Все началось с того, что Федеральное агентство научных организаций (ФАНО) решило качественно поднять уровень  отечественной науки. Основную проблему определили быстро: наша наука слабо интегрирована в мировую. Многие работы отечественных ученых остаются неизвестными «на западе», индекс цитируемости невысок. Как же с этим бороться?

Как известно, любая проблема имеет понятное, простое, неверное решение. Данная – не исключение. «А давайте, – сказали в ФАНО, – основным показателем эффективности научной деятельности введем число статей на 100 сотрудников в год. Да не абы каких, а только в журналах, индексирующихся в общепризнанных базах данных: Web of Science и Scopus. В зависимости от числа статей институты разделим на три категории: лучших – первую категорию – похвалим, средних пожурим, а худших – третью категорию – закроем или сократим и присоединим к более эффективным».

Следующий вопрос – а сколько статей нужно написать? И здесь решение простое: давайте посмотрим, сколько статей производят ведущие институты Европы, США, Японии, и эти показатели возьмем за ориентир. Вроде разумно, да? Тем более что институты разделены на группы по специальностям, и для каждой своя оценка числа требуемых статей. Вот только дьявол – в деталях.

Во-первых, производительность труда ученых в России действительно в несколько раз ниже, чем в той же Европе.

Причин этому как минимум две. Первая – оборудование рабочих мест (коллеги из РАН, у кого в здании есть круглосуточный буфет? А круглосуточно работающая библиотека, ключи от которой выдают сотрудникам?). Мелочи, скажете вы? Но именно возможность не отвлекаться на бытовые неурядицы, сосредоточиться на проблеме и определяет продуктивность ученого.

Вторая – бытовая неустроенность. На новом сайте научных вакансий ученые-исследователи.рф можно прочесть, что зарплата старшего научного сотрудника – 18–25 тыс. руб. То есть 240–330 евро в месяц (конечно, господин Улюкаев сказал, что граждан России не должен волновать курс рубля… но все-таки пересчитаем). А старший научный – это не выпускник вуза. Это обычно семейный человек, которому надо не только платить за квартиру и еду, но и думать о будущем детей. На 300 евро в месяц. Вот и приходится от бедности подрабатывать, и хорошо, если преподаванием или научным переводом. И это не может не сказываться на производительности труда. А самые энергичные – и производительные – просто меняют страну проживания.

Но есть еще одна причина, по которой институты не достигнут цели, поставленной ФАНО, а значит, могут быть на «законном» основании разогнаны.

Огромное количество весьма уважаемых и известных за рубежом журналов в базы данных Web of Science и Scopus не включены. Например, многие десятки лет МГУ им. Ломоносова издает журналы «Вестник МГУ». Сейчас выходит 27 серий, каждая – по своему направлению: математика, химия, физика и т.д. Грубо говоря, у каждого факультета – свой вестник.

Так вот, в базе данных Scopus есть следующие: серия 1 – математика, механика; серия 2 – химия; серия 3 – физика, астрономия; серия 4 – геология; серия 5 – география; серия 15 – вычислительная математика и кибернетика.

Cерии 2 и 15 присутствуют в двух экземплярах, это говорит и о качестве базы данных, выбранной ФАНО за эталон:

4900153242 Vestnik Moskovskogo Universiteta Seriya 2 Khimiya;

145347 Moscow University Chemistry Bulletin;

12987 Vestnik Moskovskogo Universiteta. Ser. 15 Vychislitel’naya Matematika i Kibernetika;

12986 Moscow University Computational Mathematics and Cybernetics.

Остальные же 21 серия – 77% – в Scopus не представлены. Это и биология, и история, и философия, и экономика, и филология… Получается, что, по мнению ФАНО, три четверти исследователей Московского университета бьют баклуши.

Та же ситуация во многих институтах Российской академии наук. Например, журнал нашего института – «Вопросы истории естествознания и техники», в редколлегию которого входят шесть академиков и шесть членов-корреспондентов РАН, регулярно издающийся уже 35 лет (до этого еще четверть века он был непериодическим изданием), в Scopus отсутствует. А это единственный научный журнал такой направленности в стране. В то же время даже небольшие провинциальные европейские университеты, научная отдача которых на порядок меньше, чем у МГУ, имеют свои журналы, индексируемые Scopus.

Можно, конечно, ставить вопрос, кто виноват в том, что российские журналы представлены в базе очень плохо: российские чиновники от науки, не занимающиеся отстаиванием позиций и авторитета ученых на мировой арене, или сами ученые, осмелившиеся тратить время на исследования, а не на самопиар своих результатов в зарубежных базах данных.  Можно также вспомнить, что сама база данных Scopus родилась как частная инициатива нидерландской издательской группы Elsevier, которая не обещала и не обещает добиться репрезентативного представления всего научного мира.

Так сколько же статей, непременно попавших в базу Scopus, должен выдавать институт, чтобы не разгневать чиновников ФАНО? Для физиков в области высоких энергий показатель «на первую категорию» – 71 статья на 100 человек в год, для математиков – 183, для философов – 220.

Вспоминается анекдот докомпьютерной эпохи: «Почему вы, физики, все время требуете деньги на приборы? Вот математики – им нужна только бумага, карандаши и ластики. Впрочем, философы еще лучше – им и ластики не нужны». Но анекдот – это не жизнь. Выдать более двух статей в год на человека в среднем без «своего» журнала невозможно. Просто потому, что объемы редакционных портфелей ограничены, а публикуют, как это ни прискорбно, прежде всего своих сотрудников.

Правда, 71 статья в области физики высоких энергий на 100 человек в год тоже позабавила. Если для теоретиков это в принципе возможно, то для экспериментаторов… Обычно эксперимент на крупном ускорителе идет несколько месяцев, если (с учетом времени подготовки) не лет, а потом появляется несколько статей, каждая из которых подписана десятками, а то и сотнями соавторов – членами большого, можно сказать, научно-производственного коллектива.

С точки зрения ФАНО, ученые из Европейского центра ядерных исследований (ЦЕРН), открывшие бозон Хиггса, – явные бездельники третьей категории. Несколько лет работы, огромный институт – и всего несколько статей? Ну ладно, ЦЕРН, к счастью, ФАНО неподотчетен. Но ускорители Объединенного института ядерных исследований (ОИЯИ) в Дубне, где ведется кропотливая и важная научная работа в области физики высоких энергий тяжелых ядер, вполне может оказаться под ударом. А ведь это – один из островков отечественной науки, действительно находящийся на мировом уровне.

Удивляет и явный антинациональный характер предлагаемых мер. Конечно, интеграция – дело нужное и хорошее. Но только интеграция «по ФАНО» приведет к вытеснению русского языка из научной работы. Да, английский после Второй мировой войны стал общепризнанным международным языком научного общения (и не только научного – скажем, вся гражданская авиация во всем мире и многие другие отрасли давно говорят по-английски). Да, приучать российских ученых писать на английском языке нужно. Но что делать с такими областями, как языковедение, этнология, психология с учетом национальных особенностей?

Ведь если мы учитываем только статьи в иностранных журналах, а сейчас база Scopus – это прежде всего база англоязычных журналов, примеры мы приводили, то указанные, да и многие другие области, просто вымрут. Точнее, их убьет ФАНО. И страна превратится в научную колонию, утратившую национальные особенности науки и культуры, но исправно поставляющую статьи в зарубежные журналы.

Вывод неутешителен: предложенные ФАНО критерии числа публикаций для многих российских научных коллективов, занимающихся настоящей наукой, невыполнимы. Их внедрение приведет к вытеснению из науки русского языка и гибели многих областей исследований – например, славянской филологии.

Выход? Есть несколько вариантов.

Первый. Сделать ответственными за пропаганду и популяризацию работ отечественных ученых не только коллективы институтов, но и чиновников ФАНО. Вменить в обязанность ФАНО продвигать отечественные журналы в выбранные ФАНО же базы данных (Scopus и другие) и строго спрашивать за успехи и неудачи. Но это, конечно, фантастика, так как в корне противоречит сложившейся в стране структуре управления, когда начальник прав, но ни за что не отвечает. Скорее можно надеяться на прилет инопланетян.

Менее радикальный: включить в оценку деятельности институтов прежде всего отечественные базы данных, в том числе РИНЦ (Российский индекс научного цитирования). Переходить на оценку по Scopus (точнее, дополнять ее оценку по РИНЦ) постепенно и дифференцированно, с учетом реального числа российских журналов по данной специальности, индексируемых в указанной базе данных. И не спешить убивать куриц, несущих пусть не золотые, но вполне добротные яйца.

Но это, вероятно, тоже фантастика.

Автор: Юрий Викторович Кузьмин – кандидат физико-математических наук, ведущий научный сотрудник, Институт истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова РАН.

Источник: сайт Роснаука, 29 мая 2016 г.

Опубликовано обращение Совета ОНР и Комиссии общественного контроля в сфере науки

Уважаемые коллеги!

ФАНО РФ на сайте fano-vote.ru запустило «интерактивное голосование … за кандидатов в состав комиссии по оценке результативности деятельности научных организаций, подведомственных ФАНО, выполняющих … работы гражданского назначения». От работы этой комиссии зависит судьба академических институтов. Голосование дает нам шанс повлиять на ее состав и ввести в нее людей, готовых отстаивать интересы работающих ученых.

Подход к формированию комиссии, утвержденный в ФАНО, вызывает справедливую критику. Организаторы голосования вольно или невольно постарались минимизировать влияние научной общественности на ее состав. Тем не менее и Комиссия общественного контроля в сфере науки (КОМКОН) и Совет Общества научных работников (ОНР) считают глубоко неверными как бойкот голосования, так и его использование для выражения лояльности руководителям своих институтов, составивших заметную часть списка кандидатов.

Кандидаты в состав комиссии представлены двумя списками: работники учреждений ФАНО («от ФАНО», 725 человек) и других научных учреждений («не ФАНО», 222 человека). Каждый голосующий, однако, может поддержать только одного из 947 кандидатов, внесенных в эти списки! При таких правилах голосование за представителя своего института полностью теряет смысл и ведет лишь к распылению наших голосов.

Взамен подобной тактики КОМКОН и Совет ОНР призывают вас поддержать наших коллег, известных не только уровнем своих исследований, но и активной гражданской позицией, а также опытом организации и проведения профессиональной научной экспертизы:

Математика и естественные науки:

• М.В. Фейгельман (д.ф.-м.н., физик-теоретик, зам. директора ИТФ им. Ландау, один из создателей «Корпуса экспертов» и разработчиков «Методики профессиональной оценки научных организаций», член КОМКОН и оргкомитета Конференции научных работников, список «ФАНО»).
• Г.А. Цирлина (д.х.н., проф. химфака МГУ, одна из создателей «Корпуса экспертов» и разработчиков «Методики профессиональной оценки научных организаций», член 2-ой рабочей группы КОМКОН, список «не ФАНО»).

Технические и компьютерные науки:

• А.П. Кулешов (д.т.н., академик РАН, специалист по информатике, директор ИППИ РАН, член «Клуба 1 июля», секретарь КОМКОН, один из организаторов Конференции научных работников, список «ФАНО»)

Историко-филологические науки:

• А.И. Иванчик (д.и.н., историк, чл-корр. РАН, зав. отделом Ин-та всеобщей истории РАН, член «Клуба 1 июля», один из разработчиков «Единого научного рубрикатора», член КОМКОН и оргкомитета Конференции научных работников, список «ФАНО»);
• А.В. Дыбо (д.филол.н., лингвист, чл-корр. РАН, зав. отделом Ин-та языкознания РАН, член «Клуба 1 июля», одна из разработчиков «Единого научного рубрикатора», член оргкомитета Конференции научных работников, список «ФАНО»).

Общественные науки:

• И.А. Михайлов (к.филос. наук, с.н.с. Ин-та философии РАН, один из разработчиков «Единого научного рубрикатора», член КОМКОН и оргкомитета Конференции научных работников, список «ФАНО»).

Несомненно, в списках для голосования Вы можете найти имена и других достойных коллег. Концентрация наших голосов на поддержке очень небольшого числа кандидатов – это, однако, единственная тактика, которая может привести к успеху при тех правилах голосования, которые навязывает нам ФАНО. Каким бы ни было Ваше решение, не упустите свой шанс и проголосуйте!

Пожалуйста, сообщите о голосовании Вашим коллегам. Используйте для этого списки рассылки институтов, семинаров и конференций. Отсутствие информации – это еще один способ отстранить учёных от принятия решений об их судьбе!

Последний день голосования – 16 ноября.

Принято 12 ноября 2014 г. Советом ОНР и Комиссией общественного контроля в сфере науки

Источник: сайт Комиссии общественного контроля в сфере науки, 12 ноября 2014 г.

Предисловие

Год назад законопроект о реформе Российской академии наук поступил из Правительства в Государственную Думу, далее последовал каскад драматичных событий, не будем их пересказывать, затем Дума приняла закон в сильно измененном варианте по сравнению с первоначальным. Та взволнованность, тревога, напряжение научной общественности, да и всей российской общественности, которые сопровождали принятие закона — переносятся и в день сегодняшний, в то, как оценить итоги года реформы РАН. Она — получается? Не получается? Итоги, разумеется, не в том, что ФАНО разослало по институтам столько-то писем и заполнило в аппарате столько-то вакансий. Было и много существенного. Судьба российской науки обязывает: все это надо тщательно взвесить (потому и объем предлагаемого анализа большой).

Разобьем текст на шесть разделов.

Первый раздел (с.4) — о крупном шаге ФАНО: о попытке выработать оценку эффективности институтов, предпринятой в мае с.г. Экспертной сессией ФАНО. На ней прозвучало так много интересного и разнообразного, что не сложилось впечатления — можно ли свести материал к компактной формуле, а, соответственно, можно ли делать оценку эффективности, и, если делать, то какую. Проблема столь важна для науки, так что разговор будет подробным.

Второй раздел (с.9) указывает, что реформа Академии не была изолированным событием, а произошла в контексте большого процесса: государственного осмысления необходимости инновационного развития, а также его пробуксовок, мер преодоления — все это отражено в группе принятых в разные годы стратегических документов государства. Как наработанный в них смысловой материал соотносится с замыслом реформы? Сопоставим также и с иным процессом: все двадцать лет внутри самой академической среды вырабатывался большой перечень мер, которые могли бы спасти, а затем и возродить отечественную фундаментальную науку, обескровленную недофинансированием. Итоги года реформы РАН в таком панорамном ви́дении позволят сделать ключевые выводы.

Третий раздел (с.16): рассказ о цепочке рождающихся одна за другой весь постсоветский период в околоправительственных кругах более десятка схем реорганизации Академии наук. Обосновывается (новая) версия рождения замысла реформы, поскольку до сих пор это держат в тайне.

Четвертый раздел (с.21) о неожиданных событиях, произошедших также в течение года — не внутри реформы, а вовне ее — которые способны повернуть ход ее реализации: тревожное падение макроэкономического показателя ВВП и появление установки «тотального импортозамещения» как следствия обострения международной обстановки.

Пятый раздел (с.24): рассказ о других событиях года — о движении научной общественности за рождение Второй палаты Общего собрания РАН; разговор о законопроекте о возрастных ограничениях.

Шестой раздел (с.26) — заключительный: угроза вероятного залпового отъезда ученых за рубеж; вклад реформы в двадцатилетний спор с неолибералами о том, что есть «государственное».

х х х

Об основном русле, в каком стартовала реформа Академии наук.

Напомним: предыдущие три столетия, еще с Петра I, Академия наук никогда не была органом исполнительной власти, а всегда — институтом гражданского общества: приоритеты и направления исследований определялись самим научным сообществом, а ресурсное обеспечение давало государство из бюджетных средств. Такая концептуальная основа обеспечила Академии жизнеспособность на крутых поворотах истории как, между прочим, никакому другому государственному институту России. И предыдущее двадцатилетие, когда Академия фактически не развивалась, а вела борьбу за выживание — она сохранила способность проводить широкий спектр исследований на современном уровне, а также репутацию в мировом научном сообществе.

Но — завершилась эта концептуальная основа Академии в прошлом, 2013 году двумя громкими залпами, затмившими тогда все теленовости. А именно, принят Закон о реформе РАН, что сопровождалось в СМИ небывалой дискредитацией Академии, словно за ней числилась вина перед народом и ей надо за это расплачиваться, слово же «ликвидация» из законопроекта вообще привносило мотив публичной казни. Обоснование реформе давалось лишь в фразе: освобождение ученых от управления имуществом улучшит условия их исследовательской работы.

И — встречный залп: ученые развернули на дистанции принятия Закона беспрецедентную против него борьбу. Нет даже аналогов таких массовых протестов во всех крупных городах страны за всю постсоветскую историю (а уж, тем более — в советскую эпоху). Но, ученых не послушали — Закон принят, создано Агентство научных организаций (ФАНО), ему подчинены все научные институты, пошла будничная работа.

Русло этой будничной работы определено высказанными позициями на заседании Совета по науке и образованию (20.12.2013) — прочтем внимательно, здесь основа. Позже из этих же слов последуют главные выводы. В.В. Путин: «Никакого командования научными исследованиями быть не может, не должно и не будет». В.Е. Фортов: «За Академией наук закрепляется научно-организационное руководство научными исследованиями и институтами, а за Агентством — хозяйственно-административные и финансовые компетенции. Это прямо написано в законе. Без этого ясного понимания духа и буквы закона мы обречены на перманентные конфликты, взаимное перетягивание одеяла, нестыковки, от которых уже сейчас начинают страдать наши ученые и тормозиться реализация этих реформ». М.М. Котюков: «Думаю, что будут найдены в будущем механизмы эффективного взаимодействия».

Что здесь сказано? Во-первых, задан курс — РАН и ФАНО искать механизмы как взаимной кооперации, так и размежевания функций. Во-вторых, нельзя не видеть некой растерянности сразу всех сторон: ничего не сказано конструктивного, постановочно-позитивного, только предостережения да предположения — что-то в будущем будет найдено. Как будто не за плодотворную работу берутся, засучив рукава, а, образно говоря, разговаривают вокруг мины — одно неосторожное движение и, не дай Бог… Эта «мина», в самом деле, есть — но о ней позднее.

С таким напутствием «корабль пошел в плавание».

Отсюда и первый итог года реформы: ничего здесь не изменилось — все то же отсутствие конструктивных видов на плодотворную работу, все те же интонации некой растерянности.

А что с процессом взаимной кооперации и размежевания функций? Он идет, это бесспорно, но очень сложен. Ведь научное управление институтами почти невозможно оторвать от организационного управления. Соответственно, научно-организационное управление тесно переплетается с финансовым и имущественным управлением. — Где провести межевание? И, тем более, трудно провести линию разграничения, с одной стороны, рабочих текущих функций между РАН и ФАНО, а с другой — разграничения (и объединения!) их ответственности перед страной за решение кардинальных задач.

Эта сложная ситуация будет проанализирована на двух высоких слушаниях в предстоящие осенние месяцы (2014) — в Госдуме по поводу законопроекта о возрастных ограничениях (законопроект № 540253-6 «О внесении изменений в Трудовой кодекс Российской Федерации в части совершенствования механизмов регулирования труда научных работников, руководителей научных организаций и их заместителей»), а также на заседании Президентского Совета по науке и образованию, который обсудит итоги года проходящей реформы РАН.

Мы же проведем публицистический анализ этих итогов. Не будет критики ни Академии, ни ФАНО — сделаем обзор объективной ситуации, в которой мы все оказались. Используем цитаты из высказываний ученых (сказанных в разное время в разных текстах или мероприятиях). Просим ученых-медиков и ученых-аграриев простить — автор ограничится анализом обстоятельств академических учреждений фундаментальной науки.

Раздел I. Об оценке эффективности

Есть правота в создании ведомства, каким является ФАНО! Наверное, это будут сходу отрицать многие ученые, оскорбленные реформой РАН, но изначально заявим твердо: место встречи государства и науки должно быть! Прошли времена, когда чудак-ученый в башне из слоновой кости разглядывал звезды в трубу и ставил опыты, сливая в колбе жидкости. Сегодня для правительств ведущих стран наука — основной фактор преодоления глобальных экономических и финансовых кризисных явлений, решающий фактор в конкурентной гонке государств. Отсюда —астрономические суммы на науку. И потому наука впредь не может быть замкнутой системой — лишь системой тайного голосования академиков — непременно должно быть ведомство, представляющее в диалоге с наукой интересы государства, его перспективы и бюджетные обстоятельства.

