Я благодарен организаторам за приглашение выступить на конференции и секретариату ЕУСП за превосходный уровень, на котором решались все административно-технические вопросы. Все было организовано так же отлично, как и на первой конференции в 2010 году. Спасибо большое!

Я хотел бы начать с незапланированного комментария и сопутствующего ему предложения. Вчера в некоторых выступлениях и репликах с мест со стороны немногочисленной, но очень шумной группы участников конференции звучали энергичные политические заявления в связи с продолжающимся украинским и геополитическим кризисом, а также требования включить соответствующие политические утверждения в резолюцию конференции.

Понятно, что у собравшихся здесь научных работников имеются разные политические взгляды, в том числе и, судя по всему, диаметрально противоположные, это нормально. Но для увлекательного обсуждения текущей политики имеются другие платформы. Мы собрались здесь для обсуждения проблем научно-технического развития России в свете имеющегося у нас международного опыта, в этих вопросах мы достаточно компетентны, и, самое главное, во многом, если не во всем, согласны друг с другом, несмотря на возможные политические разногласия и антипатии. Говорить, естественно, мы вольны все что угодно, но я категорически против попыток отдельных лиц протащить те или иные политические лозунги в резолюцию конференции, используя собравшихся ученых в качестве массовки.

Если мы хотим обсуждать текущую политику, давайте обсуждать, с аргументами и контр-аргументами в выступлениях, а также соответствующим голосованием, чтобы у отдельных индивидуумов потом не появилось желание объявлять свои политические воззрения мнением «участников конференции» или «мнением большинства». Соответствующий печальный опыт у редакторов резолюции первой конференции имеется, и я бы не хотел его повторения. Но такое полноценное политическое обсуждение, на мой взгляд, было бы пустой тратой времени по причинам, указанным выше.

Поэтому я вношу предложение сделать итоговую резолюцию нашей конференции политически нейтральной, сфокусировавшись на том, что нас, как профессионалов, объединяет. Возможно, имеет смысл отказаться от составления итоговой резолюции вообще, ограничившись изданием сборника тезисов выступлений, в которых каждый, естественно, волен высказать все, что наболело, не навязывая свое мнение остальным. Если у коллег есть возражения против этого предложения, то я прошу Олега Хархордина, ректора ЕУСП, поставить вопрос на голосование, чтобы потом не возникало разночтений.

Перехожу к основной части моего сообщения. Повестка дня нашего заседания сформулирована в виде вопроса: «Новая международная обстановка и ниши научного роста в современной России: на чем сконцентрировать усилия?» Постараюсь ответить на него в рамках собственных представлений и того небольшого опыта, который я приобрел в последние пять лет, после опубликования в 2009 году нашего с группой коллег открытого письма «Фундаментальная наука и будущее России».

Вызовы современности, на которые Россия, ощущаемая как громадное цивилизационное пространство, вынуждена дать ответ хотя бы в силу инстинкта самосохранения, можно подразделить, на мой взгляд, на две категории.

Первая — это, так сказать, циклические вызовы, обусловленные историческими, экономическими, и, если угодно, географическими причинами, в рамках преодоления которых приходится создавать (как правило, в авральном режиме и с серьезными издержками) адекватные инструменты взаимодействия с внешней цивилизационной средой, или, как сейчас модно выражаться, с «нашими уважаемыми партнерами». К сожалению, цикличность в прошлом тут никак не гарантирует того, что очередной цикл, достаточно острую фазу которого мы наблюдаем сейчас, не окажется последним и, в некотором смысле, смертельным (не дай бог, конечно). Ответы на циклические вызовы формировались, как правило, с помощью системного когерентно-резонансного напряжения всего цивилизационного пространства в рамках реально существующих возможностей и ресурсов (в том числе, ресурсов кадровых и интеллектуальных). Обычно этому предшествовали осознание политическим классом (или его наиболее дееспособной частью) безальтернативности самой необходимости соответствующего усилия и оценка связанных с проблемой шкал — временных, пространственных, ресурсных и других.

Можно привести немало примеров таких оценок из истории нашей страны. В первый день конференции неоднократно цитировали И.В. Сталина, и я продолжу традицию, приведя еще одну, очень популярную в последние годы, цитату. Выступая на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 года, т. Сталин, в частности, сказал: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут» [Сталин И.В. Сочинения. Том 13. С. 29. Москва: Госполитиздат, 1951]. Дело здесь не в поразительно точной оценке временного интервала (обратите внимание на дату выступления), а в том, что такая оценка стала организующим императивом той грандиозной трансформации страны (в частности, ее науки и образования), в структурных рамках которой Россия, по большому счету, существует до сих пор. Речь идет о четкой временной и пространственной когерентности соответствующего организационного усилия и очень четком осознании субъектности.

Примером ошибочной (или, как было принято говорить, волюнтаристской) оценки соответствующих шкал можно считать известную строчку из программы КПСС, утвержденной XXII съездом в 1961 году: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!».

Мой тезис, как и пять лет назад, состоит в том, что России, все еще не изжившей катастрофу перестройки, остро необходимо полное возвращение субъектности и организационное усилие, равновеликое имеющимся вызовам. К сожалению, сейчас амплитуда соответствующих усилий в области поддержки и развития науки и образования, а самое главное — степень их когерентности (т.е. самосогласованности, целостности, системности, скоррелированности), совершенно недостаточны.

Вторая категория вызовов не связана напрямую с сильной политико-экономической турбулентностью последних лет. Возможно, мы имеем дело с более глубокими процессами (субъектными или бессубъектными), связанными с эволюцией человеческой культуры в целом, резко возросшей плотностью информационных потоков, неспособностью справиться с ними и сопутствующей этому фрагментарностью и невероятной пластичностью мышления, примитивизацией, дроблением инвариантов, потерей интереса к поиску истины и высоким целям, десакрализацией отношения к познанию. Мой испанский коллега, известный физик, сказал недавно в частной беседе, невольно процитировав часть фразы Достоевского: «Если идеалом человечества становится новая модель айфона, то билет в такое будущее лично я возвращаю».

Конечно, как минимум отчасти этому способствуют метаморфозы базиса: зверь, посаженный было на цепь самим фактом существования СССР и мирового коммунистического и левого движения, вырвался на свободу и резвится в планетарном масштабе, догрызая ошметки своего намордника. Но причины могут быть более глубокими и, в каком-то смысле, более страшными. Тенденции современного западного мира, как мне кажется, свидетельствуют о грядущей маргинализации фундаментальной науки и классического фундаментального образования образца Нового времени.

Академическая среда уже испытывает значительное давление в связи с проникновением в нее корпоративных парадигм и методов управления, апофеозом которых является девиз лавочника — «перевести науку и образование на самоокупаемость» или, как минимум, заставить науку постоянно оправдываться перед «налогоплательщиком». Еще более тревожные процессы наблюдаются в системе образования. Мое общение с коллегами и администраторами науки и особенно с абитуриентами-физиками Оксфордского университета эти наблюдения подтверждают, хотя в данном случае я был бы счастлив ошибиться. Насколько я понимаю, об аналогичных вещах говорится и в брошюре В.И.Арнольда «Нужна ли в школе математика?», изданной фондом «Династия» [Москва, издательство МЦНМО, 2013], и в выступлениях, если не ошибаюсь, В.А. Воеводского и А.И. Буфетова на нашей прошлой конференции в 2010 году, и во многих других публикациях.

Мне неизвестно, происходит ли систематическое изучение этих проблем, напрямую связанных со стратегическим целеполаганием. Может быть, такое изучение имеет смысл организовать в формате, аналогичном, например, формату «Римского клуба», и сформулировать принципы защиты и распространения высших достижений культуры, гуманизма и развития человека как целенаправленной политики будущего? Положительный опыт СССР в этих вопросах огромен. Как минимум, Россия вполне могла бы предложить миру альтернативную доктрину в области естественнонаучного и инженерного образования, опираясь на традиции советских и дореволюционных лет. Вместо этого страна превращается в безнадежного ведомого, бездумно копирующего третьесортные западные методички.

Два года назад на встрече с министром Д.В. Ливановым я приводил в качестве характерного примера тот факт, что мне запрещено при составлении экзамена в Оксфорде использовать выражение «полюса функции», потому что курс функций комплексной переменной не входит в обязательную программу студентов физического факультета. Прошу прощения у гуманитариев, но физикам и математикам глубина кризиса, надеюсь, понятна. Мы это хотим копировать?

Одна из серьезнейших причин уязвимости и слабости России в области научно-технической политики заключается, на мой взгляд, в несоизмеримости масштаба проблем и амплитуды реакции на них, а также в очень слабой временной и пространственной когерентности соответствующих процессов. Предпринимаются немалые политические усилия (вспомним обстоятельства прошлогодней «реформы» РАН!), выделяются средства. Временной горизонт этих действий узок, они плохо продуманы, плохо или никак не согласованы друг с другом, их цели мутны, плохо или вообще никак не артикулированы, это порождает недоверие, стратегическую растерянность, имитацию вместо содержательной деятельности. Нет цели, плана, «зацепления» одних элементов преобразований с другими, как во времени, так и в пространстве.

Очень слаба организационная инфраструктура подготовки решений, возникает ощущение, что решения готовятся в спешке, без привязки к общей цели. Не преодолено отчуждение между научной общественностью, сильными учеными и субъектом формирования научной политики государства, о чем на первой конференции с горечью говорил Д.И. Дьяконов. Это касается и подготовки решений, связанных с заимствованием зарубежного опыта. Казалось бы, наличие широкой русскоязычной научной диаспоры позволяет без труда решить эти вопросы, но для этого нужны организованные государством инфраструктурные площадки для обсуждения, а их нет, за исключением, быть может, механизмов общения с руководителями «мегагрантов».

Суммируя, скажу, что считаю важнейшими необходимыми условиями адекватного ответа на вызовы современности в области научно-технической политики восстановление субъектности и целеполагания, когерентность и постепенность, а также стремление к лидерству с опорой на весь позитивный опыт предыдущих лет.

