекта иннограда, строящегося в Подмосковье с 2010 года по инициативе Дмитрия Медведева. К 2020 году фонд должен получить из бюджета более 135 миллиардов рублей. При этом власти уже заявили о намерении ужесточить контроль за расходами «Сколково» после обнаружения следственными органами масштабных хищений из фонда.

Источник: Lenta.ru.