Но на этом прервем хвалу замыслу ФАНО. Потому что восторжествовал оптимизм по поводу быстрых сроков управленческих преобразований в фундаментальной науке, но оптимизм этот беспочвенный и опасный. О том говорит опыт США: там, по тем же соображениям необходимости места встречи науки с государством, была создана структура — Научно-консультативная служба при Президенте США с полномочиями функций как административных, так и консультативных. Казалось бы — вот аналог, т.е. мы идем по правильному пути. Рано радоваться! Путь становления этого американского ведомства — тридцать лет адаптации и притирки. Потому что все оказалось сложным — и специфика науки, как объекта управления, управленцы «открыли», что научному сообществу надо давать право самостоятельно определять направления фундаментальных исследований, а также, что нельзя вмешиваться в процесс распределения выделенных средств; и остальной госаппарат плохо воспринимал, что решения по науке, в том числе финансовые, принимаются помимо него.

Готовы ли наши инициаторы реформы настроиться на 30 лет становления ведомства? Между тем первое же крупное мероприятие ФАНО — Экспертная сессия «Оценка эффективности деятельности научных организаций и перспективы развития» —сразу стало подтверждением, как сложно управлять наукой. Подробный рассказ о сессии обязателен при любом подведении итогов года реформы.

ФАНО, к его чести, выдерживая стиль «советоваться с учеными», организовало на сессии дискуссию с участием руководителей более ста академических научных организаций. Цель сессии, как сказал руководитель ФАНО М.М. Котюков — провести реструктуризацию организаций по определенным принципам и критериям, чтобы правильно определить программы развития институтов.

Холодок пробегает от слова «структуризация», но пока планы использования «оценки эффективности» еще неведомы никому. На сессии, во взволнованных и аргументированных речах ученых по поводу «эффективности» было сказано столько, что даже краткий обзор оказывается длинным. Процитируем лишь фрагменты.

Какова должна быть «оценка эффективности»?

Академик В.Е. Фортов: ситуация в Российской академии наук сильно отличается от того, что нам известно по Германии, Франции, США, другим странам. Не существует универсальной модели организации науки — не существует и универсальной модели оценки деятельности институтов. А, кроме того, надо учесть — материальные условия работы ученого в нашей стране и в развитых странах несоизмеримы.

Академик А.Н. Паршин: Математический институт им. В.А.Стеклова РАН разослал письма в тридцать математических институтов разных стран, в том числе самых известных в мире, с вопросом об использовании наукометрических показателей. Большая группа ответов из Германии, Италии, Швеции, Англии, США — категорическое отрицание такого использования. Интересно решение Британского парламента — по всем наукам не использовать импакт-фактор; библиометрика — вспомогательный, но не основной параметр оценки; считать важным что сделано, а не где опубликовано; допускается оценка даже неопубликованных материалов; данные по цитированию можно представлять и не представлять; общее число публикаций за пять лет значения не имеет, имеет значение то, что английские ученые считают своим лицом — именно это оценивается, по этому выносится решение.

Многие эксперты на сессии призывали учесть сугубо российские структурные особенности научного комплекса:

И.В. Аржанова, исполнительный директор Национального фонда подготовки кадров: интеграционные проекты, которые объединяют либо разные организации, либо разные дисциплинарные области — во многом эффективнее и интереснее, чем то, что каждый институт запишет о себе, их надо отражать при разработке программ стратегического развития.

Н.Г. Куракова, директор Центра научно-технологического прогнозирования: целесообразнее оценивать не ученых, а коллаборацию.

Поясним: коллаборация в данном случае — процесс совместной научной деятельности нескольких ученых или организаций с общими целями, обменом знаниями, процедурами достижения согласия. Коллаборацию усиливает процесс создания научно-исследовательских центров двух типов: либо там, где сосредоточено мощное оборудование, либо виртуальные центры, куда по конкурсу отбираются лаборатории без перемещения с места, где работают, но с дополнительным финансированием.

С.В. Сысолятин, д.х.н. директор института проблем химико-энергетических технологий СО РАН: учреждения, работающие на ОПК, своим присутствием в этом списке доказали полезность и должны быть в отдельной референтной группе. Надо делать технологии и их внедрять. Чтобы вычислять число публикаций — реформа не нужна, она нужна, чтобы сделать страну богаче и сильнее.

О.Н. Павлова, зам. директора Лимнологического института СО РАН: если цель оценки — разделение институтов на три группы, тогда нельзя подходить с одной меркой к институтам центральных регионов и к институтам в регионах, поскольку те являются важным звеном в региональном экономическом развитии.

А.С. Кулагин, главный научный сотрудник Института проблем развития науки РАН: референтные группы — институты фундаментальных исследований, и прикладных — разные, т.к. результативность разная. Проведение десятка тысяч оценок по всем подразделениям всех институтов затруднительно — поэтому важнее анализировать научные направления, поскольку каждый институт и есть их совокупность. Оценка почти ничего не скажет о проблемах в институтах — а нужна система, которая носит диагностический характер, выявит «точки заболевания»: что мы хотим с «оценкой эффективности» — формально выполнить постановление правительства или «лечить» наши институты? Давайте разберемся, чья вина в «неэффективности» — самого института или финансирующей стороны? Считаю, присвоение категорий может быть лишь начальным этапом действий по улучшению дел по данному институту. Кстати, в международном опыте нет присвоения категорий.

Прервемся: как видим, идея рассматривать фундаментальную науку как совокупность «атомизированных» институтов с вердиктом по каждому о степени его «эффективности» — является упрощенной. Казалось бы, проще сократить «неэффективное» учреждение («гильотина — лучшее средство от головной боли») — но так можно и ошибиться: вина, может быть, не этого учреждения, а многолетнего недофинансирования, или — институт даже в таком виде важен и перспективен для государства, а сокращениями нанесем вред.

Допустим, обнаружили «неэффективность» института — кто будет ее преодолевать? Раньше это было делом всей Академии, поскольку проблемы, как правило, являются общими для множества институтов. А сейчас — порознь? Каждый директор института будет действовать самостоятельно под угрозой отнесения в третью категорию?

Почему-то в замысле сессии не прозвучала оценка эффективности российской академической системы в целом, хотя она поразительная. По ходу законопроекта о реформе РАН высокие чиновники по теленовостям обвинили Академию в неэффективности: мол, на долю российских ученых приходится только 2% от глобального числа научных публикаций. И сами не поняли, что это похвала. В США две сотни независимых университетов, и каждый (!) финансируется лучше, чем все вместе взятые российские академические институты, т.е. наши 2% публикаций — хороший показатель. В Минобрнауки подсчитали, что статья российских ученых в журнале, индексируемом в системе Web of science, обходится нашему государству в пять с половиной раз дешевле, чем статья американских ученых. В самой же России на долю РАН приходилось 16% научного бюджета страны и — 55% публикаций.Воспитанники наших научных школ, покинувшие страну из-за скудного финансирования, быстро показали в зарубежных университетах, на что способны — и это также показатель эффективности РАН. Выживаемостью Академия предотвратила в предшествующее двадцатилетие полный распад научного комплекса страны — вот это эффективность! Мы сейчас живем, опираясь на этот результат.

И что же: закрыть на все это глаза, выработать некий индикатор, и тех, кто ему не отвечает — «структурировать»?

Небесспорна сама идея — искать эффективность в фундаментальной науке.

«Эффективность» — экономический термин, он может относиться к прикладной науке. Целью же фундаментальной науки не может являться повышение эффективности экономики, извлечение прибыли — только наращивание знаний о законах природы. Государству от фундаментальной науки нужно, чтобы ученые были такой квалификации, чтобы понимали, что делает мировая наука, и сами могли работать на этом уровне. И — все! Практической пользы — не предусмотрено!

В реальности, конечно же, между фундаментальной и прикладной наукой нет жесткой границы, а есть взаимопроникновение. И четвертая часть новейших технологий рождается непосредственно в лабораториях академической науки — не целенаправленно, а как попутный результат, но экономический эффект его огромен. Только уравнения Максвелла, объяснившие природу электричества, уже окупили фундаментальную науку на сотни лет вперед. И такая «эффективность» ежедневно рождается в лабораториях.

Кстати, когда (три года назад) Академию наук допекли упреками, что от нее, якобы, нет практической пользы, Академия направила руководящим органам 165 крупных инновационных проектов РАН, полностью готовых к внедрению. И это поставило тогда критиков в неловкое положение, поскольку никто не знал, как дальше проекты реализовывать — инновационная цепочка не работала.

Другая типовая ошибка в теме «эффективности» — когда говорят о «концентрации усилий и финансов на прорывных направлениях». Опять же — это верно, но в отношении прикладной науки. В фундаментальной же науке в предсказаниях приоритетов и точек прорыва ошибаются и чиновники, и сами ученые. Поэтому целью фундаментальной науки в развитых государствах считается разнообразие исследований — иначе страна оказывается неготовой к новым технологическим направлениям.

Интересно, что управлять фундаментальной наукой можно, вообще не вычисляя эффективность. В развитых странах обнаружили интегральный показатель: единица научной продукции стоит одинаково независимо от страны — т.е. конкурентоспособность предопределяется финансированием. Другой подход: Д.Р. Белоусов, директор центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования Института прогнозирования РАН, в докладе на сессии обрисовал панораму вызовов для нашей страны, на которые предстоит отвечать именно науке. Если бы такие поручения науке, действительно, были даны государством, они бы стали насколько подъемными для научных организаций, что в ряде случаев труды по скрупулезной оценке на данный момент стали бы почти излишними.

Для чего оценка эффективности — для подъема науки? Тогда в качестве главной меры нужен подъем престижа науки, чтобы в нее шли талантливые школьники и студенты — но об этом речи нет. Или цель, все-таки — сокращения?

Фундаментальная наука, как известно, традиционно является в России ядром национальной культуры, интегратором национальной идентификации, и это важно для политического будущего страны — такая «эффективность» также, не учтена.

Итак, для чего мы все это перечисляли? Приглашаем любого попробовать, в качестве самостоятельного упражнения, вогнать всю названную гору смысла в простую формулу «оценки эффективности»? Получится? ФАНО же обязано это сделать в рамках дисциплины: сверху приказано — сделано. Но не будет ли так отброшено существенное, и, соответственно, будет ли верен инструмент «структуризации»?

«Оценка эффективности» — объективно нужна, это нельзя не признать, рычаг управления наукой обязан быть. Тогда, тем более, интересно — какой же она была до реформы Академии? Ведь, в самом деле, сложности немалые! И с изумлением переоткрываем: сам многоуровневый механизм Академии, где каждый уровень формировался тайным голосованием — и был громоздким, но работающим механизмом как раз этой самой оценки, соединявшим экспертизу, компетентность, доверие, конвенциальность, да еще и устремленный на работу в десятилетиях. Получается: перед ФАНО поставлена задача найти этому механизму замену в виде компактной исчисляемой процедуры. Главное, при ее выработке — «посоветоваться с учеными».

Российская наука открыла таблицу Менделеева и лазер, сделала множество других великих открытий — так была организована работа три столетия. Ее проверенные механизмы — больше не нужны? А новые — будут ли работать, появятся ли вследствие их научные открытия? Вот один из итогов года реформы: эти вопросы не сняты, а поставлены!

Чем обернется «реструктуризация» — покажет следующий год. События же, происходящие на этот момент, вызвали в академической среде дискуссии с предельной интонацией тревоги.

Быстро, в плотном темпе ФАНО проводит по регионам встречи (экспертные сессии) с директорами институтов, где им предлагаются невероятные схемы объединения в кластеры, например, знаменитый ФИАН им. Лебедева с Институтом металлургии — потому, что они территориально рядом расположены. Или — объединить вместе все институты Кольского научного центра. Региональные научные центры национальных республик — якутсткий, бурятский, республики Коми, северокавказских республик и другие — жалуются, что буквально под давлением им предлагают объединение вообще всех институтов на их территории в один институт, т.е. с превращением их в «комплексные институты» модели начальной советской эпохи 30-х годов.

На экспертной сессии в Санкт-Петербурге предлагалось создать консорциум, который включает в себя, только вдумайтесь, Физико-технический институт им. Иоффе, Институт химии силикатов, Пулковскую обсерваторию, сельскохозяйственный институт — что в них общего?

Или, например, идея: присоединять маленькие институты к большим. Но какой смысл? Есть немало примеров, когда маленькие по численности институты ведут исследования мирового уровня и их присоединение к кому бы то ни было ничего в смысле улучшения исследований не даст.

Суммарная позиция Академии наук. 1. Нельзя проводить никакие реформы или реструктуризации, если не определена цель — для чего это делается, и если не показано, чем новая система будет лучше старой. 2. Академия наук призвана вести фундаментальные исследования, которые вообще не требуют реструктуризации, поскольку каждый институт уже имеет программы, в которых сбалансированы ресурсы и организационные формы до 2020 года. 3. За всем ходом этих обсуждений, по сути, проводится неуклонная политика отстранения Академии наук, а, по большому счету, ФАНО фактически строит «параллельную Академию». 4. С Российской академией наук планы и сама концепция реструктуризации не определялись, а по закону нельзя проводить объединение институтов, не согласовав это с тем, кто осуществляет научно-методическое ими руководство — т.е. с Академией наук.

И все же, запретить действия ФАНО Академия не может. Потому что патовая ситуация. Ибо, запретить — что? Мероприятия, на которых ФАНО хочет послушать голос ученых? ФАНО имеет полное право собирать людей и слушать их мнения, в том числе послушать предложения — как оптимальнее было бы объединить институты. ФАНО, по закону — учредитель институтов и Академия юридически не вправе запретить учредителю выявлять мнения коллективов.

И все же, есть грань, которая делает Академию неуступчивой. При переходе в крупные кластеры институты немедленно теряют юридическое лицо, а, следовательно, в точном соответствии с буквой закона, теряют и научное руководство Академии наук. С этого момента далее с институтом можно на бюрократическом уровне управления делать все, что угодно, больше не согласуя с Академией, например, превращать его из института фундаментальных исследований в прикладной институт. А дальше начинает работать логика приоритетов, сроков, логика управляющих компаний, «эффективных менеджеров» и т.д. — Вот чем это опасно.

Очень непростые согласования Академии с ФАНО привели к тому, что на словах руководство ФАНО заявило, что для Агентства Российская академия наук — стратегический партнер, и что будет предпринимать действия только в согласовании с Академией. Что будет дальше? — покажет ближайшее будущее.

Раздел II. Проблемы научно-технического комплекса страны и реформа: связь есть?

Невозможно верно ответить на вопрос «каковы итоги года реформы Академии?», если не увидеть реформу как частное в общем: т.е. увидеть реформу в обстоятельствах всего инновационного развития страны и создания научно-технологического комплекса.

В инновационном развитии все непросто. Переход России на этот курс декларирован более 15 лет назад, но буксует. Положение это серьезно анализировалось в целом ряде основополагающих документов государства: Федеральных Законах, Программах, Стратегиях, Докладах, Основах политики, Основных направлениях (точные названия общеизвестны, их опускаем) — в них констатировалось, что сложившееся научное и технологическое отставание создает реальную угрозу экономической и технологической безопасности государства, снижения его обороноспособности. Намечены пути — как в условиях рыночной экономики сформировать национальную инновационную систему и целостную структуру научно-технического комплекса. Признана необходимость долгосрочного на 15-20 лет прогноза научно-технологического развития, налаживания всей цепочки: «фундаментальные исследования – прикладные исследования – НИОКР – опытное производство – серийное производство – реализация продукции».

В вольном пересказе обрисуем картину — по поводу какой ситуации, какого отставания, какой пробуксовки родились названные документы государства. А как иначе сделать анализ итогов года — ведь закон о реформе, по логике, должен был стать очередным государственным документом в том ряду, т.е. еще одним шагом в преодолении пробуксовки инновационного курса, мерой, выводящей всех нас к прорыву.

Рассказ о серьезности отставания — увы, потребовал бы монографии: число проектных институтов за постперестроечное время уменьшилось в 12 раз, на долю отечественного производства теперь приходится 1% станков, закупаемых российским бизнесом, поступления от экспорта технологий свелись к доходам от экспорта вооружений, прозвучал сигнал вероятных крупных техногенных катастроф — и т.д. и т.п., факты один страшнее другого. Страна, десятилетиями бывшая лидером в науке и технике, скатилась до статуса сырьевого придатка иных держав.

И при этом последовательная научная и инновационная политика — отсутствует. Низок уровень планирования, «дорожных карт» инвесторов и разработчиков, не прописаны механизмы взаимодействия сторон, нет мониторинга и корректировки. Не консолидируются финансовые, кадровые и организационные ресурсы на реализации крупных научно-технических проектов и введении в хозяйственный оборот результатов исследований и разработок, не определена роль госзаказа в системе их финансирования. 35 министерств и ведомств распределяют деньги на науку — единого общего отчета нет. В большинстве федеральных органов отсутствуют структурные подразделения, отвечающие за научное обеспечение основной деятельности. Нет закона об инновационной системе, не предусмотрена система наказаний и требований — чиновники отвечают лишь за распределение средств, а за конечный инновационный результат в рамках стратегической цели не отвечает никто.

Такая «научная и инновационная политика» породила три мощных провала, они известны, обозначим их лишь вкратце.

Прикладную науку нужно создавать заново, поскольку она на 80% уничтожена в «лихие» 90-е и потому мы живем на покупных иностранных технологиях. В околоправительственных кругах предлагали передавать функции прикладной науки вузовскому сектору, но это утопия, поскольку такое под силу лишь нескольким университетам, что системы в стране не создаст. Многие ученые утверждают: правильный подход — повторить опыт начальной советской эпохи, когда прикладные подразделения создавались внутри институтов фундаментальной науки (как сейчас — есть прекрасный образец: Троицкий технопарк ФИАН), а затем отпочковывались — так тогда появились три тысячи прикладных НИИ. Кто сейчас ответственный за проблему — не определено, и это как раз один из итогов года реформы: мы в этом вопросе не продвинулись.

Российский бизнес не восприимчив к инновациям, необходимо «принуждение».Большинство банков и рубля не дадут под привлекательный и прошедший экспертизы инновационный проект. Расходы частного сектора на НИОКР всего лишь 0,4% ВВП, т.е. корпоративной науки фактически нет. Следовательно, создание исследовательской базы на предприятиях необходимо стимулировать, чтобы для них тратить деньги на инновации было выгодно.

В США в 30-х (Великая Депрессия) был принят закон о налоге на прибыль крупного бизнеса для финансирования науки и технологий и через десятилетие США стали мировым лидером в ключевых технических отраслях. Сегодня в США сумма налоговых льгот корпорациям, ведущим НИОКР — треть средств, вообще направляемых на науку и технику. В Канаде, Австралии, Ирландии, Голландии, Бельгии «налоговые расходы» на НИОКР превышают бюджетные ассигнования. Потому и в предвыборной программе академика В.Е.Фортова, тогда претендента в президенты РАН, был пункт о направлении 1–1,5% выручки предприятий от реализации товаров (работ, услуг) на финансирование НИОКР и инноваций. Словом, способы инициирования государственно-частного партнерства в научной политике уже найдены — и нам нужно приводить свое налоговое, таможенное и бюджетное законодательства, систему адресных государственных преференций и льгот в соответствие с международным правом в сфере инноваций.

Пока же, увы, соотношение расходов государственного и частного сектора на НИОКР в России — 2,5:1, хотя в развитых странах это соотношение 1:3 и даже 1:4, т.е. механизм не работает.

Наконец, еще провал — слабое формирование рынка интеллектуальной собственности. Понятно, почему это условие является базовым для инновационной экономики — рынок будет, если ученые, инженеры и владельцы наукоемких предприятий будут знать, что существует закрепленный законом способ распределения прибыли между ними от массового производства созданного итогового продукта.

Мы говорили, что четвертая часть технологических открытий (попутно) рождается из фундаментальных исследований, а это значит, что при развитом рынке интеллектуальной собственности фундаментальная наука России купалась бы в золоте — только Массачусетский Технологический Институт (США) на таких продажах зарабатывает в год столько, сколько до реформы наше государство выделяло всей Российской академии наук.

Перечень мер известен. Создать сеть центров трансферта технологий. Решить проблему государственной регистрации научных открытий, создать фонд финансовой поддержки (оплата расходов на патентование) международной защиты интеллектуальной собственности российских ученых, убрать ведомственные барьеры, лишающие возможности получать и использовать доход от продажи патентов и лицензий (академик В.Н. Чарушин). И в целом: необходим прорыв в законодательстве — по некоторым данным в Госдуме «зависло» порядка 140 законодательных актов, описывающих защиту и правила торговли в сфере интеллектуальной собственности.

Очень плохо, что Академия наук продолжает быть исключенной из законодательной практики, касающейся инновационной деятельности — и это также один из итогов года. А ведь кто в стране более своевременно и более компетентно может предложить законодателям систему адресных государственных преференций и льгот для инновационных предприятий и учреждений! Тем более, что такое право Академии соответствовало бы духу и букве закона о реформе РАН, наделяющего Академию статусом эксперта государственных решений.