Отдельный вопрос заключается в том, возможно ли вообще международное научное сотрудничество в условиях острой политической конфронтации. Думаю, что ответ на этот вопрос положительный, во всяком случае, до тех пор, пока сохраняются дипломатические отношения. Достаточно вспомнить историю, визиты в СССР Дирака, Паули, Бора, Пайерлса, Эренфеста и многих других ученых даже в значительно более сложной обстановке 20-30-х годов, не говоря уже о послевоенном времени.

Зарубежные ученые будут приезжать в Россию, если не будут создаваться искусственные препятствия, и если им будет интересна наука, которая делается в России. Этому нужно всячески способствовать, причем основная проблема, на мой взгляд, заключается не столько в осложнениях последнего года, сколько в неразвитости, архаичности соответствующей инфраструктуры с нашей стороны и в неспособности быстро и когерентно (т.е. при эффективном взаимодействии соответствующих ведомств, например, МОН и МИД в визовых вопросах для ученых) эту архаику преодолеть.

Пять лет назад мы с коллегами опубликовали открытое письмо Президенту и Председателю Правительства РФ «Фундаментальная наука и будущее России». К глубокому сожалению, практически все, о чем мы писали пять лет назад, актуально и сегодня, несмотря на предпринимаемые правительством усилия и некоторые положительные сдвиги. Подведем итоги «пятилетки».

В письме констатируется «существенное отставание российской науки от науки мирового уровня» (эта тенденция не преодолена, ни по данным наукометрии, ни по «гамбургскому счету», куда более значимому), «отсутствие стратегического планирования с постановкой ясных целей» (этого не было и нет, если не считать ясной целью освобождение ученых от «несвойственной им хозяйственной деятельности»&hellip), «неадекватность финансирования активно работающих ученых» (в этом пункте появились подвижки, как за счет мегагрантов, так и за счет РНФ, но до адекватного стабильно работающего механизма еще очень далеко).

В письме предлагалось сформировать дееспособный надведомственный субъект стратегического планирования и координирования научно-технической политики государства, первоочередной задачей которого было бы создание комплексного плана стабилизации и развития фундаментальной науки и естественнонаучного образования в России. Этого сделано не было, высшее управленческое звено остается слабым, и вот спустя год после начала так называемой «реформы» РАН ученые пишут «уважаемому Михаилу Михайловичу» (М.М.Котюкову, директору ФАНО) письмо со словами: «Серьезное беспокойство вызывает тот факт, что до сих пор (по крайней мере по нашей информации) не определены базовые принципы, цели и ожидаемые результаты этой деятельности».

В числе других мер по исправлению тяжелого положения в науке в письме предлагалось:

1) увеличение финансирования науки до уровня, адекватного стоящим перед страной задачам, обеспечение условий труда и быта ученых.

Комментарий по итогам «пятилетки»: финансирование действительно улучшилось, в частности, по каналам мегагрантов и РНФ, и не только, но устойчивого долгосрочного современного механизма финансирования, обеспечивающего реальные потребности науки и воспроизводство кадров, по-прежнему нет.

2) идентификация важнейших направлений научно-технического прогресса и конкретных проектов, служащих катализаторами развития.

Комментарий по итогам «пятилетки»: частично это реализовано в идеях кластеров Сколкова, шести проектах Mega-Science, проектах по развитию робототехники, но усилий требуется на порядок больше.

3) активное привлечение на территорию России крупнейших научно-технических проектов мирового масштаба. Главная задача подобных проектов — смещение фокуса передовых научных иcследований в Россию.

Комментарий по итогам «пятилетки»: за исключением упомянутых выше проектов Mega-Science, судьба которых не вполне четко просматривается, каких-либо шагов предпринято не было, т.е. смещения фокуса передовых научных иcследований в Россию не произошло; заметим, что предложенные нами в качестве примера проекты строительства в России ускорителей нового типа, насколько нам известно, не обсуждались, сейчас эту тематику разрабатывают научные организации Японии и Китая при активнейшем участии своих правительств.

4) кардинальное улучшение степени интегрированности российской науки в общемировую науку, стремление к лидерству в важнейших международных научных проектах, активное участие России в мировом академическом рынке труда: создание академических вакансий международного уровня, обеспечение доступности конкурсов на замещение постоянных и временных академических должностей для зарубежных кандидатов, создание привлекательных для кандидатов условий жизни и труда.

Комментарий по итогам «пятилетки»: по большому счету, по этому центральному пункту наших (и множества аналогичных) предложений ничего серьезного сделано не было.

5) введение международных стандартов оценки качества научного труда, укрепление системы независимых научных грантов.

Комментарий по итогам «пятилетки»: начались подвижки в создании долгосрочной грантовой системы финансирования фундаментальной науки, создан РНФ, широко используется международная наукометрия (причем с этим явный перебор). К сожалению, во-первых, все это делается недопустимо медленно и довольно-таки коряво, а, во-вторых, в отсутствие внятной общей концепции совершенно непонятно, какую нишу вся эта система займет в общем финансировании науки (понятно, что грантовая система может служить лишь одним из инструментов диверсификации финансирования научных разработок).

Кроме того, возникает стойкое ощущение, что даже в этом вопросе, где активность правительства, казалось бы, высока, отсутствует полноценный диалог с научным сообществом, в том числе с учеными, имеющими большой международный опыт. Научные работники жалуются, например, на непомерно большой объем отчетности по грантам (я слышу эти жалобы с 2011 года), им говорят в ответ, что евробюрократия, дескать, еще хуже. Это тревожный симптом отсутствия полноценной информации и работающей обратной связи: ведь у многих научных работников «диаспоры» есть гранты европейских агенств и им отлично известно, что требования отчетности по ним минимальны. У меня есть грант Европейского исследовательского агенства (European Research Council), отчет по нему за первые 2,5 года — страничка текста плюс файл из бухгалтерии, это занимает час времени. Об этом же упоминал в своем выступлении на конференции А.А. Цейтлин. Соответствующий опыт не является тайной за семью печатями, при наличии дееспособной обратной связи и желании все это можно починить очень быстро.

6) создание Российского Института Высших Исследований с привлечением государственного и частного финансирования по образцу аналогичных институтов в США, Канаде, Японии. Открытие в нем вакансий для крупнейших российских и зарубежных ученых на конкурсной основе в соответствии с международными стандартами, инициация активной программы научных обменов.

Комментарий по итогам «пятилетки»: предложение о создании в России институтов-«академических платформ» по образцу IAS, Perimeter Institute, KITP, IPMU и других неоднократно выдвигалось нами (с аналогичным предложением выступали и другие научные работники) в разных форматах и на разных уровнях, включая развернутую публикацию в газете «Ведомости» в феврале 2010 года, докладные записки руководству фонда «Сколково», SkolkovoTech и КНЦ (в связи с проблемой ИТЭФа), доклад министру Д.В. Ливанову в июне 2012 года. Никаких практических последствий, хотя бы на уровне серьезного обсуждения, эти действия не имели. Замечу, что за те же годы аналогичные учреждения были созданы в Китае, Японии и Бразилии, они успешно функционируют.

7) создание централизованной государственной программы работы со школьниками, популяризации и пропаганды научных знаний в стране.

Комментарий по итогам «пятилетки»: практически ничего не сделано; уровень научной журналистики низок; на телевидении, в СМИ, в кино и т.д. в основном копируется западный подход создания низкопробного «развлекательного продукта», продолжается демонтаж научного мировоззрения. Более того, у высших управленцев, по-видимому, отсутствует понимание того, что распространение знания, работа по формированию глубоких положительных образов науки и процесса познания не менее важна, чем, скажем, повышение зарплат научным работникам.

Резюмируя, можно сказать, что за прошедшие пять лет состоялись подвижки примерно в 20% тем, затронутых нами в открытом письме (надеюсь, понятно, что сравнение именно с нашим письмом приведено в качестве примера, при желании можно взять любой аналогичный пакет предложений, их довольно много). Хорошо, что эти подвижки есть, но диагноз, на мой взгляд, остается неутешительным: эти усилия по-прежнему несоизмеримы масштабу вызовов и проблем, регрессивные тенденции не преодолены, механизмы подготовки и принятия решений в области научно-технической политики и качество этих решений вызывают серьезное беспокойство.

На прошлой конференции в 2010 году нами было высказано предложение о создании Общества содействия науке и образованию в России («ОСНОВА России», название предложено А. Серым) как международной общественной организации, объединяющей тех, кто хотел и мог бы внести вклад в развитие отечественной науки и образования, речь шла, в первую очередь, о научных работниках — выходцах из СССР-России, оказавшихся по тем или иным причинам за рубежом. Из числа подписантов открытого письма организовалась инициативная группа, чуть позже в союзе с другими участниками была создана организация RuSciTech. Еще раньше возникла организация ученых-соотечественников РАСА, исповедующая несколько отличную от нашей философию «малых дел», но в целом нам близкая (некоторые ученые входят в обе организации).

Значение и масштаб этих организаций не стоит преувеличивать — они охватывают ничтожную часть постсоветской научной диаспоры. Дело тут не в отсутствии ресурсов (прежде всего — свободного времени) даже у наиболее пассионарных членов этих сообществ, хотя это обстоятельство имеет серьезное значение, а в ограниченном смысле деятельности при отсутствии дееспособного контрагента в России. За эти несколько лет у нас сложилось впечатление, что КПД превращения риторики официальных лиц о важности использования опыта ученых-соотечественников в реальные дела чрезвычайно низок, а соответствующие российские структуры (РАН, МОН, Россотрудничество и т.д.) так и не смогли (или не захотели) организовать соответствующую инфраструктуру взаимодействия, хотя сделать это, на мой взгляд, было бы несложно.

О деятельности RuSciTech расскажет Михаил Лукин, председатель координационного совета, я же остановлюсь на одном аспекте нашей работы, связанном с разработкой предложений к государственной программе РФ «Развитие науки и технологий». В 2012 состоялась встреча представителей RuSciTech с министром науки и образования Д.В. Ливановым и его заместителями. Нам было предложено оформить наши многочисленные предложения в виде «инструментов развития» — коротких (4-5 страниц каждый) «затравочных» текстов, которые, совместно с предложениями других заинтересованных групп, включая, безусловно, активных научных сотрудников РАН, могли бы, как мы надеялись, послужить топливом для обсуждения стратегии развития науки и необходимых для этого структурных преобразований.

Чтобы не быть голословным, ниже я приведу список подготовленных «инструментов» и один из них целиком (см. Приложение I и Приложение II). Вводная часть «инструментов» называлась «Реформа науки — диспозиция» и открывалась словами: «Действенная реформа предполагает наличие когерентного и четкого плана, дающего ответы на следующие главные вопросы: «что делать?» (стратегическое целеполагание, конкретный образ будущего российской науки), «кто будет делать и нести ответственность за результат?&rquo; (субъект реформы, более общо — субъект формирования долговременной политики в области научно-технического развития), «как делать?» (пошаговый план реформы). Настоящее Введение представляет собой контуры такого документа. Полный план действий должен быть разработан специально созданной рабочей группой и утвержден правительством при наличии консенсуса главных акторов реформы.»

К сожалению, детальное содержательное обсуждение «инструментов» так и не состоялось. К началу 2013 года интерес МОН к этим вопросам упал до нуля (впрочем, этот интерес никогда не был высоким — инициатива любых контактов шла от нас), потом грянула так называемая «реформа» РАН, на которую RuSciTech и RASA, как и многие ученые-соотечественники, отреагировали резко отрицательно.

Замечу, кстати, что опасения некоторых наших коллег из институтов РАН о том, что предложения ученых-соотечественников по инфраструктурным реформам будут использованы в качестве «ширмы» для разрушения академии, не оправдались (возможно, просто потому, что реальному субъекту «реформы» никакие оправдания и не были нужны). Так или иначе, слова высокопоставленных чиновников о том, что ученые лишь критикуют правительство, не внося никаких конструктивных предложений, вызывают у меня глубокое удивление.

Какие выводы можно сделать на сегодняшний день?

1. В сложившихся — в известной мере чрезвычайных — исторических условиях России необходимо полное восстановление субъектности, в частности, в области научно-технической и образовательной политики. Качество подготовки любых структурных изменений и персональная ответственность управленцев за их результаты должны быть многократно повышены, существующие схемы управления — пересмотрены.

Главную опасность я вижу в равновесном сосуществовании двух начал — глубокого патернализма научного сообщества как части социума (включая тех его представителей, которые бьются в истерике, проклиная этот самый патернализм) и активного, может быть, даже агрессивного отказа политического класса и высших управленцев (в науке, и не только) от удовлетворения этих патерналистских ожиданий и, в некотором смысле, фактического отказа от стратегической ответственности за судьбу страны. Последнее, в конечном счете, обусловлено господствующей со времен перестройки самоубийственной идеологической парадигмой.

Сочетание этих начал обесточивает динамику преобразований, превращая их в имитацию: развитие ВУЗов — в погоню за иностранными рейтингами, заимствование позитивного опыта других стран — в перевод на русский язык методичек без понимания сути дела, международное сотрудничество — в поездки ректоров с женами на шоппинг в Западную Европу и т.д. Я надеюсь, что сложившиеся условия подтолкнут научно-образовательные круги к формированию элементов реального гражданского общества (а не очередного клуба борцов с «режимом»), а политическому классу не оставит другого выхода, кроме выполнения своих обязательств.

2. Должен быть, наконец, четко оформлен реальный субъект формирования научно-технической политики государства. Ситуация, при которой второй год не могут найти авторов радикальнейшей реформы научного управления в стране, при том, что ни объект, ни, подозреваю, субъект этой реформы не понимают, в чем заключаются ее задачи и цели, как тактические, так и стратегические, ужасна прежде всего с институциональной точки зрения. Не меньший ужас вызывает и неспособность выйти за рамки интересов своего министерства или группы внутри министерства даже при очевидной необходимости широкой постановки тех или иных вопросов.

Мы и многие другие предлагали возрождение, точнее, реинкарнацию в новых условиях, ГКНТ СССР и Отдела науки ЦК КПСС (офиса Советника Президента РФ по науке, с вхождением последнего в Совет Безопасности РФ, потому хотя бы, что создание современного наукоемкого производства и нужной для него всеобъемлющей системы воспитания, образования, научной деятельности является вопросом стратегической безопасности). Взаимодействие субъекта с научными работниками должно быть расширено, лучше регламентировано и наполнено содержанием, декоративные функции сведены к минимуму, должно быть восстановлено доверие (это не мое дело, но мне кажется, что без жестких кадровых решений последнее уже невозможно). Необходимо создать постоянно действующий работоспособный орган по взаимодействию с научной «диаспорой», ввести ученых-соотечественников в советы по науке с правом совещательного голоса.

3. Решить проблему диверсификации финансирования науки. Развить РНФ, ввести финансирование проектов и позиций разного уровня, от международных пятилетних стипендий для молодых ученых (по типу английских стипендий Резерфорда), с дальнейшей перспективой постоянной позиции, до поддержки талантливых студентов. Тут можно тактично подключить и частно-государственное партнерство.

Финансированием фундаментальных научных исследований должны заниматься и другие структуры. В США есть DOE, NSF, DARPA, в абсолютно абстрактных научных статьях имеются благодарности US Air Force за финансовую поддержку, оксфордские студенты-теоретики получают премии British Petroleum и Rolls-Royce за работы, не имеющие никакого отношения к профилю этих компаний. В этом есть смысл, и, например, Роскосмос, Газпром, конгломераты ВПК вполне могли бы иметь свои собственные программы поддержки фундаментальной науки и образования, не зацикленные на узко утилитарных целях.

Должны заработать и межправительственные фонды фундаментальных исследований, стимулирующие международные обмены, коллаборации (мы предлагали совместный фонд России, Израиля, Индии). Любая грантовая система должна опираться на качественную международную (если это не противоречит интересам безопасности) экспертизу. Для организации работы фондов, в частности, для тренировки соответствующих управленческих кадров, можно пригласить (на время) ученых из-за рубежа, имеющих соответствующий административный опыт (именно настоящих ученых, а не юных администраторов с дипломом MBA из Гарварда). Но грантовая система — лишь один из инструментов стимулирования научного роста, который не может заменить адекватной базовой поддержки научных и научно-образовательных учреждений всего спектра, необходимого для развития страны.

4. Решить, наконец, проблему горизонтальной мобильности (как внутрироссийской, так и российско-международной) на институциональном уровне. Это касается академических позиций всех типов, а также специальных организационных форм, положительно зарекомендовавших себя в других странах, в том числе институтов-академических платформ, о которых говорилось выше.

Недостаточно отдать эти вопросы на откуп администрации академических учреждений, снабдив их деньгами, потому что нужны механизмы, обучающие, как правильно это делать, нужно решить межведомственные проблемы, нужна грамотная экспертиза. Горизонтальная мобильность, как и грантовое финансирование, это не более чем инструмент, с помощью которого можно, в частности, системно привлекать на территорию страны научных работников, занимающихся интересной тематикой. Здесь нужно идти дальше апробированных западных схем.

Отлично известно, например, что массовое использование конкурсных методов в фундаментальной науке имеет свою темную сторону. Это относится и к грантовому финансированию, и, в особенности, к институту временных постдокторских позиций, в рамках которого профессионалы (часто уже не совсем молодого возраста) годами находятся в мучительной неопределенности по поводу своей дальнейшей судьбы. Создание системного механизма альтернативного добровольного трудоустройства этих людей (например, в системе образования) помогло бы сделать конкурсные механизмы более человечными и сняло бы излишнее деформирующее давление на саму науку. То же относится к схемам добровольного ухода на пенсию.

5. «Яркие точки» на карте. Осень — начало стандартного академического цикла, когда в соответствующих базах данных появляются объявления о новых академических позициях разного уровня в научных группах, университетах и т.д., открытых на конкурсных условиях ученым всех стран (по крайней мере, это происходит именно осенью в моей области — теоретической физике высоких энергий). Можно мысленно спроецировать географическое положение этих групп и центров на карту мира в виде светящихся точек. Чем ярче точка, тем привлекательней место. Например, маленький городок Ватерлоо в Канаде пятнадцать лет назад был, в лучшем случае, бледным пятнышком, сейчас это мощная яркая точка. Россия на этой карте выглядит гигантским беззвездным пространством. Это происходит, в основном, из-за неразвитости научно-административной инфраструктуры, и это положение, наконец, нужно исправить.

6. Последнее — это системность, прочность, долговременность, надежность. Квалифицированные научные работники и преподаватели воспитываются, выращиваются годами. Для функционирования отечественной науки нужна целая цепочка хорошо подготовленных современных и привлекательных ступенек-этапов развития — от детского сада до звания почетного профессора-пенсионера. У нас эта цепочка разорвана — лучшие кадры Россия уже четверть века готовит на экспорт, используя потенциал советской системы образования и не получая ничего взамен, причем вовсе не из-за козней «уважаемых партнеров», а ввиду неспособности создать соответствующую требованиям времени (т.е. с учетом международной циркуляции кадров) инфраструктуру. Позаботиться о такой инфраструктуре может только государство — этого нет и не может быть в бизнес моделях, в корпоративном подходе, где горизонт событий крайне узок.

Трудности мобилизуют систему или разрушают ее. Действовать без внятного, системного и открытого плана и мандата доверия научного сообщества больше нельзя. Научная диаспора может принести пользу, и часть ее готова это сделать, но вся полнота ответственности, как и всегда, лежит на политическом классе, которому суждено либо предпринять необходимое сверхусилие, либо раствориться в небытии, навечно покрыв себя позором.

Приложение I. Список предложений к ГП РФ «Развитие науки и технологий» (инструменты развития)

(подготовлены рабочей группой под эгидой организации ученых-соотечественников RuSciTech в 2012 г.)