Увы, пока рынок интеллектуальной собственности отсутствует — развивается «теневой рынок», т.е. несанкционированная передача за рубеж конкурентоспособных отечественных технологий, что идет вразрез с установкой о тотальном импортозамещении.

Таков схематичный пересказ ситуации с отставанием отечественного научно-технического комплекса, описанной в государственных стратегических документах последнего десятилетия. Теперь расскажем о другом процессе — о выработке в самой академической среде большого перечня мер, которые могли бы спасти и возродить отечественную фундаментальную науку.

х х х

Смысл реформы науки, предлагавшейся самой Академией: все для исследователя

Выборы президента РАН (2013 г.) предложили в предвыборных платформах претендентов развернутую программу реформирования Академии — создание условий для плодотворной работы тех, кто непосредственно делает науку: конкретного ученого, лаборатории, научной школы, института. Чтобы профессор стал в науке главным действующим лицом, и чтобы талантливая молодежь закреплялась в академических учреждениях.

Программа эта была позднее — на этапе прохождения законопроекта о реформе РАН — дополнена богатым массивом предложений: научная общественность провела анкетирование в своей среде (об этом чуть позже) с вопросом: если реформировать академическую науку, то с какой целью, в чем конкретно и каким образом?

Что же предлагают ученые? Скажем об этом, суммируя, в предельно сжатой форме.

В Академии назрело много проблем — в первую очередь устарела экспериментально-испытательная база и опытные производства, лаборатория института РАН не в состоянии купить за счет госбюджета без дополнительных субсидий даже минимальное новое оборудование и оргтехнику.

Необходимо развитие территорий высокой концентрации науки, образования и инноваций — государственных научных центров, наукоградов и академгородков, а также центров коллективного пользования уникальным научным и испытательным оборудованием с освобождением от налогов на их деятельность (академик А.Л. Асеев). Нуждаемся в развитии объектов инновационной инфраструктуры — научно-технологических и производственно-технологических центров, технопарков, сети организаций по оказанию консалтинговых услуг в области инновационной деятельности, малых инновационных предприятий, специальных бирж интеллектуальной собственности и научно-технических услуг.

Пора восстанавливать собственное серийное производство современного научного оборудования и расходных материалов. Сегодня же российским ученым, чтобы получить разрешение на легальный ввоз в страну даже микроскопического количества безопасного и неядовитого вещества нужно тратить месяцы на оформление бумаг, что у западных коллег занимает менее часа.

В академической среде низок уровень информационного обмена, необходим мониторинг отечественных и мировых информационных потоков с выявлением быстро развивающихся областей науки, с анализом проникновения в исследования новых методов. Нужно иметь средства проводить на территории Российской Федерации международные научные съезды, конференции, симпозиумы, а также — посылать своих сотрудников в командировки или на конференции. В связи с проблемой оценки результативности предусмотреть целевые деньги из госбюджета хотя бы на подписку Web of Science. Гранты должны учитывать специфику научного поиска и выдаваться на длительный срок, например, на пять лет, чтобы у ученого была уверенность в завтрашнем дне, и он мог ставить, в том числе, и рискованные эксперименты.

Много проблем в кадровой сфере. Крайне желательно, чтобы ставки сокращаемых госчиновников передавались в систему академических институтов, чтобы были организованы пенсии для ученых, была возможность в интересах исследований выдавать научному сотруднику служебное жилье с возможностью его смены в любой точке страны, чтобы был карьерный лифт для научной молодежи, а также расширенный пакет льгот: на авиабилеты, в очереди при устройстве детей в сад, в получении земельного участка для жилищного строительства.

И о самом наболевшем — о финансировании. Почему-то слаба роль госзаказа в системе финансирования научных исследований и разработок в интересах государства и не определен порядок их финансирования субъектами Российской Федерации. Сопоставление уровня финансирования с развитыми странами очень горькое. В США на науку выделяют около 130 миллиардов долларов в год, к которым прибавляется еще 200 млрд. от частного сектора. А на нашу Академию наук до реформы выделялось два миллиарда в год. Только на гранты по биомедицине в США отводится, если пересчитать по курсу, около 1 триллиона рублей в год. СССР входил в число мировых лидеров по объему внутренних расходов на НИОКР — примерно 5% ВВП. Сейчас в списке стран, вкладывающих денежные средства в науку, Россия находится на 29-м месте, отставая от Европейского Союза в 12 раз, от Китая — в 6,4 раза, от Индии — в 1,5 раза.

Заместитель президента РАН д.э.н. В.В. Иванов пишет: необходима «разработка и реализация под руководством РАН государственной программы фундаментальных исследований и обеспечение ее финансирования в объеме не менее 50% средств, выделяемых из федерального бюджета на исследования и разработки».

Прервем изложение, главное — у ученых есть предложения по разветвленной системе мер, которые бы предотвратили «утечку мозгов» и сократили разрыв в области науки и технологий с ведущими странами.

Итак — что нами сделано в этом разделе? Мы были обязаны восстановить огромный смысл: положение в науке и в целом во всем научно-технологическом комплексе России уже анализировалось, с одной стороны, государственными основополагающими документами, а, с другой стороны — научным сообществом. Мы это эскизно пересказали, чтобы увидеть преемственность логики реформы РАН. И это поможет понять итоги года ее реализации.

х х х

Следующий шаг, который мы обязаны сделать в прослеживании этой преемственности — восстановить предмет реформы: что она изменила? Институты подчинены ФАНО, самоуправление Академии как главная схема управления — ликвидируется. Центр управления перемещен в якобы более важную сферу — в управление имуществом и землей научных учреждений, т.е. в сферу администрирования, где должен действовать приказ.

Сразу — множество вопросов. Если российская фундаментальная наука в пять раз эффективнее американской (в стоимости одной публикации — по подсчетам Минобрнауки), то с чего вдруг забота о материальной стороне? Чтобы соотношение было не в пять, а в десять раз в нашу пользу? Наука — интегратор культуры и идентификации нации, идейный лидер и вдохновитель инноваций, задел новых вооружений — в этих-то сферах почему также не назначен ответственный от правительства? Т.е. почему для реформирования взят самый узкий, боковой аспект — материальный?

Между тем, у РАН имущества не было, оно все было государственным, переданным Академии в ведение, им нельзя было распоряжаться без разрешения правительственного органа — большинству депутатов, голосовавших за законопроект, это было даже неведомо.

А с какой стати когда-то появились эти здания и земли у Академии? — Ошибка, недоразумение, которые надо поправить? Нет, владение имуществом санкционировала сама власть, как и всю систему управления Академии — в эпохи великих задач: электрификация всей страны, индустриализация, научное обеспечение вооружений в войну, атомные проекты, водородный проект, космический проект, лидерство в мировом подводном флоте, создание противоракетной, противокосмической обороны, поддержание паритета в гонке вооружений.

Тогда в чем причины поворота на 180⁰ — больше не предвидится великих задач? Как раз наоборот, то, что сейчас определяет рейтинг страны, ее технологический уклад — информационные технологии, нанотехнологии, биотехнологии, роботизация — развиваются на планете с темпом 35% в год. Это — серьезный вызов России, угроза нашего отставания здесь явная. Раньше власть из обстоятельств международной гонки делала вывод, что имущество надо Академии дать, а теперь — забрать?

Ответа никто не давал, но ясно, что его и нет. Поскольку не это было главным в реформе. Насчет управления имуществом — просто фигура речи, способ подгонки смысла, чтобы для Академии создать «управляющую компанию», положить в основу управления приказ чиновника. Главным было — убрать уставное академическое самоуправление.

Поэтому вникнем, что это такое — академическое самоуправление? В науке специалисты одной области без формальных индикаторов знают, кто есть кто — по результатам, конференциям, научным советам и комиссиям. Старые научные школы делают это знание достоверным и укорененным. Именно поэтому механизм тайного голосования при выборе руководителей на всех уровнях управления в Академии — начиная с ученого совета и директора института и до руководящих должностей в Президиуме РАН — создавал систему самоуправления, которая обладала уникальными свойствами: позволяла компетентно охватить все поле исследований, определять ориентиры, распределять финансирование. А чувство морального долженствования у руководителей, облеченных вследствие тайного голосования доверием, веками задавало стабильность Академии при политических и социальных потрясениях, в частности, сохранило в «лихие» 90-е имущество Академии от растаскивания и распродажи (что удалось мало какому другому учреждению), сохранило по множеству научных направлений ведущие позиции. Самоуправление — это то в Академии, что три века работало лучше всего! И ликвидировать его — означало подрубить корень жизненной силы российской фундаментальной науки.

Раздел III. Версия об импульсе к реформе.

Итак, сопоставляем одно с другим, и с изумлением обнаруживаем — полное отсутствие связи! Т.е. сопоставляем предмет реформы (как частного) по отмене академического самоуправления с судьбой инноваций в нашей стране и научно-технологического комплекса (как общего) — и не видим не только преемственности замысла реформы, вообще никакой связи не видим. Интересно, что это не просто логический вывод. Год назад, само прохождение законопроекта шло через каскад расстыковок в виде нелепостей (как тогда казалось) — одна нелепее другой.

Прокрутим бегло тот ролик.

Год назад протестующие искренне верили, что их аргументы в защиту Академии, их резолюции, открытые письма услышат и учтут — это были указания как раз на отсутствие связи замысла реформы с тем, что сейчас нужно стране в сфере науки и инноваций. И когда не услышали и не учли, недоумению не было предела: неужели ошибается целиком стотысячный коллектив сотрудников Академии и сигналы протеста не восприняты?

То же и с анкетированием в научной среде (скажем об этом подробнее) в августе, т.е. между двумя чтениями в Госдуме. Тогда на вопросы — «реформировать с какой целью, в чем конкретно и каким образом» — ответила тысяча ученых всех степеней и званий, всех отраслей научного знания, всех должностей и всех регионов — округляя, это 30 академиков, 30 членов-корреспондентов, 50 директоров институтов, столько же ученых секретарей, более 500 докторов наук. Важнейший срез общественного мнения! Ответы ученых были не «да» и «нет», а развернутые, люди стремились доведением своей позиции повернуть ход законопроекта. Выборка самого существенного из их ответов дала 15-кратное сокращение и все равно превратилась в толстую брошюру.

И обнажилось: то, что задумывали инициаторы реформы РАН, не нашло отражения ни в одном ответе ученых, а то, что предлагали ученые — не отражено в законопроекте. Несопряжение позиций автоматически означает разрушительный характер реформы.

Ученые были убеждены, что моральный долг тех, кто принимает решение, прислушаться, во-первых, к программе реформирования Академии, выдвинутой выборной кампанией президента РАН, во-вторых, к тому, что заявлено многотысячной протестной волной летом 2013-го, в-третьих, ко всему, что сказано в брошюре по итогам анкетирования. И оказалось: все это — прекраснодушная утопия! Может, и есть тот моральный долг, но закона такого нет — прислушиваться — и потому на «законных основаниях» все это проигнорировано. Видимо, у кого-то есть такое преимущество должностного положения — игнорировать.

Однако нас поджидает удивление куда большее. Законопроектом было проигнорировано также и то, что игнорировать было нельзя как раз по закону — а именно: совокупные требования, содержащиеся в упомянутых основополагающих документах государства — Федеральных Законах, Программах, Стратегиях, Докладах, Основах политики, Основных направлениях — почему, что и как делать в научно-инновационной сфере. Они все вместе, разумеется, имеют силу закона. Потому-то нам ранее пришлось подробно рассказать о провалах в прикладной науке, в востребованности науки производством, в развитии рынка интеллектуальной собственности — чтобы стало наглядно: и это все также проигнорировано, если сопоставить с предметом реформы — т.е. с ликвидацией самоуправления Академии! Можно повторить почти дословно: то, что предложено инициаторами реформы РАН, отсутствует во всех названных стратегических документах государства, а то, что намечено в них — не отражено в законопроекте, т.е. налицо также полное несопряжение позиций.

Либо автор реформы — это не тот, кто разрабатывал стратегические документы страны, либо он — тот же, но вдруг очень-очень сильно передумал. Или иначе: каков конечный инновационный выход, писали мы, не знает никто. — Так что же делал этот «никто», когда продвигали законопроект о реформе РАН? Ведь он должен был криком кричать: с меня начинайте, а не самоуправления Академии! Этот «никто» — молчал.

Перешагнули через закон — и наказания не последовало! И в зале Госдумы о том — ни слова!

Получается, реформа РАН не имеет ничего общего вообще со всем российским контекстом! Ни в наших понятиях, ни в наших делах нет того — чего бы реформа являлась следствием или продолжением, нет того, с чем она сопряжена. Будто с неба свалилась! Как Чебаркульский метеорит.

Двадцатилетнее раздражение по поводу Академии наук

Был и еще процесс — рождающихся в околоправительственных кругах схемах реорганизации Академии. Фактом было многолетнее раздражение, что «герметичная» и «неэффективная» структура Академии настроена на самовоспроизводство, что пора передать ее специально обученным менеджерам. И потому, многие были убеждены, что именно этот процесс раздражения привел к реформе. Сейчас, спустя год, представляется иначе.

Примерно три года назад академик Ю.С.Осипов, тогда президент РАН, на заседании Президиума РАН сказал, что по его подсчетам за постсоветский период появилось более десятка схем реорганизации Академии. В том числе, нелепых. Например, наука исключалась из числа факторов социально-экономического развития страны. Или — из числа факторов инновационного развития, даже категоричнее: фундаментальная наука не нужна — нужны только инновации. Или, наоборот, Академия, например, обвинялась в том, что по ее вине нет инновационного развития, хотя смешно, чтобы научные школы отвечали за реиндустриализацию страны.

Но некоторые схемы были близки к реализации. Например: бо́льшую часть академических институтов закрыть, меньшую — акционировать ускоренным переводом науки в негосударственный сектор, оставшееся малое число институтов — превратить в «национальные лаборатории». Мол, акционированная наука будет работать лучше!

Или: систему академических институтов — рассыпать и кустами присоединить к федеральным и исследовательским университетам.

Особо обратим внимание на схему, разработанную в «ГУ-Высшая школа экономики» — о полном огосударствлении научных учреждений Академии: средства, выделяемые на фундаментальную науку, сконцентрировать в распоряжении чиновников, директивно сократить научные организации и далее распределять финансы «в пользу тех учреждений, которые активно занимаются наукой». Год реформы РАН заронил подозрение: не эта ли схема реализуется?

И все же… Хотя «герметичность» академического самоуправления и раздражала, прошло почти четверть века — Академию не трогали. Получается, что и с этим процессом реформа также не очень-то сопряжена. Видимо, не тем объясняется старт реформы, что разработка «ГУ-ВШЭ» «разумностью» победила множество ранее изобретенных схем, а тем, что вдруг появился экстренный импульс, толчок.

Призываем на помощь догадку. Наблюдение: реформу РАН чисто хронологически предваряли два важных заявления, поступивших в руководство страны от школы экономической мысли Академии.

О первом заявлении. Известно, какой шквал критики вызвала, в свое время, идея Стабилизационного Фонда (сейчас это Фонд национального благосостояния плюс Резервный фонд) — вложить нефтедоллары сверхприбыли России в американские финансовые пирамиды и ипотечные ценные бумаги; там, по свидетельству премьер-министра, сейчас размещена сумма порядка шести с половиной триллионов рублей. Причем, это вложение под 0–1%, в то время как для закрытия дыр в собственном бюджете Россия вынуждена занимать на внутреннем рынке под 7,5% годовых (О.Г.Дмитриева, Госдума). Главный аргумент «за» такое размещение таков: если те же деньги пустить внутрь страны, это даст только виток инфляции, не более. Не будем вступать в те споры, для нас сейчас важно иное: в какой-то момент с критикой такого размещения денег выступили ведущие ученые-экономисты Академии наук с утверждением: если вложить те же деньги в развитие инфраструктуры в России и в создание предпосылок для новых технологий, то инфляции — не будет, зато получим сильный импульс в экономическом развитии страны. Т.е. академическими учеными был дезавуирован главный аргумент «за». Доверие же к позиции экспертов из РАН — немалое, оно превосходит доверие к точке зрения любого иного эксперта, поэтому такое заявление серьезно.

И вскоре — другое, не менее сильное заявление, опять же идущее из экономической школы РАН — по поводу ошибочности адреса господдержки во время недавнего мирового финансово-экономического кризиса. Если ведущими странами господдержка направлялась на перевод своей промышленности на новую научно-технологическую основу, чтобы рывком захватить лидерство в глобальной экономике, то в России пошел процесс беспрецедентной поддержки банковской сферы. И утверждалось: вследствие этих действий Россия потеряла на антикризисных мерах больше, чем от приватизации начала 90-х и дефолта 98-го вместе взятых!

Эти заявления прозвучали и — последовала реформа РАН.

Было ли одно следствием другого, т.е. реформа — следствием этих заявлений? Не известно. Мы указываем на хронологическую последовательность событий, а она всегда есть указание на возможную причинно-следственную связь, которую еще надо устанавливать. Но здесь важно и то, что в этой хронологии не припомнится иных, заслуживающих внимания событий, которые бы претендовали на статус «причины».

Делаем косвенную оценку. Вспомним пословицу: «спроста сказано, не спроста слушано». В данных заявлениях ученые-экономисты радели за интересы Российской Федерации. Но если не́кто могущественный увидел в тех же заявлениях потерю в перспективе своей большой выгоды, он мог в ярости приказать: «гасить» тех критиков! И правда, авторы заявлений сразу же подверглись яростным нападкам — но то в печати, гневному же заказчику нужны были, мы так предполагаем, радикальные меры. Не потому ли реформа РАН «будто с неба свалилась»? Т.е. появилась как бы извне от всего российского контекста.

Отсюда — два ключевых вывода всего нашего анализа.

Первый ключевой вывод. Сам факт, что замысел реформы ПРОИГНОРИРОВАЛ и мнения самих ученых, и весь комплект стратегических государственных документов, означает, что политически произошло нечто даже более важное, чем реформа. Похоже, реформа — лишь внешняя сторона события. И пока мы ограничиваем область анализа термином «реформа», мы не улавливаем главного, заблуждаемся. Нам наглядно показано, что не в реформе даже дело, а в самом факте — что на нашей территории может объявиться и властно реализоваться некое действо из совершенно другой плоскости, нежели российский контекст понятий и дел. Следовательно, чтобы плодотворно дальше что-то делать в Российской Федерации, мы должны уметь понимать и уметь работать на том уровне. Продвижение же законопроекта показало, что мы оказываемся парализованы недоумением, мы так понимать и работать не умеем и к этому не готовы.

И второй ключевой вывод. В самом начале текста мы не случайно подчеркнули, что «корабль пошел в плавание», т.е. реализация реформы — с единственным напутствием: РАН и ФАНО вести процесс взаимной кооперации и размежевания функций. Вот они этим и занимаются уже год, и горизонта не видно. А в это время вся та группа преобразований, которая намечена в государственных стратегических документах по инновационному развитию страны и созданию научно-технологического комплекса, а также в предложениях ученых по созданию условий для научного творчества ученого, лаборатории, научной школы и института — ВСЕ ЭТО СТОИТ! Мировая инновационная гонка идет, а у нас УЖЕ ГОД ДЕЛО СТОИТ — вот главный вывод про итог года реформы.

х х х

Теперь о попутном следствии — о настроении научной среды (что также является итогом года). Гневный массовый протест ученых против закона угас после его принятия — но не по содержанию, не надо на сей счет заблуждаться, он как бы замер в обескураженно-притупленном состоянии. Люди, проработавшие всю жизнь в рациональном мышлении, столкнулись с чем-то нерациональным. Поначалу они бросились было доказывать кому-то значение фундаментальной науки, но вопрос решился где-то превыше и этого значения, и этих доказательств, вся рациональная логика оказалась не нужна — т.е. как бы за гранью понимания.

Научный сотрудник думает примерно следующее: есть непочатый край проблем — в производстве, в технологиях, в науке, в их совместной связке: почему же выбран боковой участок реформирования? То все не было и не было госзаказа науке, вдруг появляется госзаказ, но — на ее реформирование! Монетаризм диктует особый стиль управления, когда усилия сосредотачиваются не на результате, а на процессе, самоцелью становится освоение объемов финансирования — но разве такой стиль подходит для управления наукой, даст результат? — Не проверено. Почему нет естественного человеческого подхода — не ломать то, что работает, а реформировать то, что не работает? Если в России соотношение расходов на НИОКР государственного и частного сектора 2,5:1— почему не с этого начали? Любой план — это схема: существующее состояние дел, желаемое положение, методы и механизмы перехода от первого ко второму — почему в реформе ничего подобного не продемонстрировано? В армии, когда командир дает характеристику офицеру (например, при переходе того в другую часть), он обязан указать: способен ли офицер вычленить из группы задач главное звено — это требование минимума разумного управления. — Но нигде, во всем смысловом пространстве реформы РАН, главное звено не выделено. Вывод неизбежен: если все планы страны предыдущего десятилетия по переводу на инновационные рельсы приняты сознательно, значит реформа РАН — некий подсознательный акт, если так вообще можно говорить о государственной политике.