I. Реформа Науки — Диспозиция

1. Контуры будущего — наука России к 2020 году
2. Субъект реформы и формирования научно-технической политики государства
3. Механизмы обратной связи с научным сообществом
4. Реформа науки: двухкомпонентная модель
5. Реформа науки: диверсификация механизмов финансирования, НИФы (научно-исследовательские фонды)
6. Реформа науки: аттестация исследовательской деятельности (АИД)
7. Реформа науки: международные аттестационные группы (МАГи)
8. Реформа науки: диверсификация форм, циркуляция кадров
9. Самые первые шаги

II. От диспозиции к инструментам

1. Поле деятельности, субъекты и интерфейсы
2. Классификация инструментов

III. Системообразующие инструменты

1. Программа «Создание Научно-Исследовательских Фондов — НИФ»
2. Программа «Создание постов Советника Президента РФ по Науке и Председателя объединенного комитета Научно-Исследовательских Фондов»
3. Правовая база для взаимодействия науки и общества
4. Программа «Анализ и легализация легитимных накладных расходов»

IV. Инструменты развития научно-технической инфраструктуры

1. Процедуры формирования экспертных советов
2. Программа «Создание экспертных советов»
3. Программа «Золотой Фонд Экспертов»
4. Серия международных конференций по реформе науки в России
5. Меры по развитию лабораторий, созданных в 2010-12 гг. с привлечением ведущих ученых в рамках конкурса «Мегагрантов»
6. Новый тип институтов — академических платформ — РИФИС
7. Международный центр физики высоких энергий им. И.Я. Померанчука (ИТЭФ)
8. Программа «Авгиевы конюшни» (улучшение качества научных публикаций и научных журналов)
9. Процедуры для проектов Mega-Science
10. Процедуры для проектов Giga-Science (или Mega-Science 2-го типа)
11. Программа «Совместные гранты»
12. Программа «Молодая научная элита»
13. Гранты «Возвращение к научным исследованиям после перерыва по семейным обстоятельствам»

V. Инструменты международного сотрудничества

1. Двусторонние межгосударственные фонды поддержки научно-технических исследований
2. Двусторонние соглашения о сотрудничестве между ведущими университетами России и дальнего зарубежья
3. Международные филиалы российских исследовательских центров
4. Международный научный журнал высокого класса, издающийся в РФ
5. Стажировка молодых российских ученых (постдоков) в ведущих научных лабораториях
6. Система Национальных Аспирантур по приоритетным направлениям науки и техники: пилотный проект в биомедицине
7. ICAS — International Center of Advanced Studies — система стажировок в группах за рубежом, возглавляемыми русскоязычными учёнами
8. Программа «пятьсот талантов»
9. Гранты для начинающих научных лидеров
10. Программа «Эквивалентность дипломов»
11. Дистанционное обучение студентов и аспирантов, виртуальный научный обмен

VI. Инструменты взаимодействия с промышленностью

1. Программа «Прорыв»
2. Программа «Взаимодействие»
3. Программа «Экспертный стол»
4. Программа «Экспертный ресурс»
5. Аспирантские и другие стипендии, предоставляемые совместно с промышленными компаниями
6. Программа «Партнерство»
7. Программа «Инновационная платформа» — сети передачи знаний
8. Программа «Ассоциация менеджеров научно-исследовательских проектов — АМНИП»

VII. Взаимодействие инструментов

Приложение II. Пример инструмента развития научно-технической инфраструктуры из Приложения I

Российский Институт Фундаментальных Исследований – РИФИС

Объективные тенденции в мировой и российской науке мотивируют (см. [1, 2]) необходимость создания в России современных международно значимых центров фундаментальных исследований нового типа. В настоящее время представляется реалистичным создание такого центра в области теоретических естественнонаучных дисциплин (теоретической и математической физики, физики высоких энергий, теоретической космологии и, впоследствии, других). Рабочее название института — РИФИС (Российский Институт Фундаментальных Исследований).

РИФИС видится прежде всего как академическая платформа, т.е. учреждение с адекватной инфраструктурой и минимальным, но эффективным административно-управленческим аппаратом. Право на использование этой академической платформы для осуществления научной деятельности предоставляется на конкурсной основе российским и зарубежным ученым.

Предполагается, что ядро института будет состоять из небольшого числа (10-15) ведущих научных сотрудников (отечественных и иностранных), работающих, как правило, по временным (например, 3-х или 5-летним с правом продления по результатам работы) контрактам. Система контрактов должна быть гибкой и в принципе предусматривать наличие постоянных позиций. Ядро ведущих сотрудников должно быть дополнено молодыми научными сотрудниками с ученой степенью — постдоками (20-25 человек), работающими по двух-трехлетним контрактам без права продления, и аспирантами (30-40 человек).

Рекомендации по стратегическим аспектам научной деятельности института, включая кадровые вопросы, и контроль за качеством его научной продукции осуществляет периодически обновляемый Международный Консультативный Совет (МКС), сформированный из российских и иностранных ученых мирового уровня в области деятельности института.

Общее руководство осуществляет Совет Управляющих (СУПР), в который входят представители структур и частных лиц, финансирующих работу института. По вопросам научной политики института, в частности, по кадровым вопросам, СУПР принимает решения, опираясь на рекомендации МКС. Повседневное руководство находится в компетенции директора. Директор подотчетен СУПРу. При директоре формируется периодически обновляемый научный совет из числа ведущих научных сотрудников.

Вакансии ведущих научных сотрудников, постдоков и аспирантов заполняются по результатам открытых международных конкурсов. Кандидатуры ведущих научных сотрудников утверждаются СУПРом по представлению директора института, одобренного МКС. Кандидатуры постдоков и аспирантов утверждаются научным советом института.

Административно-хозяйственными и финансовыми вопросами ведает заместитель директора. Административный персонал (до 10 человек) состоит из двух специалистов в области информационных технологий, библиотекаря, финансового директора и его ассистента, специалиста по внешним связям, координатора научных программ и визитов и его заместителя, секретаря директора и общего секретаря.

Институт осуществляет следующие виды деятельности:

• обеспечивает условия для повседневной научной работы ведущих научных сотрудников, постдоков, аспирантов, проведения соответствующих научных семинаров, конференций;
• проведение тематических программ по актуальным проблемам науки с приглашением наиболее известных в мире ученых соответствующих научных направлений по модели, успешно осуществляемой в последние 15-20 лет Институтом теоретической физики Кавли (Санта-Барбара, США) и другими аналогичными учреждениями. Как это принято в мировой практике, тему программы может предложить любой активно работающий ученый, список программ утверждает МКС. Научными координаторами программ выступают ученые, не обязательно связанные с институтом. Институт отвечает за логистическую поддержку и частичное финансирование программ (как правило, приглашенным участникам оплачиваются расходы на проживание и питание). Институт уделяет особое внимание участию в тематических программах сотрудников академических учреждений РФ и СНГ, аспирантов и студентов;
• гибкую программу кратковременных и долгосрочных визитов ведущих отечественных и зарубежных специалистов, включая sabbatical leave для зарубежных ученых, организацию их семинаров и лекционных курсов; ведущие научные сотрудники и постдоки должны обладать правом приглашать коллег и соавторов из других академических учреждений мира посетить институт с кратко- и среднесрочными визитами для совместной работы;
• чтение курсов лекций сотрудниками института как в самом институте, так и в других академических учреждениях;
• поддержку, в том числе финансовую, активно работающих по тематике института молодых ученых в других академических учреждениях РФ, путем введения для них аффилированного статуса — по результатам конкурсного отбора с обязательным участием международных экспертов, на фиксированный срок с правом продления; поддержку (например, через именные стипендии) нескольких лучших студентов соответствующих специальностей отдельных ВУЗов.

Научный контроль и аудит:

Директор РИФИСа направляет ежегодный отчет о научной деятельности института членам МКС и СУПРа. Члены МКС раз в год собираются в институте для обсуждения его деятельности и выработки рекомендаций. Полный научный аудит института проводится раз в пять лет с привлечением независимых международных экспертов. По результатам аудита СУПРом принимаются решения о целесообразности дальнейшей работы института, объемах финансирования на следующие пять лет, кадровые решения.

Правила финансового аудита устанавливаются СУПРом.

Деятельность РИФИСа является максимально прозрачной, с регулярной публикацией отчетов о работе института и потраченных средствах в открытой печати.

Предполагаемый бюджет:

Бюджет института, не считая единовременных затрат на постройку и/или оборудование помещения (см. ниже), предварительно оценивается в 10-12М$ в год. Эта сумма включает в себя зарплаты ведущим научным сотрудникам (100-200К$/год), постдокам (40-75К$/год), аспирантам (20-35К$/год), затраты на проведение тематических программ (750К-1М$/год), покупку компьютерного и иного офисного оборудования, транспортные расходы сотрудников, административные расходы. Все упомянутые суммы являются ориентировочными (оперативный годовой бюджет института «Периметр» в первые годы работы составлял 15-20 М$).

Бюджет института может быть сформирован на принципах частно-государственного партнерства, с созданием эндаумента.

Помещение для РИФИСа:

Для своей деятельности РИФИС нуждается в помещении, спроектированном и оборудованном с учетом особенностей его деятельности. Это может быть специально построенное отдельное здание (как у Института высших исследований в Принстоне или канадского «Периметра») или обособленный сектор существующего здания (как у Центра теоретической физики MIT). В помещении должно иметься достаточное количество индивидуальных офисов для научных сотрудников, постдоков, аспирантов, ученых, прибывших с визитами, и участников научных программ. Все офисы должны иметь хорошее освещение (дневное и искусственное), адекватную звукоизоляцию, температурный контроль. В помещении должно быть 2-3 лекционных зала, несколько звукоизолированных комнат для обсуждений, библиотека и комната отдыха/общения.

При проектировании помещения РИФИСа необходимо учесть конструктивные недостатки существующих аналогичных институтов («Периметра» и других).

В этом тексте мы не затрагиваем вопросы общей инфраструктуры (жилье для сотрудников и участников программ, питание и т.д.), подчеркивая лишь, что правильно продуманная базовая инфраструктура играет важнейшую роль в определении степени привлекательности места для научной работы. Предполагается, что вопросы базовой инфраструктуры РИФИСа будут решены в рамках общего планирования.