Так или иначе, вот оно — обескураженно-притупленное состояние сотрудников полутысячи исследовательских учреждений: они как бы потеряли смысл реагировать на происходящее рациональным мышлением. Увы, это — очень нездо́рово для страны, намеренной участвовать в скоростной международной инновационной гонке.

Раздел IV. Год реформы — неожиданные события

Можно не верить в Бога, но придет черт и заставит в себя поверить — гласит пословица. Можно было, проводя реформу, не обращать внимание на аргументы протестующих ученых, игнорировать даже комплект стратегических государственных документов в сфере науки и инноваций, но произошли такие события — как раз в этот год — которые заставят возвратиться к пропущенному смыслу, «поклониться» ему.

Обрушился показатель ВВП. Прогноз Центробанка по росту ВВП в 2014 г. — 1,5-1,8%, в 2015-2016 гг. —1,7-2%. Известно: при 2,5% роста ВВП развалился СССР, при 2% любой стране не удается сбалансировать социальные и экономические процессы. Так что с упором на экспортно-сырьевой курс мы попросту разбазарили историческое время, необходимое для реиндустриализации страны на наукоемких технологиях. Ведь hi-tech-продукция столь востребована и так дорого стоит, что вообще не имеющие сырья Германия, Франция, Англия, скандинавские страны, Япония — входят в число ведущих на планете. Получается, обрушение у нас индекса ВВП просто не оставляет нам выбора: тему науки и технологий надо не игнорировать, как это сделано при принятии реформы РАН, а делать ключевой.

И второе событие (этого же года реформы) — установка на «тотальное импортозамещение». Публицистика давно трубила: грядет т.н. интеллектуальный передел мира, где «центрами силы» выступят научно-технические лидеры. Не принималось во внимание. Дождались, «интеллектуальный передел мира» явился к нам на порог собственной персоной — в виде санкций: нам будут отказывать в покупке технологий, которые нам нужны, но мы сами их не разрабатываем.

Свежий пример, этого мая: Югра (Ханты-Мансийский округ) давал половину нефти стране — и вдруг это закончилась! Впредь добычу в тех же объемах можно воспроизвести, но только по трудноизвлекаемой нефти, а для этого нужны особые технологии, американские — однако нам их теперь не дадут. Как быть? И молниеносно, в полном несоответствии с идеологией реформы РАН, в зале Президиума РАН оказалось правительство Югры с заключением масштабного договора о совместном с Академией создании на территории Югры Исследовательского Полигона, т.е. договора о срочной разработке отечественных технологий добычи трудноизвлекаемой нефти. К Президиуму РАН обращаются, будто он полномочен, будто нет ФАНО и нет никакой реформы РАН. И чем сильнее последуют «наказания» из-за океана, тем больше пойдет поток тревожных обращений напрямую к Академии от отраслей и территорий. Дело не в неучтивости по отношению к ФАНО. Существо дела потребуется, а не «шуточки» разработчиков из «ГУ-ВШЭ».

Санкции, между прочим, завтра отнюдь не ослабеют, только усилятся, «заставят в себя поверить». Не «заморозили» бы в порядке санкций еще и Стабфонд! (О чем угодно говорят, но о нем — тишина: не к добру).

Еще вчера не удавалось ничего доказать про роль науки, но вот безжизненно обвисшие было паруса Российской академии наук надуваются, похоже, завтра ее востребованность в большой политике будет номер раз! Такое понимание — также итог года реформы.

Логика предельно проста! Наша страна это 30% запасов мира, 3% — вклад в общий мировой продукт и 0,5% — в инновации. Цифры парадоксальны и вывод из них также парадоксальный: поскольку население относительно небольшое, Россия войдет в группу стран-лидеров только за счет качественных характеристик: передового уровня школьных образовательных проектов, передовой организации вузовского образования и исследований, технологического лидерства — в уровне специалистов и производства. А идейным руководителем и вдохновителем названных составляющих может быть только российская фундаментальная наука. Вот — вся схема. Т.е. политический заказ в России на ведущую роль академической науки как на двигатель, даже просто в силу особенностей страны, уже сейчас должен быть беспрецедентно большим в мире. А в экстренно трудном положении, в котором мы вот-вот можем оказаться при санкциях на продажу нам технологий — появится и столь же экстренный запрос к науке (вдобавок к уже поставленным задачам о 25 миллионах высокотехнологичных рабочих мест, о перевооружении армии, об освоении ресурсов Арктики и т.д.). Вот — какой ветер в паруса Академии ожидается завтра.

Уже заговорили в правительственных кругах (после того, как двадцать лет эту идею пробивали ведущие ученые) о воссоздании аналога Госкомитета по науке и технике (ГКНТ), который в СССР, между прочим, не подчинялся какому-то министерству, и не был равен министерству, а возглавлялся зам. председателя Правительства. Начинает признаваться, что госзаказ должен быть не только в финансировании «оборонки», что нужна инстанция, ответственная за выстраивание всей научно-технической политики, за взаимоувязку исследований и технологических разработок на всех уровнях — федеральном, региональном, отраслевом. В частности, такой орган должен помочь преодолеть нынешний перекос, идущий от модной идеологии на конкурсные и грантовые формы финансирования фундаментальной науки — научным школам нужен долгосрочный заказ с бюджетным финансированием, грантами школы не поддерживаются вообще.

А назначать на ключевые должности, как это было в ГКНТ СССР и, кстати, как есть сейчас в США — только активно работающих на данный момент ученых. Такое правительственное ведомство, по функциям аналогичное ГКНТ, действует во всех странах БРИКС, кроме России. За Минобрнауки останется лишь участок «Образование», а нынешнее ФАНО станет, надо полагать, финансово-имущественным управлением нового органа.

Раздел V. Вторая палата. Законопроект о возрастных ограничениях.

К итогам года надо отнести и родившееся движение научной общественности (проведено две Конференции), создавшее Комиссию общественного контроля за ходом и результатами реформ в сфере науки. Одна из целей движения — создание Второй палаты Общего собрания Академии.

Закономерна симметрия: если административное начало в управлении наукой односторонне усилено образованием ФАНО, то, в противовес этому, академическая самоуправляемая демократия пожелала быть усиленной легитимизацией Второй палаты.

Идея — распространенная в среде ученых, в частности, в анкетировании-2013 из тысячи отвечавших ученых очень многие говорили о ней, как о назревшем реформировании самоуправления Академии. «Академии необходима сменяемость власти и обязательное присутствие представителей институтов во всех ее органах, иначе порвется пуповина между РАН и научными институтами» (академик В.А. Рубаков). «Так в работу Общего собрания РАН активно вовлекутся дополнительно несколько тысяч членов докторского корпуса России. В нашем доме нужен ремонт, с тем чтобы расширить нашу опору на более энергичных и талантливых ученых» (академик Р.И. Нигматулин).

В самом деле, авторы закона и положения о ФАНО не заметили особенность науки —деятельность исследователей, докторов наук, завлабов нельзя свести к исполнению чьей-то административной воли. Они сами — инициативные субъекты действия. И для них задачи, поставленные не непосредственным административным начальством, а кардинальные задачи страны, требующие научного сопровождения и поставленные политическим руководством страны — это задачи огромного масштаба в смысле открывающихся перед ними личных карьерных горизонтов, профессионального роста, общественного становления. Причем, для них это задачи, гораздо более перспективные, чем для более старших по возрасту действительных членов Академии. Надо очень сильно заблуждаться по поводу движущих сил науки, если думать, что науке нужно только поставить сверху административное командное ведомство.

Сегодня можно «не разрешать» Вторую палату — она завтра, не спрашивая разрешения, фактом будет работать в том или ином интернетовском корпоративном «Облаке» и объединит десятки тысяч ученых.

И проведенное анкетирование, т.е. сбор мнений по широкому кругу исследователей — также разновидность проявления рождающейся Второй палаты. Это — вмешательство в академическое управление точки зрения широкого общественного движения, причем вмешательство, родившееся в пиковый для Академии момент, когда голоса Президиума РАН на политической арене оказалось недостаточно.

Сегодня, после того, как реформа узаконена, сместилась «точка приложения» усилий движения — с борьбы против законопроекта к борьбе против худшего сценария во взаимодействиях ФАНО и РАН. Научная общественность не безучастна, данные вопросы затрагивают ее не меньше, чем руководство Академии или правительственных чиновников.

Возрастные ограничения

Крупное событие года — законопроект о возрастных ограничениях: первое и единственное законодательное мероприятие после самой реформы. И снова не посчитали нужным посоветоваться с учеными, что опять вызвало горечь, тем более, что в замысле законопроекта вновь проходит крупная ошибка. Формально ошибки нет, законопроект — лишь распространение на сферу науки возрастных ограничений, которые законодательно приняты для госслужбы. Вот это-то и плохо, что формально, что торжествует такой стиль проведения преобразований.

Поэтому обратимся к реальной ситуации в академической науке, без знания и учета которой мера, формально правильная, принесет вред. В 90-е, когда маститого ученого — доктора наук, профессора, старшего научного сотрудника Академии — оставили на зарплате 3 тыс. руб., за рубеж уехала треть состава научных работников — почти целиком два демографических пласта 40-летних и 50-летних. От двух таких пробоин, образно говоря, корабль должен затонуть, и никто, кстати, тогда не сомневался, что пришел конец российской фундаментальной науке. Но произошло чудо, и надо молиться на него: молодые сотрудники, а сегодня их (до 35-летнего возраста) в институтах треть состава — вдруг нашли общий язык с 60-летними, 70-летними и даже 80-летними, стали их аспирантами и учениками. У двух очень далеких демографических групп потянулись навстречу друг другу живительные токи взаимного интереса и понимания. Начался в масштабах всей академической науки России процесс передачи знаний, опыта, научного ви́дения, научной этики. Трудно передать, что еще может быть радостней для судьбы российской науки! Еще немного — и плохо-бедно, но мы закрыли бы те пробоины. И вдруг этот законопроект! Вышибить из научной среды в такой момент 65-летних руководителей — значит, нанести травму в месте, где заживляется рана. Ничего более неуместного и несвоевременного даже придумать нельзя.

Академик Р.И. Нигматулин: «В условиях советской эпохи — я бы понимал смысл этого закона, поскольку тогда имело место сильное давление на директорский корпус институтов со стороны молодых растущих кадров. Но сейчас иначе — у нас не хватает людей, которые бы руководили даже лабораториями, поэтому приходится мобилизовать людей почтенного возраста. Нужно объяснить в Правительстве и в Госдуме — это абсолютно несвоевременный и вредный закон. Говорят, что в пику нынешнему текстовому виду, в котором законопроект поступил в Госдуму, его надо «смягчать». Не согласен: даже в «смягченном» виде он будет сейчас вредным. Если будем вводить возрастной ценз даже в «смягченном» виде, многие институты сразу опустят уровень работы».

Возрастные руководители институтов обязаны будут освободить должности в течение 90 дней — и опять крупная неточность. В науке испокон века свой последний директорский срок руководитель института тратит на определение преемника и всестороннюю его подготовку — таковы академические традиции, это очень не быстрый процесс, и малые его скорости не случайны, они, в первую очередь — в интересах науки.

Наконец, готовится бумага, по которой определение эффективности работы уже новых директоров институтов, пришедших на замену «возрастным», будет производиться не по соответствию исследований института мировому уровню или нуждам государства, а по средней величине зарплаты сотрудников института. Очень остроумно! Ведь этот уровень можно будет повысить, только сокращая штат! Задумаешься тут о целях инициаторов.

Раздел VI. Заключение

О вероятной залповой «утечке мозгов»

В самом начале мы прибегли к образному сравнению: разговор о реформе идетсловно рядом с миной, словно в опасении, что вот-вот бабахнет… Эта «мина» — есть! Ведь куда делась протестная волна ученых? Они — успокоились? Или это внешность? Как в старом советском анекдоте про директора завода: если с утра думаешь, что все нормально, значит, главного тебе не сказали.

В 90-х молчаливый протест ученых был — «ногами»! Да какой! Их численность (в целом по НИОКР России) сократилась с 2 миллионов человек до 760 тысяч, в том числе исследователей с 1 миллиона до 375 тысяч, т.е. втрое. Только в США работает более 16 тысяч уехавших наших докторов наук. Вопрос: просчитывали ли авторы реформы РАН такие последствия своей инициативы или им достаточно было их собственного административного энтузиазма? А сейчас, пусть в папках под грифом «секретно» — есть ли оценки про вероятные масштабы отъезда ученых теперь уже вследствие реформы? Или действуем вслепую?

Вообще: что такое мотивация к исследованиям в коллективе научной школы — инициаторам реформы известно? «В документе нет таких понятий как творчество, образованность, талант, инициатива», — пишет один из создателей лазера, великого открытия ХХ века, академик О.Н. Крохин, правда он писал по поводу проекта «Основы политики Российской Федерации в области развития науки и технологий на период до 2020 года и дальнейшую перспективу», но то же и в тексте закона о реформе РАН. Для труда исследователей характерно стремление искреннего служения науке и Отечеству, как бы это высокопарно или антирыночно не звучало. Протестное движение ученых — отнюдь не «болотное».

Так вот, ранить эту бесценную мотивацию пренебрежением очень легко. «Обидеть творческого научного работника неправильной оценкой будет мерой деструктивной, она приведет не к интенсификации исследований, а, наоборот, к угасанию творческой активности» (С.Ю. Матвеев, зам. директора департамента Минобрнауки).

Реформой мы подтолкнули очень многих засомневаться — «уезжать-оставаться». А сколько таких сомневающихся — оценка есть? А сколько среди них научной молодежи? А учитывается ли, что у всякого ценного научного работника уже фактически есть предложение извне?

Увы, будто специально сделано все, чтобы оскорбить ученых. И так, до реформы, по опросам, всего 1% населения России относился к профессии ученого с уважением; для сопоставления, в США — 56%. Прохождение же законопроекта сопровождалось столь недостойными высказываниями в адрес Академии, каких не было и во времена монархов, и даже в эпоху сталинских репрессий, вообще — никогда в истории. В закрытых документах, неизвестно кем распространяемых среди депутатов, и в открытых публикациях в СМИ инновационная пробуксовка страны преподносилась как следствие беспомощности и бездеятельности Академии, и эта ложь давала перевес в продвижении реформы.

Это еще один итог года реформы: дискредитация Академии, падение ее престижа в глазах населения — на славу удались, а как это теперь восстанавливать — пока вообще никто не думает, хотя в СССР поднятие престижа профессии ученого было целенаправленным направлением работы. За ложь же, разумеется, никто и не собирается извиняться.

А ведь «особо важно вспомнить о тех научных сотрудниках, которые 15-20 лет назад продолжали вести научную работу, как тогда казалось, вопреки здравому смыслу. Например, повысить размер их пенсий хотя бы вдвое. Это было бы поучительно и для молодежи» (А.А. Никифоров, зам.директора по научной работе ИЭФБ РАН).

Новый вероятный залповый отъезд ученых, спровоцированный реформой — вот та самая мина! Он привел бы к гибели большинства прославленных научных школ, исследования которых ведутся на высоком международном уровне. Между прочим, рождение научной школы — некое таинство природы, происходящее не менее, чем за полвека, поэтому потеря ее необратима. Так мы станем свидетелями исчезновения русскоязычной научной среды навсегда — нашей национальной гордости. Кто будет за это отвечать?

Или споем шотландскую песенку: «у Пегги был огромный лось, жаль прокормить не удалось…»

х х х

Что есть — государственное?

Российская академия наук и понятие «государственное» — тесно переплетены. Академия всегда носила название «государственная», действовала от имени государства, по-государственному брала на себя ответственность за решение кардинальных задач страны, за мобилизацию на них всего научного потенциала. И, кстати, создавалась Академия три столетия назад по инициативе именно государственной власти, находилась на государственном обеспечении, научная деятельность ее членов являлась родом государственной деятельности.

Но, может, это — уже устаревшее ви́дение «государственного»? Гайдаровские неолиберальные установки, как мы помним, требовали иного: чем меньше государства в экономике, тем для нее лучше; государству нужно на законодательном уровне подготовить условия и далее рынок сам все отрегулирует; в сфере науки роль государства должна ограничиваться координацией оборонных исследований. Весь постперестроечный период спор лет о роли государства становится все острее и острее. Год реформы Академии обогатил эту дискуссию о «государственном» целым перечнем постановок вопроса, назовем их.

Во-первых, рыночные реформы привели к парадоксальному соотношению: 80% науки осталось в госсекторе, а 80% производства перешло в частное или корпоративное управление. Вследствие этого при взаимодействии в рыночных условиях данных секторов экономики, при реализации научной, научно-технической и инновационной деятельности — неизбежны перекосы, напряжения и даже конфликты интересов. Кто здесь арбитр, кто несет ответственность за согласование секторов? Государство! Так должно быть, но такого, увы, нет на практике — вследствие торжества гайдаровской идеологии.

Во-вторых, фундаментальная наука (и нередко прикладная наука) из-за длительности доведения результатов до коммерческого использования в подавляющем большинстве случаев не представляет интереса для бизнеса и, если брать интегрально, бизнес вообще оказывается почти не заинтересованным в развитии науки. А страдательная сторона — долгосрочные стратегические интересы страны. Опять же — кто арбитр? Государство! Только оно специально выстроенной государственной политикой способно выправить положение. «Если бы инвестиции в инновации диктовались рынком, то мы жили бы в позапрошлом веке. Это совершенно превратное мнение, что благодаря инновационной деятельности наука может самофинансироваться. Наука по-настоящему развивается, в том числе и в Соединенных Штатах Америки, за счет бюджетов — федерального и штатов» (академик Ж.И. Алферов).

В-третьих, если говорить не об абстрактной экономике из гайдаровского учебника, а о государстве в сегодняшнем реальном комплексе внутренних и внешних проблем, рисков, вызовов, то для всех сфер ответственности государства — для национальной обороны, государственной и общественной безопасности, для систем жизнеобеспечения и т.д. — необходима система формировании государственных заказов. В том числе — в развитии отечественной фундаментальной и прикладной науки, технологий. «Приоритетное развитие науки и технологий содействует развитию всех элементов устойчивого развития государства, а также основных приоритетов национальной и государственной безопасности» (В.П.Копченов, первый зам. директора ЦНИИ им. академика А.Н. Крылова).

В-четвертых, в гайдаровском ви́дении государственный заказ, если и должен существовать, то для координации оборонных исследований и финансирования оборонной промышленности. Академию наук соглашались финансировать лишь по «остаточному принципу». Государственная же политика, какой она должна быть в условиях современной международной конкурентной борьбы, в том числе с установкой «тотального импортозамещения» — это формирование госзаказа для космоса, атомной энергетики, машиностроения, химии, нефтехимии, фармацевтической химии и многих-многих других наукоемких базовых отраслей промышленности. Все это в неразрывной связи с развитием фундаментальных и прикладных направлений науки — и есть именно государственная и именно научная политика! Увы, сегодня это как будто даже не осознается: наука отнесена к сфере социального сектора управления в Правительстве (т.е. ее связь с экономикой и производством не предполагается).

В-пятых, неожиданный и глубокий ракурс: может ли быть нигилистским отношение нынешней государственной власти к истории собственного государства и «государственного»? Этот вопрос возник во время реформы Академии, когда решили поломать структуру управления, сложившуюся в фундаментальной науке за три столетия. Но откуда такое право? Так ли уж на 100% принадлежит нынешней властипрославленная отечественная система получения новых знаний, созданная поколениями ученых, всей историей российского народа? Увы, ситуация банальная — инициаторы не отягощали себя глубокомысленными размышлениями. Их выдает мелкая ошибка, многократно повторявшаяся в тексте законопроекта: «Российская академия наук, учрежденная федеральным законом…». — Извините, «не по Сеньке шапка». Российская академия наук учреждалась по распоряжению императора Петра I, Указом правительствующего Сената — именно так веками было записано в Уставе Академии.

В-шестых, о предохранительном клапане в случае ошибки. Самую радикальную в истории реформу государственной Российской академии наук разработалигосударственные же чиновники; им говорили, что это ошибка, они не послушали. А если позднее выяснится, что и на самом деле — ошибка, как к этому относиться? Есть понятие — «использование финансовых средств нецелевым образом». Значит, в данном случае речь идет об использовании властных полномочий нецелевым образом? Значит, не сработали некие предохраняющие от ошибки механизмы? А такие механизмы, вообще-то — есть?

На железной дороге, ввиду вероятных тяжких последствий ЧП, нельзя, чтобы машинист видел сигнал светофора и сам же себе доверял, что видит то, что видит. Установлен Регламент переговоров, цитируем: помощник машиниста обязан сказать, например: «Зеленый», а машинист обязан повторить доклад помощника (хотя они в метре друг от друга): «Вижу зеленый».

Может, чтобы предотвращать ошибки, и во власти нужен «помощник машиниста»? «Научную политику должен определять Президент страны, а не Правительство в лице Министерства финансов РФ и Минобрнауки, которого, кстати, в США и ряде других стран просто не существует. В развитых странах, в первую очередь, в США, есть специальный помощник Президента по науке с многочисленным и компетентным аппаратом — в Российской Федерации функцию этого помощника и его аппарата могла бы выполнять Российская академия наук» (А.М. Кулькин, д.ф.н., руководитель Центра научно-информационных исследований по науке, образованию и технологиям, ИНИОН РАН). Такой «помощник» мог бы отвечать за стратегическое планирование, финансирование и контроль в области науки и технологий.

В-седьмых, ошибки государственных решений само же государство должно иметь мужество исправлять. Напомним случай из истории, думается, подобных случаев было немало. Кто-то надоумил Л.И. Брежнева, что надо рассыпать военную отрасль «противоракетная и противокосмическая оборона» и по военным округам присоединить ее к силам противовоздушной обороны. Перед этим СССР здорово обгонял «вероятного противника»: сбитие в космосе осуществили на 22 года раньше США, создали комплекс захвата в космосе на 15 лет раньше. Как ни убеждали главнокомандующего, т.е. Л.И. Брежнева, что нельзя эту военную отрасль ликвидировать как целостность военно-технической политики — не помогло, отрасль рассыпали. Пошло отставание. Умер Л.И. Брежнев. И маршал П.Ф. Батицкий, уже давно пенсионер, записался на прием к новому Генеральному секретарю ЦК Ю.В. Андропову и убедил во вредности реформы, ее отменили. Неверный шаг не должен создавать ложного «неудобства» его пересмотра. Нужно возвратить базисные академические принципы самоуправления, прославившие Россию множеством крупнейших научных открытий и обеспечившие передовой в мире уровень научных исследований.

х х х

Намеренно или по недоумию, но Россию отвлекли от верной постановки научно-инновационной государственной политики и подкинули проблему «кооперации и размежевания функций» Академии с ФАНО — а драгоценное историческое время уходит. Даже, если исходить из идеального образа менеджера, время будет уходить на долгое разъяснение ему сути дела, долгий процесс доводки управления через цепь проб и ошибок — любое новое ведомство иначе и не начинает работать. Приведем очень говорящий фрагмент из Экспертной сессии ФАНО. Сессия, на первый взгляд, поставила перед собой разумную цель — разработать программы развития институтов, вроде, тут не придерешься. Но посмотрите, о дублировании какого масштаба предупредил на сессии академик С.М.Алдошин: «три года назад Президиум Академии наук принял решение институтам разработать программы стратегического развития. Только в институте, который я возглавляю, мы потратили полтора года на разработку такой программы, это тяжелый труд. Да и все научные организации проделали огромную работу — подготовлены толстые тома материалов, подготовлены и программы институтов, и программы научных центров. Я говорю здесь об этом, чтобы не получилось, что вся эта большая работа окажется невостребованной». Вот что значит — становление нового ведомства: драгоценное историческое время уходит.

А, может — на то и расчет, что время уйдет, необходимость возвратного поворота, наконец, все осознают и этот поворот произойдет, но — будет поздно! Успех от слова успеть, а неуспех – от слова не успеть.

В июле на ТВ мельком показали Хилари Клинтон, где она в два слова обосновала действенность американских санкций по отношению к нашей стране — «у России недиверсифицированная экономика». Переведем на русский: она сказала, что у России есть добыча нефти и газа, но нет новой индустриализации на наукоемких технологиях, что американцы хорошо это осознают как слабое место Российской Федерации, и что именно в это место надо бить. «Только враг говорит правду», — гласит пословица.

Российский же ответ, судя по всему, должен быть таким: у нас много научных школ фундаментальной науки, способных вести исследования на передовом мировом уровне, они являются вдохновителем и идейным лидером прикладной науки, создающей технологии, а прикладная наука сейчас быстрыми темпами проведет новую индустриализацию России. Мы — способны так сказать? Или будем год за годом следить, как РАН и ФАНО будут вести «процесс взаимной кооперации и размежевания функций»?

Итак, прошел год реформы, а мы так и не нашли ответа на вопрос: что именно в науке улучшит освобождение ученых от управления имуществом?

И еще итог года реформы: ученые с ужасом ждут — что произойдет со скорым прекращением действия моратория Президента страны?

В 1735 году на государственной печати Академии была исполнена надпись «Здесь наука под надежной защитой навечно». Будем в это верить.

Источник: Forum.msk.ru

Многие пришедшие на встречу ученые были уверены, что главным содержанием мероприятия станет подведение итогов проделанной работы. За лето ФАНО провело опрос по методике и процедуре оценки, две экспертные сессии, сбор предложений от организаций и отдельных ученых, заседания специально созданной агентством рабочей группы. О том, что итоговая сессия должна обобщить и оценить результаты этого титанического труда, заявил и заместитель руководителя ФАНО Алексей Медведев, открывавший собрание. Однако на встрече не было представлено ни анализа данных опросов и обсуждений, ни утвержденных рабочей группой ФАНО методик оценки для разных групп институтов.

Прозвучала серия докладов, которые в основном были посвящены критериям оценки для конкретных областей. Эта информация, наверное, будет полезна экспертам, которым предстоит оценивать институты. Но зачем ее широко обсуждать, когда отраслевые наборы показателей уже приняты, участники терялись в догадках.

Развернулся извечный спор о том, что первично при оценке НИИ — библиометрия или мнение эксперта, и что важнее — публикационная активность или другие показатели. Практически все выступавшие высказали мнение, что наукометрические данные должны играть лишь вспомогательную роль при проведении экспертного анализа. Обосновывая свою точку зрения, каждый приводил близкие ему примеры. Выступающие говорили о том, что индексы можно натянуть специальными методами, существенно улучшить, используя рынок платных публикаций, и даже просто фальсифицировать. Зарубежные базы данных, отмечали они, не годятся для оценки трудов российских ученых: они путают русские фамилии и названия институтов. В итоге полученные несколькими способами показатели публикационной активности отличаются в разы.

Этого не отрицали даже участники, горячо призывавшие коллег вливаться в мировую науку и оцениваться по общим критериям. Так, замдиректора НИИ биомедицинской химии им. В.Н.Ореховича РАМН Андрей Лисица, начав речь за здравие наукометрии, вдруг продемонстрировал обложку своей статьи в журнале с высоким импакт-фактором и сообщил: “Факт данной публикации свидетельствует лишь о том, что когда-то я нашел 500 евро, чтобы заплатить изданию”.

Ученые недоумевали: почему при наличии разных баз данных, в том числе европейской — Scopus и российской — РИНЦ, Минобрнауки сформировало и закрепило постановлением правительства систему показателей, опирающуюся на американскую Web of Science. Возмущались они и тем, что для участия в оценке должны приобрести такой коммерческий продукт, как доступ к базам данных, однако в госзадании нет такой статьи расходов. Поэтому директорам приходится изворачиваться и покупать их за счет надбавок и командировочных средств. Институтам должен быть обеспечен доступ к зарубежным специализированным поисковым системам, но науку на русском языке тоже необходимо развивать, вкладывая средства в РИНЦ и отечественные журналы, — таков был вердикт собрания.

Это тем более актуально, что, по словам участников встречи, в современной международной ситуации гуманитариев, занимающихся аналитическими разработками для силовых ведомств и обслуживающих органы государственной пропаганды, за рубежом подвергают обструкции: не приглашают на конференции, возвращают статьи.

Что же касается критериев оценки, то преобладающим было мнение о том, что они не должны быть универсальными. “Нельзя стричь всех под одну гребенку, — заявил директор Института Латинской Америки РАН Владимир Давыдов. — Наши сотрудники, как и многие другие гуманитарии, часто выполняют не подлежащие огласке и не оплачиваемые заказы государственных ведомств. Эта важная деятельность не поддается учету и, видимо, не войдет в систему оценки института, что будет иметь дестимулирующий эффект”.

Директор Института проблем химико-энергетических технологий СО РАН Сергей Сысолятин поддержал коллегу. Он заявил, что во главу угла при оценке институтов должна ставиться польза, которую они приносят государству: реальный вклад в инновационное развитие страны, экономику, безопасность. Под аплодисменты зала ученый предложил вообще убрать наукометрические показатели из критериев оценки: пусть эксперты анализируют социально-экономический результат организации.

Академик Сергей Колесников обратил внимание присутствующих на то, что критерии оценки результативности научных организаций, изложенные в Постановлении правительства №979 от 1 ноября 2013 года, отличаются от целевых показателей в дорожных картах НИИ, составленных по методическим рекомендациям ФАНО.

- В документах, которые нам предлагают, фигурируют два разных понятия — результативность и эффективность, — продолжил тему заведующий отделом Института программных исследований РАН Игорь Зацман. — Получается, что нужны две методики. Как их гармонизировать, кто будет это делать? На мой взгляд, в качестве универсального критерия может выступать только выполнение показателей Программы фундаментальных исследований государственных академий наук.

Что собирается мерять ФАНО — результативность (соответствие полученных результатов установленным нормативам) или эффективность (соотношение результатов и использованных ресурсов), понять было трудно. Представители агентства оперировали этими терминами вперемежку, чем окончательно запутали присутствующих. В итоге было предложено исключить оба слова из резолюции, написав просто — “оценка деятельности НИИ”.
В заключение директор Института биологии Уфимского научного центра РАН Александр Мелентьев поставил под сомнение сам смысл экспертных сессий. “Мы здесь ломаем копья, в то время как ФАНО уже разработало план структуризации институтов, — констатировал он. — Кому будут нужны наши суммарные индексы цитирования и программы развития, если нас перетасуют?”

Ответов на свои вопросы ученые не получили. Возможно, характер встречи их и не предполагал. Результатом мероприятия стал проект резолюции по итогам трех экспертных сессий, к которому выступавшие предъявили множество претензий.

Между тем, по словам начальника Экспертно-аналитического управления ФАНО Елены Аксеновой, агентство уже приступило к мониторингу результативности (или эффективности?) институтов с использованием Автоматизированной системы управления результатами интеллектуальной деятельности РАН, а также к формированию комплекса экспертов и обкатке отраслевых методик.

Надежда ВОЛЧКОВА
Источник: Поиск № 39(2014), 26.09.2014 г.

См. также: Пресс-центр ФАНО: ФАНО России провело третий раунд консультаций с академическим сообществом по вопросам оценки эффективности работы научных организаций (16.09.2014)

Работу третьей экспертной сессии открыли заместитель руководителя ФАНО России Алексей Медведев. В своем приветственном слове он поблагодарил участников встречи за то, что они на протяжении нескольких месяцев в режиме открытого диалога помогали Агентству разрабатывать основные принципы и подходы, по которым должна проводиться оценка эффективности научных организаций.«Работа, которую провело ФАНО России совместно с РАН и представителями научных организаций характеризует нас как эффективных субъектов управления. Было собрано большое количество предложений от научных организаций. За время действия рабочей группы, которая была создана для согласования позиций, были достаточно жесткие дискуссии. Но в ходе этого диалога мы смогли найти приемлемые решения», — отметил А. Медведев.Во время рабочей части экспертной сессии своим взглядом на формирование методики оценки поделились представители ведущих научных институтов. С докладами выступили Сергей Гончаров, директор Института математики им. С. Л. Соболева СО РАН, Александр Ипатов, директор Института прикладной астрономии РАН, Егор Задереев, ученый секретарь Института биофизики СО РАН и другие.

Главная дискуссия развернулась вокруг вопроса о том, какое место в оценке эффективности научных организаций должны занимать библиометрические показатели. Часть делегатов высказались против того, чтобы судьба научных коллективов зависела только от того, сколько научных публикаций в год они выпускают. Как отметил ведущий научный сотрудник Математического института им. В.А. Стеклова Александр Буфетов,  библиометрический подход нельзя использовать при оценке ряда областей знаний, в частности, математики.
«В математике оценка сотрудников и коллективов должна быть  исключительно экспертной, как это принято в ведущих математических  институтах мира, в том числе, и нашем. За основу можно взять систему оценки сотрудников в Национальном центре  научных исследований во Франции. Жёсткий акцент на формальные показатели особенно больно бьёт по молодым  исследователям, в некоторых случаях просто ломает их карьеру», -  уверен ученый.

Впрочем, среди участников Экспертной сессии было немало и тех, кто считает наукометрические показатели важным элементом оценки эффективности научных организаций. По мнению ряда ученых, с помощью публикаций можно собрать первичные данные о научной активности того или иного института, которые затем в своем анализе будут использовать эксперты.

Итогом этой дискуссии стало компромиссное решение. Участники третьей экспертной сессии большинством голосов предложили сохранить наукометрические показатели как один из способов предварительного анализа. При этом ключевую роль в оценке эффективности научных институтов должно играть мнение экспертов.

Егор Задереев, ученый секретарь Института биофизики СО РАН: «Я уверен: все, что мы говорим в рамках этих экспертных сессий, слышат люди, которые будут принимать решения. По сравнению с промежуточными проектами резолюции, нынешний вариант гораздо лучше. В нем видно желание примирить две точки зрения. В тексте документа отчетливо прослеживается идеология совместного использования наукометрии, как первоначального скрининга и сбора информации и экспертной оценки, как глубокой, проработанной экспертизы», — отметил Е. Задереев.

Подводя итог работе третьей экспертной сессии, начальник экспертно-аналитического управления ФАНО России Елена Аксенова отметила, что самым важным итогом этих экспертных сессий является готовность академического сообщества принимать активное участие и нести личную ответственность за создаваемую методику оценки результативности деятельности научных организаций.

«Немного огорчает, что, несмотря на внимание со стороны Президиума РАН к вопросу организации совместной деятельности по оценке результативности научных организации, руководство РАН не смогло принять участие в наших экспертных сессиях. Благодаря общим усилиям с институтами нам удалось за достаточно короткий срок разработать механизмы проведения оценки результативности, определить набор показателей для оценки, определить принципы формирования корпуса экспертов», — подчеркнула Е. Аксенова.

Проект итоговой резолюции будет доработан к октябрю. Участники третьей экспертной сессии смогут в течение ближайших двух недель прислать свои предложения на адресocenka@fano.gov.ru. Конечный документ будет опубликован 15 октября.

Источник: сайт ФАНО, 16 сентября 2014 г.

См. также: Газета «Поиск»: Оценку — на обкатку. Стартует мониторинг институтов РАН (26.09.2014)

Руководителю Федерального агентства научных организаций
М.М.Котюкову
от Академика-секретаря Отделения историко-филологических наук В.А.Тишкова

Уважаемый Михаил Михайлович!

Поскольку академик В.Е.Захаров обратился к форме открытого письма для общения с Вами, я позволю себе этот же формат, тем более что до сих пор у нас не было с Вами каких-либо деловых встреч и разговоров. Такой формат продиктован также моей глубокой заинтересованностью в тех вопросах, которые обсуждаются в упомянутом письме. Академик Захаров ведет речь о всех науках, упоминая историю и филологию, и излагает свое видение ситуации и свое отношение к процессу реформирования российской науки. Соглашаясь с ним по ряду вопросов, позволю высказать некоторые уточнения и коррективы к позиции Захарова в той части затронутых им сюжетов, где чувствую себя не менее компетентным, чем уважаемый коллега.

Итак, сначала несколько слов о себе, чтобы выдержать предложенный жанр такого обращения. Я занимаюсь научным трудом ровно полвека, если считать с момента первой публикации, и список моих трудов превышает 400 названий, из которых около 20 научных монографий и около 40 коллективных трудов, подготовленных под моей редакцией. Мой индекс научного цитирования и международный индекс Хирша (26) – самые высокие среди российских гуманитариев, а три монографии переведены на китайский язык и две изданы на английском языке в престижных западных издательствах. И опыт научно-организационной работы у меня более чем значительный: 25 лет директор Института этнологии и антропологии РАН, 10 лет – заместитель Академика-секретаря и руководитель Секции истории, а в настоящее время – Академик-секретарь Отделения историко-филологических наук РАН. Не буду судить о прошлой работе Академии, ее Президиума и о причинах реформы. Не могу оценить и компетенцию создаваемых ФАНО высшего научного совета и комиссии по оценке эффективности научных учреждений, ибо не вхожу в их составы. Но вот по двум вопросам, затронутым в письме академика Захарова, которые касаются гуманитарных наук, скажу следующее.

Первое. Да, есть единая мировая наука и нет никакой отдельной российской математики или физики, как считает академик Захаров. Но и есть российская наука, вполне суверенная, самодостаточная, абсолютно затребованная российским обществом и признанная в мире. Речь идет о таких гуманитарных дисциплинах, как история, археология и этнология, а также филология, которая состоит из лингвистики, литературоведения и фольклористики. В той части, где речь идет об отечественной тематике, язык этой науки – русский, а не английский или какой-то еще другой. В этом огромном домене научного знания работают несколько тысяч специалистов, которые пишут на русском и могут даже не знать иностранных языков, но при этом имеют выдающиеся результаты и обладают мировой известностью. Однажды ныне покойный Клод Леви-Стросс признался мне, что прибегал к частной переводчице, чтобы прочитать труды В.Я.Проппа и М.М.Бахтина на русском и без этих текстов у него бы не получилось создать структурную антропологию.

Многие, если не большинство, западных «русистов» предпочитают читать наши труды на русском языке, а не на суррогате английского. На английском можно и, возможно, нужно писать и публиковаться, в том числе и гуманитариям, но труды по истории русского летописания, документальные архивные публикации, история России и ее народов, фольклорные и языковые штудии могут и должны быть только на русском. Или на языках народов России (например, бурятском, татарском или якутском), но с необходимым русскоязычным вариантом, чтобы обрести общенациональную и мировую доступность. Именно мировую доступность, ибо, например, русский язык наряду с английским будет рабочим языком приближающегося Международного конгресса по Восточной и Центральной Европе, который пройдет в Токио.

Наконец, я не говорю об огромной и многолетней академической работе по изучению и публикации исторических источников, собраний сочинений отечественных писателей, словарей и энциклопедий и т.д. Без них не только нация не может обладать культурной памятью и идентичностью, но даже статьи в «Википедии» не могут появиться. Хотя некоторые нынешние управленцы думают, что нет нужды в гуманитариях, когда есть в Интернете «Википедия».

По этой причине среди показателей эффективности научного труда ученых Отделения историко-филологических наук (думаю, что со мною согласятся и многие представители социальных наук из двух других отделений РАН) должны быть работы, написанные на русском языке, а их переводы или оригинальные англоязычные публикации должны рассматривать как дополнительные индикаторы в системе оценок. Иначе начнется безумная гонка изготовления суррогатов зарубежных публикаций (уже есть платные фирмы для этой услуги!), и этим в ущербной позиции окажутся ученые, которые пишут только на русском.

Второе. Это о том, как в гуманитарной науке соотносятся журнальная статья и книга, будь это монография, сборник статей или другой коллективный труд. Здесь фундаментальное различие с математикой или с физикой состоит в том, что у гуманитария текст не снимается выводом! Сам нарратив, т.е само изложение хода событий, описание артефактов, этнографическое описание, изложение фольклорного текста и т.д., имеют самодовлеющее, самостоятельное научное значение. Иначе бы вся историография свелась к хронологическим таблицам. В гуманитарной науке не может быть ситуации, чтобы единственная статья автора или одна формула стали открытием или переворотом в науке. 50 лет ведутся раскопки в Новгороде, изданы сотни книг и только по этой причине мы имеем картину средневековой Новгородской земли и Руси в целом. Чтобы изложить историю даже важнейших событий Великой Отечественной войны, необходимо написать 10-томный труд. Чтобы изучить на современном полевом и архивном материале историю и этнографию народов бывшего СССР, мне как руководителю проекта пришлось привлечь не менее двух десятков НИИ и несколько сот специалистов и за 20 лет написать сообща 25 томов.

Замечу, что для написания больших коллективных трудов требуется создание монографий и в большом количестве. Только руководимый мною институт ежегодно издает не менее 50 монографий! Может быть, кто-то считает, что это изжившая себя форма научного труда, а при нынешних возможностях с изданием нет ничего проще написать и опубликовать книгу. Это ошибочное мнение. Чтобы выполнить монографическое исследование, необходимы более высокая квалификация и гораздо больше интелектуальных усилий, не говоря уже о времени, которое измеряется не месяцами, а годами.