Этапы создания РИФИСа:

• обсуждение данного плана с руководством Министерства науки и образования РФ, фонда «Сколково» и иными заинтересованными лицами, уточнения, возможная корректировка плана, анализ целесообразности, возможностей и перспектив РИФИСа, возможно — экспертная оценка плана независимой группой;
• принятие решения о принципиальной целесообразности и возможности создания РИФИСа, назначение Координатора проекта «РИФИС»;
• формирование небольшой рабочей группы по разработке детального плана создания института во главе с Координатором проекта «РИФИС»;
• разработка детального плана, бюджета, ознакомительные визиты рабочей группы и лиц, связанных с проектом, в аналогичные институты в разных странах мира, консультации с крупнейшими отечественными и зарубежными учеными, имеющими отношение к тематике института;
• обсуждение детального плана, бюджета, принятие решения о создании института;
• формирование СУПРа, МКС, строительство здания
• объявление о наборе сотрудников
• инаугурационная конференция, начало работы института

Заключение:

Создание института отвечает долговременным стратегическим интересам России как великой державы, так как способствует укреплению российской науки и привлечению актуальных научных исследований в Россию. Одновременно институт будет являться моделью и испытательным полигоном новых методов управления научной деятельностью в России, служить источником обновления кадрового потенциала. Создание института является новым опытом для России (аналогов РИФИСа не существовало ни в дореволюционной России, ни в СССР). Институты этого типа существуют и создаются в других странах мира, как развитых (США, Канада, Япония), так и развивающихся (Китай, Индия, Бразилия), успешно сочетая задачи развития национально-ориентированной научной инфраструктуры и открытого международного сотрудничества.

4. Ссылки на мировой опыт

При создании РИФИСа должен быть учтен опыт (как позитивный, так и негативный) работы аналогичных центров в других странах: Института теоретической физики Кавли (Санта-Барбара, США) [3], Института теоретической физики «Периметр» (Канада) [4], Института физики и математики Вселенной (Токио, Япония) [5], Института высших исследований (Принстон, США) [6], Института теории ядра (Сиэтл, США) [7], Института Ньютона (Кембридж, Великобритания) [8] и других.

[1] «Фундаментальная наука и будущее России», открытое письмо Президенту и Председателю Правительства Российской Федерации, 09.09.2009

[2] «Реформа науки: С чего начать?», Ведомости, 17.02.2010

[3] Kavli Institute for Theoretical Physics

[4] Perimeter Institute for Theoretical Physics

[5] Kavli Institute for the Physics and Mathematics of the Universe

[6] Institute for Advanced Study

[7] Institute for Nuclear Theory

[8] Isaac Newton Institute for Mathematical Sciences

Источник: сайт А. Старинца

Продолжение интервью с Андреем Старинцом, физиком-теоретиком, научным сотрудником центра теоретической физики им. Рудольфа Пайерлса, доцентом физического факультета Оксфордского университета. Беседовала Наталия Демина. Часть 2.

Что было после публикации открытого письма?

В 2009 году, после публикации нашего письма, мы получили около тысячи писем и непрямых откликов, через СМИ. Было множество писем в поддержку от рядовых сотрудников, очень много теплых слов, даже стихи нам присылали. Но реакция некоторых лиц из руководящего звена Академии была несколько странной.

Если бы это было то или иное мнение или неприятие нашей позиции, то это было бы понятно, но когда человек говорит: «они прямо пишут…», и дальше идет очевидная неправда (ведь текст опубликован, и в нем ничего подобного нет!), то это недобросовестность, которая в устах человека, который считается научным работником, просто недопустима по определению. Ну, нельзя же так. Если ты говоришь, что «они прямо пишут», то прочитай сам и процитируй.

Таких вещей было много, в том числе от людей, входивших в руководство РАН. В этом же хоре звучали обвинения в том, что это наше письмо ловко подстроено, что это на самом деле темные силы, которые пытаются зарубежных соотечественников использовать против Академии, что это атака на Академию. Страшным шепотом упоминался таинственный Ковальчук (мы тогда понятия не имели, кто это, и очень удивлялись).

Когда мы советовали прочитать текст и удостовериться, что ничего из приписываемого нам в нем нет, нам таким же страшным шепотом говорили, что любой текст нужно читать между строк, и совершенно ясно, что… Или говорилось, что вот, жалкие кандидаты наук, которые не смогли устроиться на Западе, просят пустить их обратно, дать какие-то гранты.

В общем, было крайне неприятно наблюдать такую реакцию, это буйство какой-то больной фантазии на фоне широко распространенной апатии и внутренней обреченности на заклание, потому что она свидетельствует о глубокой степени распада общественной ткани и неспособности потенциально заинтересованной части общества к позитивной самоорганизации.

Столкновением с подобной реакцией, по-видимому, можно объяснить и тот печальный факт, что у части ученых-соотечественников за рубежом отношение к современной РАН, мягко говоря, далеко от позитивного, а у некоторых оно куда более радикально, чем у того же Ливанова. Я не разделяю этих настроений, считаю их глубоко ошибочными и опасными, но назвать их абсолютно беспочвенными или произрастающими из одной хронической русофобии я не могу.

А последующие версии законопроекта вам больше понравились?

Нет. Этот законопроект (закон) исправить невозможно, его можно только отозвать (отменить). Потому что если убрать из него (или мягко обнулить в процессе «исполнения») все деструктивное, вредное или глупо-ненужное, вроде слияния академий, то останется нуль. Я читал вторую версию, но не так внимательно, как первую. Мне кажется, что вообще принципиальное согласие рассматривать здесь какие-то версии – это уже поражение.

У меня сложилось впечатление, что первоначальная реакция Фортова была, мягко скажем, недостаточно жесткой. Я понимаю, что мне, человеку, не зависящему от российских реалий, легко это говорить. Но мне кажется, что само принятие линии на обсуждение поправок к закону, а не жесткая защита тезиса о том, что подобная попытка «реформирования» в принципе недопустима, была ошибкой. В такой лини поведения не было бы никакой политической катастрофы. И в Англии, и в других странах, периодически происходят аналогичные казусы.

Какое-нибудь министерство или лоббирующая группа готовит законопроект, а объект приложения соответствующего закона встречает этот законопроект в штыки. Если этот объект единодушно восстает против всего этого дела, то часто идет мягкий откат в другую сторону, авторы законопроекта, как правило, уходят в отставку, или происходит какое-либо еще переформатирование политического поля. Это законы политической игры.

Непонятно, почему Россия должна быть исключением. Если мы живем в рамках президентско-парламентской демократии, пусть и не самой совершенной, если есть какие-то политические институты и инструменты, которые должны работать, то нет никакой политической катастрофы в отказе от этого проекта. Путин не потерял бы лицо, если бы сказал, что законопроект не годится, что надо над ним надо как следует поработать, может быть, год, два, сколько угодно. Понимаете, всегда есть какие-то пути, это не значит, что под угрозой политическая репутация, вовсе нет. В этом смысле Фортову, по-моему, нужно было держаться другой линии защиты.

В законопроекте не было абсолютно никакой созидательной части, она равна нулю, просто нулю, как это вообще возможно? Когда мы видим нормальный законопроект, вспомните постановления ЦК КПСС, Совета Министров, то обычно идет текст, в котором написано, что создается это, это и это в целях того-то, создаются такие-то продуманные структуры. Это обычная ситуация, когда есть созидательная часть, а потом в конце говорится, что в связи с этим что-то там ликвидируется или считается недействительным, это ликвидационная часть, но она обоснована всем предыдущим. Здесь же первой, созидательной, части не было вообще, а была только ликвидационная часть.

Поэтому если бы удалось тактично объяснить Президенту, что эта ликвидационная часть – это гибель науки в России, что это – серьезная стратегическая вещь, что давайте это спокойно политически признаем, скажем, что да, работа над этим законопроектом – абсолютно пустая трата сил, более того политически вредна, потому что его принятие вредит Президенту больше, чем его отклонение на любой стадии. Это можно было сделать в мягкой форме, вполне тактично, и не обижая каких-то темных личностей, которые за этим, может быть, стоят. Ну, темных в том смысле, что они не освещены прожектором…

Были ли у вас какие-то «инсайды», кто автор закона?

Нет. Достоверно мне ничего по этому поводу не известно. Я слышал какие-то более или менее достоверные слухи про обиженного Ковальчука, каких-то малокомпетентных личностей из Высшей школы экономики, каких-то подозрительных американских консультантов Ливанова. Но поскольку достоверных сведений нет (что в таком деле, само по себе, в высшей степени одиозно – принимается закон, имеющий принципиальное значение для судьбы науки в стране, а значит и для судьбы страны, его авторы – неизвестны, а депутаты, за исключением фракции КПРФ и нескольких других, бодро голосуют…), гадать не буду. Ну, наверно, кто-то там наверху. Если Ливанов говорит, что он не стоял за спиной авторов проекта, значит…

Он менял свои «показания»: то он стоял, то не стоял. Тоже не поймешь.

Ну, это, скорее, не показания, а заявления. Пока, во всяком случае… Показания, кажется, дают в другом месте… С другой стороны, он говорит, что законопроект готовился еще осенью. Такое утверждение кажется мне странным. Текст законопроекта был написан неграмотно, и даже не то, что неграмотно, он был очень сырой. Возникает ощущение, что это все готовилось в впопыхах.

А ваша группа не пыталась встретиться с кем-то из руководства, может быть, Министерства? Не было такого желания?

В прошлом году, до того, как вся эта беда с законопроектом разразилась, у нас такие встречи были. Год-полтора назад у нас была надежда, что мы или аналогичные группы научной диаспоры могли бы сыграть роль нейтральных посредников между министерством и сильными учеными РАН. Нейтральных в том смысле, что нам от обеих сторон ничего не было нужно, у нас не было никаких интересов, кроме идеальных («жила бы страна родная»).