Монографии всегда были и остаются сегодня главной формой реализации научного труда ученого-гуманитария. Это общая картина по всему миру. В США по антропологии и этнологии каждые 60 минут публикуется новая монография. Во всех солидных зарубежных научных журналах по гуманитарной тематике номера журналов содержат 3-5 статей и 20-30 рецензий на опубликованные новые научные монографии. В лучших университетах профессора учат студентов не по учебникам, а по монографиям, предписывая им каждые две недели готовить рефераты по прочитанным книгам.

Что касается многотомных коллективных трудов, то это также не отрыжка советского идеологического опыта. Многотомные истории России писали Карамзин и Соловьев, были созданы в СССР и сейчас создаются многотомные всемирные истории, есть многотомные американские, британские и французские публикации. Наше Отделение начинает крупный проект по созданию академической 20-томной истории России. Ну, и как это будет отвечать сочиняемым ныне показателям эффективности? Вопрос более чем серьезный.

По этой причине в перечне оценок эффективности труда ученого и научных коллективов гуманитарного профиля на первом месте должно стоять создание ученым монографических исследований и участие в коллективных трудах. В первых вариантах нормативных документов ФАНО этого показателя не было вообще!

Кажется, 31 июля был последний день подачи предложений по созданию системы измерения эффективности научного труда и научных коллективов. С опозданием на 28 минут отправляю Вам это письмо. Ученый и его труд не всегда укладываются в строгие рамки как времени, так и показателей.

0:28 01.08.14

Искренне, академик Валерий Тишков

Источник: сайт Комиссии общественного контроля в сфере науки
11 августа 2014 г.

Читайте также открытое письмо академика В. Е. Захарова

ЗАЯВЛЕНИЕ

НАУЧНОГО СОВЕТА

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО СОЮЗА УЧЕНЫХ

Рассмотрев и обсудив План мероприятий ФАНО России («дорожная карта») «Изменения в отраслях социальной сферы, направленные на повышение эффективности образования и науки в учреждениях, подведомственных ФАНО России», Научный совет Санкт-Петербургского союза ученых считает необходимым отметить, что сам факт публикации этого плана можно рассматривать как позитивный шаг. Некоторые из включенных в «дорожную карту» показателей, несомненно, важны. Это, прежде всего, доля научных работников (исследователей) в общей численности научной организации (к этому показателю целесообразно также добавить долю научно-вспомогательного персонала – лаборантов, библиотекарей и т.д.), доля научных работников, осуществляющих преподавательскую деятельность, в общей численности научных работников, соотношение средней заработной платы руководителей и работников научных учреждений, удельный вес устаревшего оборудования в общей стоимости машин и оборудования организации.

При оценке эффективности научных учреждений и их руководителей уместен и такой показатель, как число публикаций, индексируемых в наукометрических базах WebofScience, Scopus, Google Scholar и РИНЦ.

Но любые количественные показатели всегда оказываются недостаточными при оценке эффективности такой сложной и трудно постигаемой сферы человеческой деятельности, как наука. Это относится и к наукометрическим показателям, которые в настоящее время во всем мире дополняются качественными экспертными оценками.

Объективная экспертиза может быть обеспечена привлечением в качестве экспертов авторитетных зарубежных специалистов (в том числе и из зарубежной российской диаспоры). Процедура исследования деятельности научной организации и оценки ее деятельности должны быть разработаны в ближайшее время. Без создания эффективной системы независимой экспертизы любые оценки эффективности деятельности как научных организаций, так и их подразделений и отдельных научных работников не могут и не должны применяться для принятия конкретных административных решений.

Для того, чтобы разработанная ФАНО России «дорожная карта» привела к желаемым результатам и не породила негативных для российской науки последствий, необходима ее корректировка на основе следующих принципиальных положений.

1. При оценке эффективности деятельности научных организаций, их подразделений и отдельных сотрудников необходим дифференцированный подход, учитывающий не только специфику каждой отрасли науки, но и отдельных направлений внутри этой отрасли.

Для научных организаций, занимающихся фундаментальными исследованиями, не могут быть показателями эффективности ни количество малых инновационных предприятий, ни удельный вес средств, полученных этими организациями из внебюджетных источников.

Для многих гуманитарных научных исследований возможности зарубежных публикаций заведомо всегда будут меньшими, чем для исследований в области точных и естественных наук. Это касается и такого (не включенного в «дорожную карту») показателя, как число совместных проектов с зарубежными научными центрами.

Таким образом, необходима дифференцированная система показателей и оценок по отдельным группам научных организаций и их подразделений, разработанная с учетом их специфики.

2. Заложенный в «дорожную карту» показатель повышения средней заработной платы работников научных организаций исходит из поставленной Президентом Российской Федерации задачи доведения заработной платы научных сотрудников до 200% от средней по экономике соответствующего региона.

Очевидно, что предписываемое повышение заработной платы, не подкрепленное соответствующим увеличением бюджетного финансирования, может быть достигнуто только путем сокращения штатной численности научных сотрудников.

Учет также грантового финансирования и доходов из внебюджетных источников, ставит научные организации в заведомо неравное положение.

Увеличение заработной платы сотрудникам за счет сокращения штатной численности приведет либо к уменьшению объема деятельности научной организации, либо к снижению качества научных исследований, либо к повышению нагрузки на каждого отдельного ученого, в настоящее время и так во многих случаях чрезмерной.

Поэтому повышение средней заработной платы научных работников, достигнутое за счет сокращения их штатной численности, не должно служить критерием эффективности деятельности научной организации.

3. Оценивая соотношение объема бюджетного и грантового финансирования, необходимо исходить их того, что такое соотношение должно быть оптимальным для данной области науки.

Подчеркнем, что грантовое финансирование имеет преимущества за счет положенного в его основу принципа конкуренции, но, с другой стороны, способствует мелкотемью и не всегда обеспечивает принципиально новаторские, но лежащие (пока) в стороне от преобладающих в данной научной отрасли направлений исследования. В то же время действительно прорывные открытия нередко совершаются учеными, которые не гонятся за доходами, но из года в год прокладывают новые пути в науке.

При оценке объемов средств, привлеченных организацией за счет грантов, необходимо учитывать специфику каждой научной отрасли.

Со стороны ФАНО должно быть проявлено всемерное содействие увеличению числа российских научных фондов и возвращению практики получения отечественными исследователями грантов международных фондов, сотрудничающих напрямую с отдельными учеными и научными коллективами.

4. Оценивая долю научных работников, осуществляющих преподавательскую деятельность, в общей численности научных работников данной организации, необходимо предусмотреть изменения в действующем законодательстве, устраняющие для научных работников и преподавателей высшей школы искусственные ограничения, позволяющие им получать по второму месту работы только полставки и лишающие их права на получение по этому месту работы различных стимулирующих надбавок и премий. Эти ограничения делают для многих ученых высшего класса такое совмещение просто невыгодным. Единственным критерием при совмещении научно-исследовательской деятельности в любой организации с преподавательской работой может служить успешность и той, и другой.

5. Применение в качестве показателя эффективности научной организации удельного веса научных работников в возрасте до 39 лет представляется нецелесообразным. Введение этого критерия толкает руководителей научных организаций на искусственное «омоложение» их состава за счет массового увольнения ученых старшего возраста.

Такая мера, во-первых, не гарантирует повышения эффективности и качества российской науки, а, во-вторых, противоречит нормам законодательства, запрещающего любую дискриминацию по возрасту (а также полу, национальной принадлежности и т.д.).

Мировой опыт показывает, что «положительная дискриминация» по любому (например, гендерному или расовому) принципу никогда еще не приводила к повышению уровня соответствующей сферы деятельности. В то же время отрицательные последствия «положительной дискриминации» общеизвестны.

Гораздо более объективным и направленным на действительное повышение роли молодых ученых в отечественной науке был бы такой показатель эффективности, как доля среди молодых научных работников ученых, чьи научные показатели (хотя бы индекс Хирша) превышают средние для данного учреждения или для данной отрасли науки. Неплохим показателем может быть также доля молодых научных работников, имеющих ученую степень доктора или кандидата наук.

Для стимулирования карьерного роста молодых ученых и в то же время для максимального использования опыта, знаний и таланта ученых, достигших пожилого возраста и являющихся пока что основным интеллектуальным достоянием России, необходимо разработать и ввести в действие законодательные нормы, позволяющие каждому достигшему преклонного возраста, но сохраняющему научную активность научному работнику или преподавателю высшей школы перейти на должность научного консультанта (в ВУЗах – профессора-консультанта). Такой переход в рамках действующего штатного расписания позволил бы молодым ученым быстрее продвигаться по служебной лестнице, а старшему поколению продолжать приносить пользу науке.

Среди людей, активно занимающихся научной и другой творческой деятельностью известны многочисленные примеры не только физического, но и интеллектуального долголетия. Это одна из характерных особенностей науки как сферы деятельности, где особенно важен «эффект накопления» (аккумуляции знаний). Содействие сохранению творческого долголетия – одна из важнейших составляющих умножения «человеческого» капитала страны.

6. Предусмотренный «дорожной картой» перевод научных сотрудников на «эффективный контракт» способен привести к достижению эффекта, противоположного целям «дорожной карты».

Во-первых, отсутствие стабильности (при зарплате, заведомо уступающей даже после всех повышений доходам в частных фирмах и в бизнесе) может способствовать оттоку талантливой молодежи из академической науки и высшей школы.

На Западе именно возможность получения постоянных позиций позволяет привлечь в университеты и научные центры перспективных исследователей, которые в частных фирмах получают, как правило, гораздо более высокое вознаграждение.

Во-вторых, «эффективный контракт» неизбежно должен включать лишь формальные, в основном количественные показатели эффективности работы научного сотрудника и в силу этого может стимулировать не столько реальные творческие успехи, сколько получение этих показателей любой ценой.

7. Для достижения поставленных в «дорожной карте» задач целесообразно предусмотреть включение в сметы научных организаций организационных взносов на публикации в международных журналах и на участие в международных конференциях. Это позволит активизировать публикационную активность российских научных работников (особенно молодых).

8. Целесообразно также разработать для научных организаций порядок согласования всех вопросов сохранения государственной тайны на стадии утверждения темы исследования. Это позволит научным работникам сосредоточиться на решении творческих задач, а компетентным структурным подразделениям и должностным лицам заранее решать те вопросы, которые составляют их функции.

Научный совет Санкт-Петербургского союза ученых призывает ФАНО России вернуться к разработке «дорожной карты» и критериев эффективности научных организаций, расширив конструктивное сотрудничество с научным сообществом. Все общественные объединения ученых и отраслевые научные общества мы призываем к активному участию в таком сотрудничестве.

Принято 25.07.2014

Скачать документ

Источник: сайт Санкт-Петербургского союза ученых
30 июля 2014 г.

Исходя из того, насколько успешно подведомственное ФАНО учреждение выполняет утвержденный план мероприятий по повышению эффективности, будет определяться объем дополнительных бюджетных ассигнований на повышение оплаты труда. При анализе отчетов будут, в частности, учитываться взятые учреждением обязательства по достижению рекомендованных значений целевых показателей (индикаторов).

Как отметил заместитель начальника Управления методологии, программ и проектов ФАНО Михаил Дьяченко, “агентство осуществляет финансовое обеспечение расходов подведомственных учреждений, связанных с достижением целей плана мероприятий по повышению эффективности, поквартально путем предоставления субсидии на финансовое обеспечение выполнения государственного задания. При отсутствии положительной динамики достижения целевых показателей (индикаторов) деятельности федеральных государственных учреждений предоставление субсидии на повышение оплаты труда приостанавливается”.

Финансирование с учетом достигнутых учреждениями значений целевых показателей (индикаторов) повышения эффективности деятельности начнет осуществляться с III квартала.

По материалам пресс-службы ФАНО.

Источник: Поиск, № 29-30(2014), 25.07.2014

Для подписания отправьте свою подпись (ФИО (полностью), степень (при наличии), должность и вуз (полностью)) на е-мейл гл. редактора сайта «Университетская солидарность» -morozov.socialist.memo@gmail.com (Константину Николаевичу Морозову) или разместите свою подпись ( и то, что Вы хотите сказать поданному поводу) под письмом в комментариях на сайте Полит.ру (http://polit.ru/article/2014/06/26/education) или на сайте «Университетская солидарность» (предварительно зарегистрировавшись — http://unisolidarity.ru/?p=2441), откуда Ваша подпись потом будет перенесена в общий список».

Президенту РФ В.В. Путину

Председателю Правительства РФ Д.А. Медведеву

Заместителю председателя Правительства РФ О.Ю.Голодец

Мы, подписавшие это обращение, в очередной раз обращаем ваше внимание, что заявленные в официальных документах цели развития российского высшего профессионального образования и конкретные политические меры Правительства, Минобрнауки, как и действия руководства значительной части вузов находятся в вопиющем противоречии между собой.

Нам говорят об улучшении качества образования, о повышении конкурентоспособности российской высшей школы, обеспечении результативности и эффективности системы, об укреплении связей высшего профессионального образования с наукой и практикой, наконец, об увеличении оплаты труда преподавателей.

На деле мы видим и чувствуем на собственной шкуре совсем другое. Высшую школу ориентируют на рейтингобесие, когда вместо реального повышения качества образования пытаются имитировать формальные показатели, подчас не слишком честными средствами (вроде привлечения иностранных специалистов исключительно ради их высоких показателей цитируемости и индексов Хирша).

Стремятся удовлетворить требования «Дорожной карты» по количеству студентов, приходящихся на одного преподавателя, переводя часть преподавателей на ухудшенные условия труда. Этот прием используется и для повышения формальных показателей размеров оплаты штатных преподавателей. Показатель фальсифицируется так же тем, что в нем не учитывается увеличение объема нагрузки, то есть в реальности происходит снижение оплаты на единицу трудозатрат.

Фиктивными являются показатели «среднего» (арифметического) размера оплаты труда, так как при их расчете учитываются все виды выплат, в том числе связанных с внутренним совместительством, грантами, которые вообще не зависят от вуза, запредельно высокие выплаты руководящему персоналу вузов.

Массовые сокращения преподавателей и сокращение бюджетных мест в вузах оправдывают снижением численности потенциальных студентов из-за «демографической ямы», не учитывая альтернативных возможностей сохранения кадрового потенциала вузов.

Оценка эффективности вузов по плохо проработанной системе критериев, во многих случаях зависящих к тому же не от образовательных учреждений, а от руководящих ими органов, грозит снижением доступности высшего профессионального образования, прежде всего в провинции, лишением регионов локальных культурных центров.

Произвольные слияния вузов сопровождаются не сокращением управленческого аппарата (он во многих случаях возрастает), а опять же увольнениями преподавателей. Нестабильность существования преподавателей растет из-за перспектив перехода на так называемый «эффективный контракт» с недостаточно обоснованными показателями, с тенденцией сокращать сроки действия трудовых договоров. Это грозит подрывом у преподавателей стимулов к творческому продуктивному труду, приводит к внедрению в нашу среду психологии «поденщиков». Дальнейшее развитие антисолидарных подходов к формированию зарплаты преподавателей, заложенных постановлением 2008 года об «отраслевых системах оплаты труда», разрушает морально-психологический климат в коллективах, что так же негативно сказывается на качестве образования.

В целом мы видим, что предпринимаемые Правительством Российской Федерации и Минобрнауки России меры ведут не к выходу из глубокого кризиса, в котором пребывает российское высшее профессиональное образование, а к его усугублению и грозят просто распадом системы, потерей страной значительной части своего интеллектуального потенциала, сокращением возможностей для социальной мобильности.

У вас есть шанс доказать, что провозглашаемые вами цели – это не пустые обещания, данные из популистских соображений.

Доказать преподавателям вузов и обществу в целом, что вы и в самом деле озабочены будущим страны.

Мы считаем, что для спасения высшего образования необходимо ВЫПОЛНЕНИЕ СЛЕДУЮЩИХ ТРЕБОВАНИЙ:

Начать широкую общественную дискуссию о целях, задачах и путях реформирования образования и науки, сшироким привлечениям независимых экспертов, преподавателей, ученых и общественности. Итогом этой дискуссии должна стать существенная корректировка основополагающих нормативных правовых актов в этой сфере;

Немедленно отменить уничтожающую образование и науку «Дорожную карту» — план мероприятий «Изменения в отраслях социальной сферы, направленные на повышение эффективности образования и науки», утвержденный Распоряжением Правительством РФ от 30 апреля 2014 г. № 722-р; Отменить Постановление Правительства РФ от 5 августа2008 г. № 583 «О введении новых систем оплаты труда работников федеральных бюджетных учреждений и федеральных государственных органов», которое создало серьезные диспропорции в оплате труда работников образования, породило откровенную социальную несправедливость и создало неограниченные возможности для всевластия и произвола вузовской бюрократии;

Отказаться от практики назначения ректоров «сверху» как процедуры, разрушающей принципы университетской автономии и академической свободы. Расширять институты академического самоуправления, а не свертывать их;

Запретить практику сокрытия размеров и источников формирования доходов научных и образовательных организаций от трудового коллектива, которая создает возможности для произвольного и бесконтрольного расходования средств руководством в ущерб работникам;

Отказаться от порочной и незаконной практики объявления зарплат в вузах «коммерческой тайной»; создать прозрачную и справедливую систему начисления заработной платы (а также всех иных доходов), не допускающей превышения совокупного дохода ректора (и любого другого вузовского начальника) более, чем в три раза от среднего уровня оплаты профессорско-преподавательского состава вуза;

Перейти при оценке роста уровня оплаты труда вузовских преподавателей от среднего арифметического к медианному размеру оплаты труда как более объективно показывающему реальное положение дел; Не откладывать существенное повышение зарплат до 2018 г., учитывать не только «валовый» объем зарплаты, но и ее соотношение с реальным объемом нагрузки;

Не повышать объем учебной, особенно аудиторной нагрузки, а напротив, сократить ее, установив предельный размер нормальной учебной нагрузки в треть годового фонда рабочего времени – 520 часов при предельном объеме аудиторной («горловой») нагрузки в 180 часов. Создать реальные условия для занятия преподавателей научной деятельностью и особенно методической деятельностью, без которой не могут быть реализованы образовательные стандарты;

Пересмотреть с учетом открытого и широкого общественного обсуждения методику оценки эффективности вузов, дифференцировав ее по типам вузов и четко разделив показатели, зависящие от самих вузов и от деятельности вышестоящих государственных органов; выработать четкий алгоритм действий в отношении вузов, признанных неэффективными, отдавая приоритет их оздоровлению, а не ликвидации.

Практиковать слияние вузов лишь после серьезной и открытой оценки его необходимости и проработки процедур слияния, чтобы оно не наносило ущерб сложившимся коллективам;

Отказаться от планов и практики массового сокращения преподавателей и перевода их на худшие условия занятости; запретить заключение гражданско-правовых договоров с преподавателями иначе, как на подготовку новых курсов и учебно-методических комплексов. Перейти к практике заключения по итогам открытого конкурса бессрочных трудовых договоров с преподавателями;Обеспечить защиту трудовых прав компетентных и честных преподавателей, которые испытывают притеснения со стороны администрации вузов; решительно пресекать незаконные преследования и увольнения преподавателей по мотивам, не связанным с выполнением ими трудовых обязанностей (общественная, в том числе профсоюзная, деятельность, высказывание идеологических позиций, сексуальная ориентация и гендерная самоидентификация и т.п.);

Мы требуем отставки Д.Ливанова, который еще в ноябре 2012г. продемонстрировал циничное отношение к большинству российских преподавателей, назвав их «преподавателями невысокого качества» и после этого продолжавшего демонстрировать свои невысокие человеческие и деловые качества, а также свою вопиющую некомпетентность. Мы считаем, что на его место должен быть назначен человек, предлагающий программу реформирования образования в интересах обучающихся, преподавателей, широких слоев общества, а не бюрократии и крупного капитала. Его назначение должно стать результатом широкого общественного обсуждения предлагаемой программы.

*******************************************************

Аншаков Олег Михайлович, профессор кафедры математики, логики и интеллектуальных систем в гуманитарной сфере РГГУ, член профсоюза Университетская солидарность ;

Бабичева Елена Леонидовна, к.ф.н., доц. ПГУ;

Базанов Михаил Александрович, преподаватель Челябинского базового медицинского колледжа;

Барбенко Ярослав Александрович, канд. ист. наук., доцент Дальневосточного федерального университета;

Бахтин Виктор Викторович, к.и.н., доцент ВГАУ;

Белобрыкина Ольга Альфонсасовна, канд. психол. наук, доцент НГПУ;

Беспалов Сергей Валериевич, к.и.н., доц. РАНХиГС;

Булдаков Владимир Прохорович, д.и.н., г.н.с. ИРИ РАН;

Волков Николай Сергеевич, Московский государственный университет, член Центрального Совета профсоюза «Университетская солидарность»;

Волокитина Надежда Александровна, к. культурологии, доцент Сыктывкарского государственного университета;

Галкина Елена Сергеевна, доктор исторических наук, профессор МПГУ, сопредседатель межвузовской организации профсоюза работников высшей школы «Университетская солидарность»;

Гонина Наталья Владимировна, доцент кафедры истории и политологии Красноярского государственного аграрного университета.

Дамье Вадим Валерьевич, д.и.н., ведущий научный сотрудник Института Всеобщей истории РАН, профессор Высшей школы экономики;

Донских Олег Альбертович, д.филос.н., проф., зав. кафедрой философии НГУЭУ (Новосибирского государственного университета экономики и управления);

Ерусалимский Константин Юрьевич, д-р ист. наук, проф. каф.истории и теории культуры РГГУ;

Замятина Ирина Викторовна, д.ф.н., доцент Пензенского государственного университета;

Звягина Анна Стефановна, доцент, к.п.н., ДВГГУ , г. Хабаровск;

Иванов Фёдор Николаевич, к.и.н., доцент Сыктывкарского государственного университета;

Каверина Екатерина Николаевна, кандидат биологических наук, преподаватель;

Каневский Игорь Маркович, к.х.н,, доцент ЯГТУ;

Корниенко Светлана Юрьевна, к.ф.н., доцент Новосибирского государственного педагогического университета;

Котелевский Дмитрий Владимирович, доцент департамента философии Уральского Федерального Университета;

Красильников Сергей Александрович, доктор исторических наук, профессор Новосибирского государственного университета;

КрокинскаяОльга Константиновна, д.с.н., проф. Российский государственный педагогический университет им. А.И.Герцена

Кудюкин Павел Михайлович, доцент ВШЭ, сопредседатель профсоюза работников высшей школы «Университетская солидарность» ;

Кузнецов Валерий Александрович, доцент Самарского государственного технического университета;

Кузнецова Наталья Владимировна, преподаватель ДВГГУ;

Курляндский Игорь Александрович ,к.и.н, с.н.с. Института российской истории РАН;

Лобанов Михаил Сергеевич, к.ф.-м. н., доцент МГУ, председатель профкома профсоюза «Университетская солидарность» в МГУ, сопредседатель профсоюза работников высшей школы «Университетская солидарность;

Лордкипанидзе Марина Георгиевна, к.э.н., доцент;

Лукоянов Игорь Владимирович, дин, внс Санкт-Петербургского института истории РАН;

Морозов Константин Николаевич, д.и.н., профессор кафедры гуманитарных дисциплин ИОН РАНХиГС, учредитель и член Совета «Вольного исторического общества», сопредседатель профсоюза работников высшей школы «Университетская солидарность» и гл. редактор сайта профсоюза-http://unisolidarity.ru;

Николаев Владимир Геннадьевич, к.с.н., доцент кафедры общей социологии НИУ ВШЭ;

Николаи Федор Владимирович, к.и.н., доцент Нижегородского государственного педагогического университета;

Неретин Юрий Александрович, д. ф.-м.н, проф., мехмат МГУ;

Обуховский Валерий Владимирович, д.ф.-м.н., профессор Воронежского госуниверситета;

Пацаева Светлана Викторовна, к.ф.-м. н., старший преподаватель физического факультета МГУ имени М.В.Ломоносова;

Подосокорский Николай Николаевич, кандидат филологических наук, историк, литературовед;

Росляков Александр Борисович, к.с.н., доцент кафедры теории и истории социологии РГГУ;

Рублев Дмитрий Иванович, к.и.н., доцент РГАУ-МСХА имени К.А.Тимирязева;

Солодников Владимир Владимирович, д.с.н., проф., социологический факультет РГГУ;

Соколов Никита Павлович, к.и.н, шеф-редактор журнала «Отечественные записки»; учредитель и председатель Совета «Вольного исторического общества»;

Семенова Татьяна Алексеевна, кфмн, доцент Национального исследовательского ядерного университета МИФИ;

Сурмава Александр Владимирович, доцент Академии Социального Управления, сопредседатель межвузовской организации профсоюза работников высшей школы «Университетская солидарность»;

Тернопол Татьяна Вячеславовна, кандидат культурологии, ст. преподаватель ЯГПУ им. К.Д. Ушинского;

Тиллес Ванда Феликсовна, к.т.н., доцент, Югорский государственный университет;

Трынов Дмитрий Валерьевич, ст. преподаватель УрФУ, председатель первичной организации профкома «Университетская солидарность» в УрФУ, сопредседатель профсоюза «Университетская солидарность» ;

Фомин Анатолий Аркадьевич, кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка и общего языкознания Уральского федерального университета;

Федчук Дмитрий Аркадьевич, канд. филос. наук, доцент, СПбГЭУ;

Фридман Владимир Семёнович, к.б.н, снс биофака МГУ;

Черняго Любовь Сергеевна, к.г.н., доцент, член профсоюзного комитета межвузовской организации профсоюза работников высшей школы «Университетская солидарности»;

Шахматова Елена Васильевна, доцент Государственного университета управления, председатель профкома профсоюза «Уиверситетская солидарность в ГУУ;

Шиян Анна Александровна, к.ф.н., доцент УНЦ феноменологической философии философского факультета РГГУ;

Эрлих Сергей Ефроимович, к.и.н., издательство «Нестор-История»

Источник: Полит.ру
26 июня 2014, 19:56

Какой станет Российская академия наук к 2018 году? Отдел науки «Газеты.Ru» вместе с чиновниками и учеными изучил опубликованную на днях «дорожную карту», в которой содержится ответ на этот вопрос.

В июне на сайте ФАНО была опубликована «дорожная карта» под названием «Изменения в социальной сфере, направленные на повышение эффективности образования и науки в учреждениях, подведомственных ФАНО России». Документ был разработан по поручению правительства от 30 апреля 2014 года.

Он является основополагающим для будущих и, в какой-то мере, уже проходящих реформ в сфере науки. Можно даже сказать, что суть начавшейся почти год назад реформы РАН заключается во многом в этом документе.

Отдел науки «Газеты.Ru» изучил «дорожную карту» и приложения к ней. Наибольший интерес вызывает раздел, в котором сформулированы критерии оценки эффективной работы научного учреждения. Один из таких критериев — «удельный вес средств <…> полученных из внебюджетных источников». Кроме того, для учреждения становится важным «удельный вес научных работников в возрасте до 39 лет» и «доля научных работников, осуществляющих преподавательскую деятельность». Также сохраняется и учет публикаторской активности работников в изданиях, индексируемых в базах Web of Science (WoS) и Scopus.

«Требование к сотрудникам научных учреждений, формально занятым своей основной работой все восемь часов в день, еще и заниматься преподавательской деятельностью представляется вообще незаконным, — заявил «Газете.Ru» заместитель главы профсоюза РАН Вячеслав Вдовин. — Научным учреждениям дают деньги на научную деятельность. Ну а реально число базовых кафедр и преподающих ученых велико и зависит как от личных пристрастий ученого, так и… географии. Ни в Архызе, ни в Баренцбурге, откуда я только что приехал, вузов ближе 50 км нет, а дистанционные методы работы преподавателей пока не узаконены».

Из вышеприведенных пунктов наиболее острым выглядит пункт о доле молодежи.

С одной стороны, стремление омолодить научные учреждения понятно: сейчас средний возраст ученых велик, большие проблемы в среднем возрасте (40–50 лет), так как в начале 1990-х годов многие исследователи не пошли работать в академические учреждения из-за низких зарплат и потери престижа у профессии ученого.

Однако в 2000-е и начале 2010-х годов ситуация поменялась. В академии начали открываться ставки для молодых сотрудников, кроме того, были воссозданы Советы молодых ученых (СМУ) на уровне РАН и на уровне отдельных институтов.

Согласно «дорожной карте», число молодых сотрудников должно вырасти с 32,98% в 2013 году до 41,5% в 2018 году. Но главным ограничением для институтов по-прежнему остается количество ставок и невысокая зарплата научных сотрудников: кандидат наук с доплатой за степень зарабатывает на этой позиции около 18 тыс. руб. в месяц.

В ФАНО по просьбе «Газеты.Ru» назвали следующие методы, которыми может осуществляться увеличение числа молодых специалистов.

Это повышение оплаты труда научных сотрудников, обеспечение социальных гарантий, расширение взаимодействия учреждений науки и образования (открытие «базовых» кафедр, поощрение занятий педагогической деятельностью, открытие аспирантуры и т.д.), обучение и поддержка молодых ученых за счет грантов, конкурсов.

Из «дорожной карты», однако, не следует, что с омоложением академии будет и увеличено число рабочих мест: среднесписочная численность научных сотрудников останется, согласно документу, неизменной до 2018 года — 52 983. Получается, что речь идет, по сути, о запланированном замещении сотрудников более старшего возраста более молодыми.

Не исключено, что это может стать причиной трудовых конфликтов — ведь руководители, чтобы удовлетворять критериям, должны будут в такой ситуации увольнять кого-то из «неэффективных» сотрудников.

Еще осенью 2013 года, в дни жарких дискуссий о будущем академии, некоторые представители научных учреждений моделировали аудит сотрудников с тем, чтобы уволить неэффективных работников, а эффективным поднять зарплату. Так, об этом проекте рассказывал глава Совета по науке, академик РАН Алексей Хохлов. Следствием подобного аудита могли стать сокращения, а именно массовых сокращений больше всего боялись сотрудники академических институтов в конце 2013 года. «Я ожидал, что нам прямым текстом напишут, сколько людей надо будет уволить», — рассказывал «Газете.Ru» один из работников института, входящего в систему Академии наук.

Впрочем, представители профсоюза работников Академии наук по-прежнему ожидают кадровых изменений: глава организации Виктор Калинушкин заявил накануне в Уфе, где проходит выездное заседание президиума Центрального совета профсоюза работников, что объединение выступает против сокращений, а именно их он видит единственно возможным способом поднять зарплату ученым.

Возможно, одним из ресурсов для достижения нужного процента молодых сотрудников станет сокращение числа административного и вспомогательного персонала в научных институтах с 51,7 до 40% к 2018 году. Эта мера четко прописана в «дорожной карте», и она также вызывает вопросы, так как многие институты и так жалуются на нехватку технических специалистов. «В 90-е годы, чтобы сохранить научных сотрудников, увольняли секретарей и других технических работников, их было около трети от списочного состава, а сейчас их практически нет, и множество технической работы выполняют молодые ученые», — описывает ситуацию администратор одного из академических институтов. «Никто не задумывается о том, что в разных науках этот процент разный, и успешные институты типа Специальной астрофизической обсерватории (САО РАН) или Института ядерной физики Сибирского отделения РАН (ИЯФ СО РАН) имеют подавляющее большинство как раз ненаучных кадров, которые и обеспечивают успешную работу на мировом уровне сложнейших инструментов и создание новых установок», — заметил Вячеслав Вдовин.

Среди «ожидаемых результатов» присутствует такой пункт, как доведение средней зарплаты научных сотрудников к 2018 году до 200% от средней в регионе.

Такая норма уже вызывала дискуссии. Так, Вячеслав Вдовин на встрече с руководством Министерства образования и науки (МОН) в октябре 2013 года уже высказывался об этой инициативе. Тогда он приводил в пример опять-таки астрономическую обсерваторию: «Например, сотрудники САО РАН, которые живут в Карачаево-Черкесии, где одни чабаны, которые берут все натурой, этот показатель уже превзошли».

Теперь же Вдовин прогнозирует, что директора институтов, дабы выполнить требование о средней зарплате, пойдут на сокращения: «При неизменном числителе (сумма имеющихся средств) нужное частное можно получить, только уменьшая делитель (число душ)». По его словам, именно о таких сокращениях предупредил на заседании президиума РАН 17 июня президент Академии наук Владимир Фортов.

Кроме того, показатель средней зарплаты не всегда дает значение оплаты труда рядовых научных сотрудников — в российских вузах, например, этот показатель является высоким за счет немаленьких зарплат сотрудников ректората. Впрочем, в ФАНО уверяют, что достигать этих показателей будут не за счет роста окладов руководителей.

«Предельную долю оплаты труда работников административно-управленческого персонала в фонде оплаты труда учреждений рекомендовано определить на уровне не более 40%», — сообщил «Газете.Ru» Михаил Дьяченко, заместитель начальника управления методологии, программ и проектов ФАНО.

В документе еще раз подчеркивается, что основным способом оценки эффективности ученых будет публикационная активность. К 2018 году планируется довести с 255 570 до 263 230 статей общее число научных публикаций в отечественных и зарубежных рецензируемых журналах и увеличить число публикаций в индексируемых WoS журналах с 36,36 до 41,79 на 100 исследователей.

По мнению ученых, с которыми беседовали корреспонденты «Газеты.Ru», необходимость публиковаться может привести к ухудшению среднего качества статей, так как, грубо говоря, специалисту легче потратить время на восемь средних статей, чем на одну качественную. В научной публицистике этот подход получил название salami slicing, что буквально означает «нарезание колбасы кусками». Смысл понятия заключается в том, что ученый, вынужденный много публиковаться, разбивает любой исследовательский сюжет на минимально возможные части и затем публикует их, повышая количественные показатели.

Кроме того, такой учет размывает эффективность одного конкретного ученого (так как его показатели должны будут делиться на 100 человек) и никак не отражает разницу между естественными и гуманитарными науками. В еще большей мере это касается разницы между теоретическими работами (где порой один автор) и сложными экспериментальными (где соавторов до сотни), в то время как гуманитарии редко пишут даже в двойном соавторстве.

Впрочем, в ФАНО «Газете.Ru» эти опасения развеяли. По словам Михаила Дьяченко, «показатели конкретных учреждений содержатся в планах повышения эффективности деятельности каждого федерального государственного бюджетного учреждения, подведомственного Федеральному агентству научных организаций». Иными словами, это означает, что специфика работы того или иного института будет учтена.

В настоящее время на имущественные и кадровые решения в отношении Российской академии наук действует годичный мораторий, подписанный президентом страны Владимиром Путиным. Срок моратория истекает в начале 2015 года.

Источник: Газета.ru

Источник: Газета.ru

Выполняем просьбу Алексея Николаевича и публикуем его новое письмо, распространенное в Сети координации институтов.

Уважаемые коллеги!

В течение этой недели в сотнях институтов Академии сотрудники ломали себе голову, как ответить на вопросы по оценке эффективности научных организаций, составленные для нас сотрудниками Экспертно-аналитического управления ФАНО (руководитель Елена Ивановна Аксенова, данные о ней и ее работах см. на http://sarmedinfo.ru/list/16378). Ровно в это же время мы должны были ознакомиться, дополнить и представить в ФАНО новые Уставы институтов, кардинально меняющие нашу жизнь.

Эти базовые документы, составляющие основу нашей будущей жизни, нам пришлось делать в условиях крайней спешки. Документы по оценке эффективности поступили, к примеру, в математические институты 16 апреля, срок ответа в письме ФАНО определен до 25 апреля (заметим, что документ подписан 10 апреля!). И если работа над уставом была для нас не новой, то продумывание ответов на поставленные вопросы по оценке нашей деятельности — это задача более сложная и требующая взвешенного и длительного обсуждения.

После отсылки наших предложений 25 апреля, нам предлагается собраться 22 мая на общественное обсуждение проекта оценки эффективности деятельности научных организаций в ФАНО. Представьте себе, что на этом «обсуждении» будет присутствовать примерно около тысячи человек. Ясно, что такое собрание вряд ли будет особенно эффективным.

После 25 апреля ФАНО будет иметь груду сырого, не слишком продуманного материала, где мнения сотен институтов никак не согласованы и зачастую противоречат друг другу. Трудно представить как сотрудники ФАНО смогут «свести» эти мнения в единую систему, которая могла бы нас удовлетворить.

Представляется, что в этой ситуации необходимо предпринять некоторые действия. Мои предложения:

1. Институты отправляют письмо руководителю ФАНО с указанием на следующие обстоятельства, связанные с подготовкой этих данных:

а) сильный временной прессинг, что не могло не отразиться на качестве работы,

б) подготовленный документ ФАНО использует материалы, подготовленные Минобрнауки и которые не согласованы с требованием постановления Правительства РФ от 1 ноября 2013 г. N 979. В нем говорится, что материалы, подготовляемые Минобрнауки должны, помимо прочего «учитывать показатели результативности деятельности научных организаций экономически развитых стран, осуществляющих сходные типы исследований». Минобрнауки, неоднократно заявлявшее об отсталости нашей наука по сравнения с западной, сознательно или по неведению грубо игнорирует в своей деятельности международный опыт организации и оценки научный деятельности именно экономически развитых стран.

В связи с этим просьба к М. М. Котюкову: материалы, посланные в ФАНО до 25 апреля, не считать окончательным выражением позиций институтов по вопросам оценки и институты производят их дальнейшие уточнение и доработку. Насколько мне известно, некоторые институты уже послали такие письма.

2. В нашей дальнейшей работе по подготовке принципов оценки институтов учитывать опыт Великобритании (http://www.ref.ac.uk). Вот его особенности, особенно впечатляющие на фоне МОНовских таблиц:

1) Оценка научной деятельности основана прежде всего на научной экспертизе, проводимой профессионалами в соответствующих областях науки.

2) Предметом оценки научных групп служат их публикации за определенный срок (в данном случае 5 лет), выбранные в ограниченном количестве (в данном случае 4 публикации) из всех публикаций группы. Общее количество публикаций НЕ играет никакой роли.

3) Формальные численные показатели допускаются к рассмотрению в качестве дополнительного средства лишь для части наук (физика, химия, биология и ряд других) и не допускаются для остальных (математика, инженерные и гуманитарные науки). Их ОТСУТСТВИЕ не может служить основанием для негативных выводов.

4) Использование импакт-фактора журнала, в котором опубликована работа, не разрешается ни для каких наук. Это положение было введено в правила оценки после многочисленных дискуссий в научном сообществе в результате постановления Комитета по науке Палаты общин Британского парламента.

Я не предлагаю буквальное копирование этой системы, но это очень продуманная и взвешенная система, которая создана людьми, заботящимися о развитии науки в своей стране и готовившими и тестировавшими ее в течение нескольких лет, а не восьми дней.

3. Действия ДО 22 мая. Не дожидаясь, пока начальство создаст нам правила нашей жизни, по которым нас будут исчислять, реорганизовывать и сокращать, начать определять САМИМ эти правила. Это прежде всего относится к референтным группам.

Создание референтных групп требует особой осторожности в силу последующего их использования для разделения институтов на три категории (см. постановление Правительства РФ N 979 и заявление ОМН РАН по этому вопросу). В имеющейся ситуации мы вряд ли сможем добиться отказа от такого разделения институтов. Дело в том, что их создание предусмотрено постановлением Правительства РФ N 979 и ФАНО будет настаивать на следовании этому постановлению. С другой стороны, приказ МОН (тем более проект) менее значим в бюрократической иерархии и следовательно доступен для критики.

Я предлагаю институтам САМИМ начать работу над созданием СВОИХ референтных групп и прикидывать как может происходить в них оценка и к каким последствиям она может привести в данной референтной группе. В каждой такой группе подбор показателей для сравнения должен быть СВОЙ.

Приведу возможные примеры условий для институтов, которые можно использовать в качестве исходных, но необязательно окончательных, для создания референтных групп:

• Теоретические/ прикладные
• Относящиеся (преимущественно) к одной области/ мульти-дисциплинарные
• Большие по численности/ небольшие
• С большим бюджетом/ с небольшим
• Зарабатывающие деньги/ не занимающиеся этим

Сюда можно добавить и другие, но хорошо бы иметь несколько базовых, пригодных для всей науки в целом, которые будет отстаивать все научное сообщество. Это не исключает специальных условий для дальнейшего деления групп в разных областях науки.

Общий принцип: в одну референтную группу не должны входить институты различающиеся хотя бы по одному из членов этих оппозиций.

Замечание: ясно, что эти свойства институтов достаточно размыты и их использование должно основываться на здравом смысле.

Некоторые группы однородных институтов довольно легко просматриваются. Некоторые, очень мультидисциплинарные, не имеют сравнимых аналогов и трудно представить их в какой-то референтной группе более 1 института именно в силу их уникальности? Это отдельная непростая проблема, которую надо обсуждать.

Майские праздники не должны быть помехой этой работе. Если нас волнует наша судьба, то чем-то надо и пожертвовать. Это дополнительный тест на нашу готовность бороться по-настоящему.

У нас есть время это сделать. По имеющемуся плану Правительства РФ эта работа должна быть завершена к 1 июля.

Приложения:

• постановление Правительства РФ N 979
• заявление ОМН РАН о 25 %
• обзор британской системы REF: общая схема, выдержки из нормативных документов.

А. Н. Паршин

зав. отделом алгебры и теории чисел Математического института им. В. А. Стеклова РАН

Обращаем внимание также на следующий материал по этой теме: заявление Комиссии общественного контроля в сфере науки в связи с принятием Постановления Правительства РФ № 979 от 1 ноября 2013 г. — редакция saveras.