Нам казалось, что у Министерства есть рад полезных инициатив, та же программа мегагрантов, например, но всё это делается как-то кустарно, косолапо, без широкой опоры на серьезных ученых, как российских, так и зарубежных, без грамотных разработчиков и, главное, без долгосрочных и хорошо продуманных планов.

К осени 2012 года RuSciTech разработал большой пакет предложений по реформе механизмов управления научными организациями. Это тема отдельного разговора, но эти предложения или, пользуясь терминологией Министерства, «инструменты развития», включали введение «двухкомпонентной модели» для «невоенного» сектора науки, в которой резкое увеличение финансирования научных исследований шло бы по новым каналам (через создание мощных научных фондов с отечественной и международной научной экспертизой, добровольную аттестацию научных групп и т.д.), с мягким и постепенным введением этих элементов в существующую структуру, при продуманном механизме ее постепенного очищения и укрепления через систему конкурсного отбора кадров.

В этом пакете было несколько десятков конкретных «инструментов», сплетенных в единый контур. Мы хотели, чтобы Министерство или другие структуры организовали бы серьезное продолжительное обсуждение этих и других аналогичных предложений с участием ученых с высокой репутацией (а не научных администраторов РАН и университетов), обеспечили бы площадку и логистику, это ведь, в сущности, их работа. Собственно, такое обсуждение, из которого потом вырос бы и соответствующий законопроект, и все что угодно в законодательном плане, – это главное из того, что мы пытаемся достичь со времен открытого письма.

Но ведь нет площадок, непонятно, как обсуждать…

Правильно! Об этом и речь. Я где-то читал, как в Японии какое-то время назад устроили мозговой штурм по поводу того, как реформировать научно-технический сектор, поселили всех задействованных лиц в каком-то пансионате в горах на месяц, что ли. Мы же не можем организовать такое обсуждение сами, у нас нет никаких средств, мы научные работники, у нас по горло своих дел, но мы готовы откликнуться на призыв тех структур, которые должны отвечать за формирование научно-технической политики. Но этого не было сделано.

Один высокопоставленный чиновник мне как-то лениво сказал: «Вы хотите, вы и собирайтесь, а мы поглядим». Сел в бронированный «майбах» или что-то там такое и укатил. В 2010 году и позже никакого содержательного обсуждения организовано не было, поэтому, когда Ливанов, защищая этот безумный законопроект, говорит, что, мол, хватит обсуждать, сколько можно, пора действовать, у меня это вызывает крайнее изумление.

Тем более, что в 2012 году, когда в мае было сформировано новое правительство, Ливанов и новый состав министерства повели себя, казалось, лучше, чем Фурсенко и его команда. Какие-то вибрации в этом направлении начались: были созданы советы при министерстве, в Совет по науке вошли серьезные ученые, был обновлен Президентский совет по науке и образованию, сформированы какие-то рабочие группы. Путин заговорил о постдоках и оверхэдах. Наша группа была приглашена в Москву в июне прошлого года. Мы встречались с министром, его заместителями, другими официальными (и не очень) лицами. Все это серьезных практических последствий не имело, заглохло постепенно.

Мы предлагали организовать регулярные обсуждения вопросов реформы науки с привлечением обязательно ведущих ученых как из России, так и из-за рубежа. Может быть, ввести зарубежных ученых в состав советов по науке с правом совещательного голоса, конечно, с отсечением их от любых «закрытых» тем.

На мой взгляд, это было бы полезно. Ведь архаика, которую я упоминал, не может быть преодолена без какого-то свежего взгляда, сравнения с опытом других стран. Нужна разумная открытость, т.е. нужна, так сказать, ярко выраженная самостоятельность, опора на свой опыт, лучшее, что в нем есть, но без автаркии и шапкозакидательства. Понимаете, все-таки Россия в последние 20 лет – очень сильно изолированная система в научном смысле.

Точнее, система с полупроницаемой мембраной, работающей на выход. Как и любая изолированная система с уменьшающимся фазовым объемом, она постепенно превращается в такое болотистое образование, я имею в виду науку, в других областях, наверное, тоже так. При этом я не отрицаю того, что, в стране и вокруг нее, безусловно, есть политические проблемы, есть огромное давление других стран на Россию, политическое, культурное, цивилизационное противостояние, очень жесткое, это все есть. Я это вижу каждый день. Это все есть, но нельзя же сводить все к этому. Зарубежные инженеры успешно трудились на стройках первых пятилеток в годы, когда враждебное противостояние России и других стран было не менее тяжелым.

Есть, например, ученые, которые очень далеки от политики, очень хорошие ученые, но при этом они всю жизнь проявляли интерес к какой-то административной деятельности, и какую-то часть жизни, там год, два, три, четыре, они ведут работу где-нибудь в Department of Energy. Они проводят там какое-то время и потом уходят обратно в науку. Но у них есть конкретный опыт, причем это опыт не чиновника, это административный опыт активно действующих ученых.

Мы говорили российским чиновникам: «Мы готовы с этими людьми как-то контактировать, если будет какая-то платформа, где мы можем собраться, обсудить, допустим, темы грантового финансирования, что работает, что не работает». Не обязательно делать публичные какие-то вещи, пусть это будут рабочие совещания. Но на них обязательно должны присутствовать как люди из России, причем активно работающие ученые, не патриархи, которые держатся за всю пирамидальную структуру, а люди, которые хорошо известны именно как ученые, ученые с мировыми именами. Тот же Рубаков, например. Мне не нужно объяснять профессионалам, кто он такой, что он – член Президиума РАН. Я в любом университете в мире скажу физикам» «К вам приедет аспирант Рубакова», и вопросов не будет, понятно, что приедет серьезный грамотный человек. Это «гамбургский счет».

Мы очень надеялись в этом смысле на Сколково и Сколтех. Когда мы говорили с ними о создании какой-то платформы для обсуждений, они в принципе к этому относились довольно благосклонно. И даже были готовы как-то это организовывать и финансировать. Конференция в Кембридже в 2012 году была в каком-то смысле попыткой создать такую платформу, но потом у них начались какие-то сложности, потому что их начали проверять. Насколько мне известно, то, что они финансировали эту конференцию в Кембридже, им поставили на вид, что, мол, вы зря тратите деньги, это нецелевое расходование средств.

Это довольно странно, честно говоря, потому что они же рекламировали себя за рубежом, и в результате контактов, которые возникли между учеными, работающими на Западе, и Сколково, несколько человек стали сотрудничать со Сколково, появились связи с английскими университетами, компаниями, Королевской академией наук. И это все шло на пользу делу. В отличие от безумного скандала с Ильей Пономаревым, у организаторов этой конференции в Кембридже имеются все платежки, можно посмотреть, на что потрачены деньги.

Организаторы ни цента в свой карман не положили, все было на энтузиазме. Но нужно было арендовать зал, поселить людей, нужно было платить за кофе-брейки и так далее. Почему у Пономарева нет платежек – это вопрос к нему. И к Сколково, как они допустили отсутствие подробной финансовой отчетности в этом случае. Вот у меня есть европейский пятилетний грант на полтора миллиона евро, это, в основном, деньги для постдоков, там все очень четко регламентировано, и я сохраняю чеки даже на самые малые суммы, неважно, три фунта или пять, университет все это аккуратно подшивает. Это же элементарно организовать!

А у вас есть понимание, как реформировать Академию наук, беря за основу тезис, что нужно реформировать не только Академию, как вы сказали, но всю российскую науку? С Академией вы бы что делали, если бы были на месте Фортова? Или, допустим, на месте Ливанова?

После событий 27 июня сложилась очень сложная ситуация. До конца июня мой ответ был бы одним, я ведь упоминал наши предложения, но сейчас… Этот закон – такая вот «атомная бомба», которая полностью уничтожила субъект. С кем говорить? Как можно после этих событий разговаривать с теми же самыми чиновниками из Министерства, как будто ничего не случилось? Как теперь выбираться из этой ямы, я просто, честно говоря, не знаю.

Раньше ответ у меня был бы только один – тактичным образом этот законопроект похоронить, сказать, что все это не готово, что нужна неспешная проработка всех этих вопросов с участием всех заинтересованных субъектов, включая, конечно, Академию наук, но и более широких, то есть имеются в виду все научные организации, включая также и зарубежных ученых в тех рамках, о которых говорилось выше. И каким-то образом организовать обсуждение на платформах, которые должно создать правительство при участии Академии. Посмотреть на вещи шире. Объявить науку стратегической отраслью.

Но чтобы появился субъект, человек или группа, которым хоть как-то будут доверять ученые, необходимо переформатирование политического поля, то есть я не вижу ситуации, при которой Ливанов скажет, что давайте мы сейчас всё это будем обсуждать. Это просто невозможно с сохранением лица.

Созданные при Министерстве Советы были поставлены в ужасное положение, когда все это случилось…

Конечно. Тоже самое касается и Президентского совета по науке и образованию, их же тоже даже не поставили в известность! На Конференции научных работников в августе я говорил о катастрофе бессубъектности. Кто в России принимает на себя ответственность и формирует научно-техническую политику государства? Кто и где они? Можно сказать – Совет при Президенте и так далее. Но это же не так, это очевидно. Они же даже ничего не знали. Между прочим, это тяжелое оскорбление, там же не мальчишки собрались, в этих Советах… Значит, кто? Ковальчук, Фурсенко? Кто? Понятно, что Путин не может вникать во все детали, естественно, есть люди, которые это всё готовят. Эти люди не на виду, но это же невозможно, для великой державы это просто нонсенс.

Источник: Полит.ру

Интервью с Андреем Старинцом, физиком-теоретиком, научным сотрудником центра теоретической физики им. Рудольфа Пайерлса, доцентом физического факультета Оксфордского университета. Беседовала Наталия Демина. Часть 1.

Что вы думаете о проводимой сейчас в России реформе РАН?

Мне кажется, что словосочетание «реформа РАН» должно быть полностью изгнано из нашего лексикона. Есть такой прием, когда вас атакует какой-то противник, и он пытается заставить вас вести разговор на его языке. От этого нужно отказываться сразу, потому что само по себе выражение «реформа РАН» уже задает неправильную рамку представлений. Речь должна идти о создании долгосрочной современной системы государственного управления и стратегического развития научно-технического сектора, а не о реформе РАН.

Академические институты – это, пожалуй, самое дееспособное из того, что сохранилось в научном потенциале России. Но наука в России – это не только РАН, это и университеты, и научные центры, такие, например, как Курчатовский институт, и академгородки, и библиотеки с архивами, и многое другое плюс структура управления всем, включая, конечно, распределение бюджетных средств и контроль качества. Структура во многом архаичная, неудобная, остро нуждающаяся в развитии, которого не было 25 лет, а кое в чем и дольше, потому что даже в советский период далеко не все было в этом смысле идеально.

Поэтому крайне необходим содержательный диалог власти и серьезных ученых. Нужно неспешное, не бесконечно-долгое, а именно неспешное, заинтересованное и доверительное обсуждение этих структурных вопросов. Задача власти – организовать этот диалог, включить в него силы, пользующиеся доверием как объекта, так и субъекта потенциальных изменений, поставить временные рамки, обеспечить, так сказать, логистику и сходимость процесса. Это не было сделано. И я не могу понять, почему, ведь очевидные предпосылки и возможности были. Это центральный вопрос, который меня мучает в связи с этой «реформой». Является ли катастрофа бессубъектности, которую мы наблюдаем, динамической, естественной или же она рукотворна, т.е. субъект есть, но он невидим, силен, страшен и абсолютно антинароден.

В любом случае, решать эти вопросы можно только целиком. Говорить только о «реформе РАН» – это глупость, а со стороны академического сообщества – пораженчество. Это значит играть по правилам контрагента, который, в лучшем случае, не соображает, что делает, а в худшем – преследует цели, ничего общего с укреплением российской науки не имеющие.

А самореформирование РАН, как вам кажется, ситуацию не улучшило бы?

По-моему, нет. Более того, мне кажется, что самореформирование и РАН, и всей этой научной инфраструктуры, это как бы попытка барона Мюнхгаузена вытащить самого себя за волосы из болота. Он очень об этом красочно рассказывал, но, как мы знаем, по законам физики это невозможно.

РАН – это часть ткани советского общества, так сказать, пузырек советской фазы, почти лишенный средств к развитию и самовоспроизводству и погруженный в агрессивную полукриминальную политико-экономическую среду последних 20 лет. То, что Академия все еще сохранила какую-то работоспособность и не схлопнулась в этой среде, несмотря на все травмы, известные язвы, архаику и гной, говорит о прочности системы и героизме многих научных работников. Можно и нужно восхищаться этим героизмом, но в науке важен только абсолютный результат, а не оправдания, почему этот результат не достигнут.

Количество публикаций на вложенный килодоллар никого не интересует, тем более, что эта функция, мягко говоря, нелинейна. Слабость современной российской науки слишком очевидна. В заданных рамках руководство Академией было неспособно кардинально укрепить систему изнутри. Вытащить российскую науку из болота, в которое ее загнала самоубийственная политика перестройки и постперестройки, на мой взгляд, можно, опираясь на альянс державно-ориентированной политической элиты и настоящих, в рамках «гамбургского счета», ученых как в самой РАН, так и вне ее.

При этом обе стороны должны пройти свою часть пути навстречу друг другу. Грубо говоря, нужно создать ученым условия, при которых заниматься наукой в России будет комфортней и интересней, чем в других странах. Такой вот нелокальный «атомный проект», имея в виду, конечно, исключительно метафору. Наука должна стать стратегической отраслью в России не на словах, а на деле. Иначе конец, и науке, и стране.

Какое впечатление у вас оставила Конференция научных работников, состоявшаяся в конце августа 2013 года?

Впечатление достаточно сложное. Хорошо, что эта конференция состоялась, потому что если бы она не была организована, то это означало бы, что в каком-то смысле все эти безумные попытки что-то сделать с Академией по умолчанию принимаются, если и не совсем равнодушно, то, по крайней мере, без какой-либо попытки организовать сопротивление.

Я не возлагал больших надежд на эту конференцию в смысле изменения ситуации с законопроектом. Не думаю, что такие публичные акции сами по себе могут что-то изменить, но они могут помочь опереться на общественное мнение тем людям, которые пытаются и, главное, имеют реальную возможность точечно повлиять на процесс.

Конференция была организована быстро и на хорошем уровне. Правильно, на мой взгляд, было то, что ученые не стали ждать Общего собрания РАН, и еще было очень здорово, что к участию пригласили научных работников независимо от того, принадлежат ли они формально к структуре РАН, работают ли в академических институтах или в университетах. Был представлен широкий спектр научных работников, включая ученых-соотечественников из-за рубежа.

Меня покоробило то, что эту конференцию не то, чтобы совсем замалчивали, но как-то очень, на мой взгляд, однобоко освещали в средствах массовой информации. Вызывает удивление тон обозревателей, которые говорили о ней как о безнадежной попытке «престарелых академиков», которые «держатся за свои привилегии», повлиять на «неизбежное».

Если эти обозреватели присутствовали в зале, они должны были видеть множество рядовых научных работников, чьи высказывания в адрес законопроекта часто были значительно более радикальными, чем заявления академиков, престарелых и не очень. По-моему, это была достаточно единодушная и искренняя реакция. Были, возможно, какие-то разногласия по поводу того, как именно нужно изменять структуру научного управления, но в оценке пресловутого законопроекта все были едины.

Что касается впечатлений, может быть, менее позитивных, это все-таки… Я бы не сказал инертность, но понимаете, среди Президиума Академии, включая Фортова с его программами и Алферова, там все-таки присутствовал некоторый элемент архаики в мышлении, во взгляде в будущее. Это были арьергардные бои, в лучшем случае.

Кроме того, был и какой-то элемент спесивой вельможности, который удивителен и жалок, особенно сейчас, когда все почти утонуло уже. В своем выступлении на конференции я с горечью говорил о том, что с чиновниками МОН мне и моим коллегам по организации ученых-соотечественников за рубежом RuScitech в среднем общаться было проще, чем с академиками. Понятно, что в Президиуме РАН есть и абсолютно другие люди. Но общая такая закостеневшая корка по-прежнему есть, и мне кажется, что это сильно вредит Академии как организации.

Я меньше всего хочу развивать эту тему сейчас, когда взорвалась эта «атомная бомба» так называемой реформы. Сейчас не время для обид, и мы сделаем все возможное, чтобы помочь коллегам из РАН. Но помнить об этих вещах нужно, потому что гибкость и отсутствие многих искусственных барьеров – сильные черты организации западной науки, тут нам, русским, не зазорно кое-чему поучиться.

А вы пробовали встречаться с Фортовым? Или у вас не было такого желания?

Нет, не пробовал. В эти дни чисто технически в этом не было острой необходимости. В свое время мы передавали Фортову черновой вариант нашего Открытого письма… У меня была возможность обсудить ситуацию с академиком Рубаковым, чья позиция в возникшем кризисе мне глубоко импонирует.

Что вы думаете о законе по реформе трех академий?

Я очень внимательно прочитал первую версию законопроекта. Это было необходимо потому, что наша группа ученых-соотечественников из организаций RuSciTech и RASA планировала выступить с совместным заявлением, которое нужно было грамотно сформулировать. Прежде всего, нужно было изучить документ. Помню, как я был поражен его стратегической пустотой и этими сладострастными стонами «ликвидировать, ликвидировать, создать ликвидационные комиссии»… Я не психолог, но, по-моему, тут просматривается что-то глубоко больное. Созидательная часть текста отсутствовала вообще.

Неужели можно просто ликвидировать РАН как научную организацию, передать ее функции МОН или аналогичной структуре, прикрытой фиговым листочком какого-нибудь научно-координационного совета, и жизнь значительно упростится, все станет эффективно работать? Как будто не было последних 25 лет «эффективных реформ». Как будто ученым, вошедшим в 2012 году в аналогичные советы при МОН и президенте РФ, кстати, ученым по-настоящему сильным, с мировыми именами, только что не плюнули публично в лицо, не только не посоветовавшись с ними, но и не проинформировав их о принимаемых правительством с подачи анонимных авторов неизвестной квалификации решениях. Если это не стратегическое безумие, то что это?

У меня вызывает удивление, когда, например, Андрей Гейм, даже не прочитав, по его словам, текст законопроекта, восхищался Ливановым, сделавшим «великое дело».

А вы Гейму не собираетесь сказать, что он в чем-то был не прав? Или вы не в таких отношениях?

Я с ним не знаком. Кроме того, он – Нобелевский лауреат, мне по рангу не положено (смеется). Но чисто в гражданском смысле, мне кажется, что хотя он, безусловно, действовал искренне, эта искренность и определенная политическая наивность привели к тому, что его имя очень эффективно использовалось в борьбе с Академией.

Многим хотелось, чтобы Гейм вернулся в Россию хотя бы душой и мыслями. Ливанову это удалось.

У меня есть очень твердое убеждение как у физика, что если мы анализируем какой-то общественно-политический феномен, то нужно, прежде всего, очень аккуратно посмотреть на масштабы включенных в него процессов. Есть какие-то вещи, которые более важны, какие-то менее важны, так же во временном смысле, пространственном, каком угодно. Надо проанализировать разные шкалы, что важно, что неважно. Часто это игнорируется… Вы знаете, что наша группа занималась несколько лет общественно-политической деятельностью, связанной с предложениями по институциональной реформе науки, у нас есть какая-то конкретика по этому поводу.

Напомните, кто входит в вашу группу?

Там была некоторая эволюция. Эта эволюция началась, наверно, в конце 2007 года с задушевных разговоров о судьбе России. Это классическая ситуация, когда, скажем, западный университет, одиннадцать часов вечера, никого нет, за окном эта гнусная английская морось, сидят двое русских там где-то и беседуют о судьбах Родины. Примерно так всё это было. У нас зародилась идея обратиться к высшему политическому руководству страны, подняв вопрос о стратегической опасности пренебрежения интересами фундаментальной науки.

Наше первое письмо было закрытым, в 2008 году оно было отправлено Путину без публикации, без ничего, мы не хотели никакой публичности, никакого шума. Серьезных последствий оно не имело, его, правда, отправили на экспертизу в МОН, и там, кажется, были какие-то телодвижения, но ничем конкретным они не закончились, кроме бумажечки, в которой было написано что-то в духе: «Ребята, спасибо за ваши усилия, мы подумаем о ваших предложениях».

Никакой конкретики серьезной из этого не вышло. Возможно, думают до сих пор, а тем временем японцы, например, очень активно всё это реализуют на правительственном уровне. Наши предложения могли быть спорными, несвоевременными или нереализуемыми в России, но меня угнетает то, что никакого серьезного обсуждения (мы даже поименный состав соответствующей комиссии предлагали), даже намека на него, не было.

Тогда через год мы постепенно пришли к идее публикации Открытого письма. Была определенная история его написания, подготовки и так далее. Это была наша инициатива, никакие внешние темные или светлые силы за этим не стояли (разумеется, доброжелатели нам потом сообщили, что это была тщательно спланированная операция ЦРУ, МИ-6, ФСБ, саудовской военной разведки и т.д.). Над текстом работал очень небольшой коллектив, 3-4 человека. Мы, кстати, пытались обсудить все это с людьми из РАН, без особого успеха. Тогда оно было опубликовано, там стоят подписи более двухсот ученых, многие из них — известные наши соотечественники, постоянно работающие за рубежом. Как раз прошло 4 года с момента публикации в сентябре 2009 года.

Вы знаете, что оно имело кое-какой общественный резонанс, Медведев его публично читал, его показывали читающим этот текст. Все это замечательно. Да, и президентом была сказана сакраментальная фраза: «Я дал поручение проработать предложения, которые там содержатся». К сожалению, мы до сих пор не знаем, кому были даны эти поручения. Так или иначе, никаких контактов с нашей группой не было.

Потом, на следующий год, это был 2010 год, мы познакомились с людьми из Кембриджа, Мишей Лукиным и… Миша Лукин – это такое замечательное имя. Есть Миша Лукин из Гарварда, очень известный ученый…

Российский Квантовый центр – это он?

Да, совершенно верно. А есть Миша Лукин из Кембриджа, который тоже физик, но он сейчас не работает в академической науке, он занимается коммерциализацией и прикладными вещами на интерфейсе, так сказать, с промышленностью, корпорациями и так далее. Но он по образованию физик.

В его деятельности есть и общественно-политическая компонента, вокруг него еще есть несколько коллег. Это тесно связано с русским сообществом Кембриджа, которое, кстати, довольно сильное, в нем около тысячи человек. Как-то на них, независимо от нас абсолютно, вышли люди из Сколково в свое время, потому что Сколково нужны были какие-то связи. Причем связи в смысле людей, которые говорят по-русски, и знают других коллег. Поэтому через посольство, кажется, они начали искать таких людей. И в посольстве им сказали: «Вот Кембридж, там есть какие-то ребята».

Таким образом, возникла связь со Сколково, Миша Лукин и его друзья. Потом мы с ними познакомились, потому что у Оксфорда есть контакты со Сколково чисто профессиональные по ускорителям и по другим темам. И как-то на этой почве возник синтез этих групп, которые активно пытаются способствовать прогрессу научно-технической инфраструктуры в России. Мы познакомились с Лукиным, и постепенно, я даже не помню точно, когда это случилось, возникла идея создать такой клуб, это не организация со взносами, а такой неформальный клуб, сетевое сообщество людей, которым эта тематика интересна.

Как вы себя назвали?

Наша организация называется «RuSciTech», то есть Association of Russian Science & Technology Professionals. У нас есть сайт http://ru-sci-tech.org/ru/, где опубликована вся необходимая информация.

У «RuSciTech» есть ежемесячный бюллетень информации и новостей, это рассылка на пару тысяч человек, что не означает, конечно, что все эти люди что-то активно делают. В бюллетене помещают, в частности, запросы об интересующих российские вузы и институты связях, мы помогаем их установить. В свое время мы помогали в наборе зарубежных рецензентов для экспертизы мегагрантов.

Осуществляется сотрудничество со Сколково, в частности, со Сколтехом, но беда в том, что все-таки это не фундаментальная наука. Все это задумывалось скорее как прикладная наука и коммерциализация, это не вполне наш профиль, хотя мы обсуждали возможность создания фундаментальных научных центров нового типа под эгидой Сколково с Эдвардом Кроули, президентом Сколтеха, и Виктором Вексельбергом, президентом фонда.

«RuSciTech» организовывал конференцию в Кембридже в марте 2012 года, это была конференция русской научной диаспоры, немного напоминающая ту, которая была организована в 2010 году на базе Европейского Университета Санкт-Петербурга, где ректором Олег Хархордин. В Ленинграде тогда были, в основном, математики, и там в организации, помимо университета, очень большую роль играл фонд «Династия».

Конференцию, которую мы организовали в Кембридже, спонсировало Сколково, то есть с точки зрения Сколково это была их презентация для русской научной диаспоры. Мы собрали людей из диаспоры, приехали люди из руководства Сколково, включая Кроули, и они общались с участниками в течение двух дней. На мой взгляд, эта встреча не была бесмысленной.

Во всяком случае, количество людей, которые захотели туда приехать, превышало в разы наши физические способности каким-то образом всех их разместить. К сожалению, нам приходилось отказывать очень многим людям. Таким образом, интерес к российским проектам существует, несмотря на все эти бесконечные разочарования. Причем люди приезжали из США, Канады, Гонконга, Саудовской Аравии…

Русские?

Да, в основном. Точнее, советские научные работники. Понимаете, это тонкий момент: люди разных национальностей, жившие в разных республиках Союза. Допустим, как я могу себя классифицировать? Я вырос на Украине, учился в Москве, у меня никогда не было гражданства Российской Федерации. Кто я такой? Я – советский человек. Вот и все. Впрочем, на Западе нас всех называют русскими, это такой геополитический термин. Так вот, у участников конференции был достаточно сильный интерес к Сколтеху. Там присутствовали и крупные западные ученые.

Конечно, мы в RuSciTech не можем заниматься всем этим постоянно, у каждого из нас есть своя профессиональная деятельность, причем очень плотная, поэтому многие интересные идеи остаются нереализованными просто из-за недостатка времени. Но удивительно, что в рамках такой, казалось бы, совершенно дилетантской общественно-политической активности мы очень быстро обрастаем паутиной разных связей, в том числе достаточно нетривиальных и глубоко идущих. Возможно, потому, что объективная потребность в такой связующей ткани есть.

Во всяком случае, мы ясно видим, что, несмотря на многочисленные командировки и застолья с западными бюрократами, администраторы и научные работники России очень плохо понимают, как на самом деле устроены наука и образование в западных странах, в чем их реальные, а не рекламируемые, сильные стороны, а в чем слабости. Для того, чтобы понимать это, нужно работать внутри системы, причем многие годы. В этом смысле русская научная диаспора за рубежом обладает очень серьезным экспертным и иным потенциалом.

Этих людей – десятки тысяч, наш RuSciTech – микроскопическая часть этой диаспоры. Но этот потенциал может быть реально задействован только в том случае, если последует грамотный, четко оформленный и поддержанный на государственном уровне запрос из самой России, который бы возник в рамках общей долгосрочной стратегии возрождения научно-технического потенциала страны, а не в виде полезных, но эпизодических, инициатив вроде программы мегагрантов.

Пока же это, в основном, имитация, никаких серьезных механизмов работы с учеными-соотечественниками у России нет. И понимания, что это необходимо, по-видимому, тоже нет. Иногда просто стыдно слышать публичные рассуждения высших политических деятелей России о том, что, дескать, ввиду экономического кризиса на Западе заканчиваются гранты, и соотечественники теперь потянутся обратно в Россию. Такие слова свидетельствуют о глубочайшем непонимании элементарных вещей как в организации науки, так и в психологии ученых.

Что касается связей, то мы, конечно, интегрированы в академическую структуру западных стран, но в RuSciTech мы общаемся не только с учеными, скажем, членами Королевской академии наук, но и с политиками, общественными деятелями, советниками правительства. Некоторая горькая компонента во всем этом заключается в том, что нам, как правило, гораздо проще сделать что-то, скажем, в Британском парламенте, нам – иностранцам, которые говорят с акцентом, со всеми проблемами статуса и прочим, нам гораздо проще связаться с этими людьми, организовать какие-то парламентские встречи и т.д., чем просто поговорить по телефону с официальными лицами того же или менее высокого ранга из России, которые, казалось бы, в таких связях должны быть заинтересованы хотя бы в силу своих служебных обязанностей в рамках какого-нибудь комитета по работе с соотечественниками.

Это ненормальная ситуация. Все это взаимодействие с российскими структурами взвалено, в основном, на плечи Миши Лукина, и хотя он человек очень сдержанный и спокойный, видно иногда, что он на пределе. Такое ощущение, что в современной России почти полностью разрушена этика деловых отношений: постоянно отменяются или в последний момент переносятся встречи, люди страдают хронической необязательностью, нарушают договоренности и продолжают вести себя как ни в чем не бывало, даже не задумываясь, что неплохо было бы хотя бы извиниться.

Некоторые индивидуумы очень любят изображать из себя важных персон, барственно-надменно вещать, даже диктовать какие-то условия. Я говорю о российских официальных и прочих лицах, чиновниках, депутатах, научных администраторах, журналистах, некоторых академиках, с которыми мы имели дело. Все это крайне неприглядно. Есть исключения, но они, увы, довольно редки.

Во второй части интервью читайте о том, что было после публикации открытого письма, о (не)возможности сотрудничества с Минобрнаукой в создавшихся условиях и отсутствии площадок для обсуждения реформ.

См. также: блог Андрея Старинца в Живом журнале.

Подготовка интервью: Наталия Демина.

Источник: Полит.ру.