Поводом для данной заметки стала небольшая, практически незаметная новость об ограничении доступа к Open Source и онлайн-образованию для стран, находящихся с США в «натянутых» отношениях.

Нижепредставленная информация сама по себе далеко не нова (дата выхода статьи — 2008 год), но, на наш взгляд, именно сейчас настал хороший момент для того, чтобы еще раз обратить внимание на эту проблему.

Для анализа мы выбрали из РИНЦ 100 самых цитируемых российских журналов за 2012 год и проверили, какими издательствами выпускаются данные журналы. Оказалось, что 42 журнала из сотни принадлежат издательству «Академический научно-издательский, производственно-полиграфический и книгораспространительский центр Российской академии наук Издательство «Наука».

Обычному человеку это название ничего плохого не скажет, даже наоборот, но лишь до тех пор, пока он не наберет в поиске заветное словосочетание: «Pleiades Publishing». Оказывается, учредителем издательства с таким научно-патриотическим названием является американская компания Pleiades Publishing, Inc.

Поэтому на вопросы «Почему отечественная наука так плохо представлена за рубежом?» и «Почему результаты научной деятельности отечественных ученых так сложно оценить?» ответить можно просто — «42».

Обсудить целесообразность подобной организации выпуска научной периодики в России с точки зрения национальной безопасности, равно как и целесообразность ориентирования на западные индексы цитирования Web of Science и Scopus для оценки качества российской науки, мы предлагаем читателям в комментариях.

По нашему мнению, для изменения сложившейся ситуации необходимо как минимум вернуть издательство «Наука» в национальное поле, а как максимум — изменить всю систему публикации российской научной периодики, основывая её на концепциях открытой науки и открытого доступа, которые развивают у себя все цивилизованные страны.

UPD: Информация по долям: 49% — КОМП «ПЛЕАДЕС ПАБЛИШИНГ, ИНК.», 40.76% — «Академиздатцентр „Наука“ РАН», 10.24% — РАН

Источник: блог компании КиберЛенинка на сайте Habrahabr.ru
31 марта в 14:42

В марте известному петербургскому ученому, математику Людвигу Фаддееву исполнилось 80 лет. Через неделю после юбилея на общем собрании Российской академии наук ему вручили высшую награду академии – Большую золотую медаль имени Ломоносова, присуждаемую ежегодно одному российскому и одному иностранному ученому за выдающиеся достижения. Награда присуждена Фаддееву за открытия в сфере квантовой теории поля, на которой сегодня базируется физика элементарных частиц.

Окончив физический факультет ЛГУ в 1956 году, через три года Людвиг Фаддеев защитил кандидатскую диссертацию, а еще через четыре, защитив работу по исследованиям в области квантовой теории рассеяния, получил ученую степень доктора наук. Уже в 42 года он стал академиком – одним из самых молодых в истории. За свою карьеру он написал более 200 научных работ, став одним из основателей современной математической физики, стал почетным членом академий наук десяти стран и получил бесчисленное количество престижных международных премий в области точных наук. С учетом всего, что он сделал для страны и науки, Фаддеев давно со спокойным сердцем мог бы сосредоточиться на исследованиях и преподавании. Но, не оставляя основного труда в Институте им. Стеклова, он развивает в Петербурге Международный математический центр, чтобы привлечь к работе в Северной столице когда-то уехавших за рубеж учеников, ставших учеными мирового класса, и возродить отечественную математическую школу. Казалось бы, такие масштабные задачи должно решать государство, но Людвига Дмитриевича последние реформы Минобрнауки не радуют. А еще он чувствует ответственность за то, что останется после него.

- Людвиг Дмитриевич, расскажите, за что вы получили высшую награду РАН?

– В дипломе, выданном мне при вручении Золотой медали им. Ломоносова, сказано, что она присуждена мне «за выдающийся вклад в квантовую теорию поля и теорию элементарных частиц».

- А если объяснять человеку, не связанному с математической физикой?

– Квантовая теория поля – это наука о микроскопической структуре материи. Мы с вами и все окружающие нас предметы состоят из молекул, молекулы из атомов, атомы из электронов и ядер, ядра из протонов и нейтронов и, наконец, последние из кварков. Взаимодействие этих частиц обусловлено набором векторных полей, которым тоже соответствуют свои частицы. Вся эта картина входит в современную стандартную модель элементарных частиц.

Построение этой модели, основанной на квантовой теории поля, заняло более 50 лет и усилий целой армии физиков-экспериментаторов и теоретиков. Развитие квантовой теории поля полно драматических моментов, взлетов и кризисов. Мне удалось принять участие в ее возрождении после второго кризиса. В 1967 году я вместе с Виктором Поповым разработал корректные правила работы с так называемыми полями Янга Миллса, исходя из математических соображений, а через два года были найдены их неожиданные продолжения в реальных взаимодействиях. Это породило возврат интереса к квантовой теории поля и построению стандартной модели. Могу гордиться, что в тексте при присуждении мне немецкой премии имени Гумбольдта сказано, что по крайней мере три Нобелевских премии невообразимы без моего предвидения.

- Что нас ожидает дальше?

– Построение окончательной теории элементарных частиц далеко от завершения. Важнейшая задача это понимание удержания кварков, составных частей ядерных частиц, которые не появляются в свободном состоянии. Очень важно понять, как теория тяготения Эйнштейна входит в квантовую область. Так что задач для будущего достаточно. Очень приятно видеть, что интерес молодых студентов к нашей науке последнее время увеличивается.

- Как Вы оцениваете реформы, которые произошли в нашей системе образования?

– Думающие люди знают, что с системой образования у нас не всё в порядке. ЕГЭ в том виде, в котором он существует, плох, но приводить новые аргументы на этот счёт мне не хочется. Скажу одно: установка на то, что образование должно давать не знания, а навыки, очень вредна. Сегодня есть расхожее мнение, что современный человек должен уметь четыре вещи: доставать деньги из банкомата, водить машину, говорить по-английски и быть коммуникабельным в обществе. На мой взгляд, этого не достаточно, чтобы быть образованным человеком. Навыки человек получает на работе, в семье. Навыкам учит жизнь. И если школа сведется только к обучению подобным вещам, можно будет говорить о целенаправленном превращении молодых людей в «рабов системы». Школа должна давать широкие знания, которые не обязаны быть прикладными. Они должны давать возможность анализировать, оценивать явления и события, опираясь на объективные факты. Это даёт возможность человеку развиваться в самых разных направлениях и быть свободным от давления навязываемых догм.

- Что сегодня происходит с российской наукой?

– У меня есть много вопросов к реформе Академии наук. И самый главный касается не того, кому и как управлять собственностью РАН, а методов оценки работы учёных и, следовательно, оплаты труда.

- Из чего состоит оплата труда учёного? Что больше, зарплата или гранты?

– Проводимая Министерством образования политика заключается в том, что зарплата не должна быть высокой, а основным источником дохода учёного должен стать грант. В инструкции по грантам сказано, что в заявке надо указать полный перечень статей, которые будут опубликованы. То есть, чтобы получить грант, учёный обязан на несколько лет вперёд составить график своих научных открытий. Надо не только написать, сколько и каких статей будет опубликовано, но и в каких журналах, и с каким импакт-фактором по системе базы данных Web of Science (импакт-фактор – это численный показатель научной важности журнала, определяемый по его цитируемости. – Прим. ред.).

Ясно, что запланировать до, например, проведения научного эксперимента, каким будет его результат, невозможно. Нельзя предугадать, чем кончится исследование или как будет решена математическая задача. Если бы результат можно было заранее указать, то и задачу уже не надо было бы решать.
Фундаментальная наука потому и фундаментальная, что мы открываем что-то новое. То, чего никто не знает. Мы работаем, исходя из внутренней логики исследования, то есть, сначала мы проводим работу, потом, в зависимости от результатов, пишем статью, а потом выбираем подходящий по тематике журнал. А нас пытаются заставить делать всё наоборот, иначе не получишь грант. Я считаю, что гранты – это прекрасно, но для учёного зарплата должна оставаться основой.

- Как тогда определить качество работы учёного, кому платить высокую зарплату, а кому не платить?

– Ответом может быть только доверие научному сообществу. Об этом говорит история науки. Как думаете, как долго человечество пользуется электричеством?

- Думаю… Не более 200 лет.

– Сто пятьдесят, если точнее. Английский ученый Майкл Фарадей открыл электромагнитную индукцию. Максвелл написал уравнение, которое описывает это явление. Так появилось электричество, без которого сегодня мы жить не можем. Думаете, они запланировали это заранее? С перечнем статей и импакт-факторов? Два любознательных ученых придумали то, что является основой всего нашего производства. Они этим своим открытием уже оплатили фундаментальную науку на все времена. Государство, если оно просвещенное, понимает, что наука должна быть. А приложение… История показывает, что хорошая наука всегда имеет достойное приложение. Но что такое хорошая наука, может знать только профессиональный ученый, а счётные показатели и правила, разработанные чиновниками, не позволяют провести адекватную оценку. Например, по этим правилам на большой грант может претендовать только человек, у которого за последние пять лет есть минимум 20 работ. Но такие результаты почти всегда говорят о том, что он не сам писал, а подписывал работы своих учеников.

- То есть, это невозможно?

– Иногда возможно. В хороший период. Но создавать каждые пять лет по 20 хороших работ…

– При реформировании науки мы стараемся брать пример с западных стран, по крайней мере, так говорится. В Европе и Америке для оценки учёных используются цитируемость и импакт-фактор?

– Мы специально запросили 30 главных математических центров Европы и Америки, в частности, Институт Ньютона в Кембридже, Институт высших исследований в Принстоне, Институт высших научных исследований под Парижем, Боннский университет, – пользуются ли они этими библиометрическими данными для оценки работников или при приёме на работу новых специалистов. Все дали один и тот же ответ – никогда. Импакт-фактор никакого отношения к научной ценности не имеет. Это коммерческий индекс, которым издательства пользуются для продвижения своих журналов, не более того.

– То есть, этим индексами цитируемости никто в мире не пользуется?

– В области математики и теоретической физики почти никто не пользуется, за другие области знаний не скажу. Разве что китайские ученые пользуются, но уровень их работ пока совсем не такой, как у ведущих мировых ученых. К тому же, свой индекс цитируемости можно «накрутить» не очень честным путём. Чтобы увеличить количество публикаций, некоторые учёные создают «творческие группы» и в этих группах статьи пишут по очереди, а подписываются под каждой, например, вчетвером. Получается, каждый написал по одной статье, а зачислилось на его счёт 4. То же самое и с цитированием – коллективы авторов занимаются тем, что постоянно цитируют друг друга, накручивая свои индексы. «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку». Но научное сообщество достаточно умное, и я надеюсь, что мы найдем способ как-то изменить ситуацию.

– Вы говорите, что оплачивать работу учёных только из средств грантов неправильно, должна быть стабильная высокая зарплата. Но разве основу финансирования в перечисленных вами мировых математических центрах составляют не частные источники?

– В Институте Принстона, например, накоплен большой фонд, часть денег они получают от своих выпускников и сотрудников. Но основную часть вливаний все равно осуществляет государство. Так же и в европейских странах.

– Неужели государства выделяют средства, не спрашивая за результат?

– Именно поэтому на нас, ученых, лежит большая ответственность. Раз мы говорим, что в состоянии сами судить, хорошо мы работаем или нет, мы должны это делать предельно честно. И пресекать любые попытки схалтурить, не допускать несоответствия учёных их статусу.

– Что можно сделать, чтобы государство наконец повернулось лицом к науке?

– Мы можем только апеллировать к тому, что мы великая страна, потому должны иметь хорошую науку. Если хорошая наука не является признаком великой страны, что мы можем сделать?

– Может, дело в том, что мы уже не великая страна?

– Мы сильная держава. Наша наука вполне может быть на уровне и даже лучше науки в Германии, Англии и Франции. Лучшая наука в мире сейчас, разумеется, в США, потому что они могут предложить ученым условия, несравнимые с тем, что предлагают другие страны. Недавно вышла статья американских экономистов о 300 эмигрировавших из России в 90-е годы ученых, изменивших лицо американской математики. Вы не представляете, какие потери мы понесли за это время. Я был директором Института им. Стеклова с 1976 года, и каждый год брал на работу лучших выпускников Университета. К концу 80-х годов здесь собрался такой коллектив, которого, я думаю, нигде не было. На 110 сотрудников у нас было 70 докторов наук, большая часть которых – в возрасте 30-40 лет. В 90-е годы 40 из них уехали. Этот подарок мы сделали науке стран Запада. Сегодня 15 моих учеников – профессора лучших научных центров Европы и Америки.

– Сегодня отток не так велик?

– Отток меньше, потому что способных молодых людей у нас стало меньше. Интересно, что в этом году уже пять очень способных студентов обратились ко мне за научным руководством, чего не было последние 15 лет. Посмотрим, что будет дальше.

– Ваши ученики – они не сожалеют, что уехали когда-то?

– Большинство из них сегодня хотят усилить связи с Россией. Обсуждаются разные проекты, в том числе мегагранты, выделяемые на привлечение ведущих ученых мира для работы в России. Разумеется, никто из них не вернется обратно на постоянное место жительства, но работать здесь они готовы. И использовать этот потенциал, конечно, необходимо. Для этого я развиваю математический институт им. Эйлера.

– Вы хотите сделать его центром притяжения для уехавших когда-то ученых?

– Да, чтобы туда могли приезжать и наши бывшие сотрудники, и другие ученые с мировыми именами. И учили наших молодых людей здесь, а не за рубежом.

– Чего сегодня не хватает институту?

– Не хватает жилого корпуса, чтобы приезжающим было где жить. Не хватает финансирования. Если перейти на систему мегагрантов, когда действительно выдающимся ученым платят хорошие деньги, требуется около 200 млн рублей в год. По теперешним временам не такая большая сумма. На строительство жилого корпуса нам уже выделили 200 млн рублей, но бесконечные бюрократические процедуры очень тормозят этот процесс. Надеюсь, в будущем году мы все же начнем его строить.

– Вы занимаетесь математикой, публикуетесь в научных журналах, преподаете… Вас не тяготят все эти бюрократические проблемы, связанные со строительством?

- Я не могу бросить начатое. Для меня важно, как дальше будет развиваться математическая наука в России, что останется после меня. К тому же в вопросах строительства мне помогают сотрудники Института Стеклова.

Беседовал Герман Костринский

Источник: Фонтанка.ру (www.fontanka.ru)
15 апреля 2014 г.

После некоторого перерыва наступило время, когда нам надо снова проявить свою активность. Понимаю, что никому это не хочется. У всех есть своя работа, которой мы собственно и должны заниматься. Тем не менее, если мы сейчас не выступим единым фронтом, то и работой нашей нам, может быть, и не придется заниматься в обозримом будущем.

Появилось письмо ФАНО директорам всех институтов с предложением принять участие в обсуждении будущих правил и процедуры оценки деятельности научных организаций (см. Сеть координации институтов и saveras.ru). В приложении 5 этого письма представлены «Предложения по составу сведений», которые, несмотря на сопротивление общественных организаций ученых, были в итоге приняты Минобрнауки как обязательные.

Мы все также хорошо помним, как происходило обсуждение положения о ФАНО в октябре прошлого года. Несмотря на эти тяжелые воспоминания, я думаю сейчас нужно не им предаваться, а активно включиться в эту работу. Времени мало, но все же можно сделать то, что мы не успели сделать за прошедшее время.

Мои предложения:

1. Обсуждать в институтах, лабораториях и отделах ответы на вопросы анкеты и незамедлительно выкладывать их в сеть для выработки единой позиции научного сообщества. При этом конкретные предложения учета различных показателей должны зависеть от области исследований.

2. Учитывать в этих обсуждениях те разработки вопроса об оценке, которые были сделаны в прошлом году разными группами научных сотрудников. Их довольно много:

• решения отделений РАН;
• анализ международного опыта;
• предложения общественных организаций (таких как Советы молодых ученых РАН или группа N2 Комиссии по общественному контролю).

3. По поводу международного опыта хочу обратить внимание на следующее. В постановлении Правительства РФ N 979 от 1 ноября 2013 г. (как бы к нему ни относиться) есть такой пункт:

«Межведомственная комиссия ежегодно формирует минимальные значения показателей результативности для референтных групп на основании материалов Министерства образования и науки Российской Федерации, подготавливаемых исходя из:

1. данных анализа ежегодно предоставляемых научными организациями сведений о результатах их деятельности с учетом областей (отраслей) науки;
2. видов проводимых научными организациями научных исследований (фундаментальные научные исследования, прикладные научные исследования и
3. показателей результативности деятельности научных организаций экономически развитых стран, осуществляющих сходные типы исследований.»

Письмо ФАНО начинается с упоминания этого постановления и в предлагаемых правилах оценки есть раздел: интеграция в международное научное сообщество. Это говорит, что власти признают важность использования международного научно-организационного опыта. Я считаю, что неотъемлемой составной частью нашей интеграции в международное научное сообщество должен являться и учет мирового опыта оценки, безусловно, с пониманием специфики научной ситуации в нашей стране.

Чтобы его включить в обсуждения, можно использовать имеющиеся у институтов горизонтальные связи с научными организациями родственного профиля и запросить об имеющихся у них правилах оценки. Я проделал осенью такую работу с ведущими математическими институтами и задал вопрос:

«Используете ли вы библиометрические данные (индекс цитируемости, индекс Хирша, импакт-фактор и др.) в следующих случаях:

1. когда вы принимаете на работу постоянных сотрудников,
2. когда вы рассматриваете заявки на временные позиции,
3. когда представляете ежегодные отчеты о вашей деятельности,
4. когда внешние комиссии оценивают работу института за какой-то период времени».

Ответы несколько дней назад были снова выложены в сети СКИ. Я понимаю, что далеко не все институты РАН обладают такой возможностью, но все же думаю, что довольно много институтов могло бы этим воспользоваться. Примеры навскидку: физические лаборатории, такие как, например Фермилаб, или, скажем, западные (британские, немецкие, французские) археологические службы.

Полагаю, если подумать, таких организаций найдется достаточно много.

4. Список имеющихся материалов:

• постановления бюро Отделения математических наук, (см. http://www.mi.ras.ru/news/13/2013-09-10_omn_ran.pdf), Отделения физических наук (см. http://www.gpad.ac.ru/info/speech/zabrodsky.pdf, http://www.gpad.ac.ru/info/proposals/rating.pdf ), Отделения историко-филологических наук (см. http://hist-phil.ru/files/№-62.pdf ),
• английский опыт (см. http://www.mi.ras.ru/news/13/2013-09-10_slides.pdf)
• материалы Комиссии на сайте rascommission.ru.

У кого имеются какие-либо другие материалы такого рода, просьба распространить их в сети.

Я также прошу представителей сети в институтах РАН распространить это письмо в своих институтах как среди сотрудников, так и среди руководства.

А. Н. Паршин, зав. отделом алгебры и теории чисел Математического института им. В. А. Стеклова РАН

Источник: Сеть координации институтов РАН

Глубокоуважаемые руководители учреждений, подведомственных ФАНО России!

Направляем Вам для ознакомления письмо заместителя руководителя ФАНО России А.М. Медведева 007-18.1-07/АМ-452 от 10.04.2014.

С уважением, Байкова Евгения Сергеевна

Главный специалист-эксперт отдела координации деятельности учреждений в сфере математических наук и информационных технологий Управления координации и обеспечения деятельности организаций в сфере науки Федерального агентства научных организаций

Письмо в формате pdf.

16 апреля 2014 г.

Источник: СКИ

«Проверка нашего учреждения будет проводиться в два этапа. Первый, который мы ждем летом, будет оценивать работу клиники – насколько конкурентоспособны и современны применяемые технологии и оборудование. Я думаю, что с этим проблем не возникнет, – рассказал Евгений Григорьев. – Ориентировочно осенью пройдет второй этап, нацеленный на проверку научной деятельности. Здесь все намного сложнее, поскольку средств на обновление научного оборудования почти не выделялось».

По итогам аудита, учреждения будут распределены на три группы: учреждения-лидеры, учреждения, работающие удовлетворительно и имеющие перспективы, неудовлетворительно работающие учреждения. Первые две группы будут финансироваться государством, учреждения третьей группы будут либо расформированы, либо переданы региональным властям.

Реформа Российской академии наук началась в 2013 году. Главным новшеством стало объединение Российской академии наук, Российской академии медицинских наук и Российской академии сельскохозяйственных наук. Кроме того, было создано Федеральное агентство научных организаций, под управление которого перейдут 1007 учреждений трех академий. Фактически, объединенная РАН будет иметь совещательные, консультативные функции, в то время как вопросы финансирования науки, формирования госзаказа на научные исследования, управления имущественным комплексом, подбором кадров будет руководить ФАНО.

Александрина Дмитриева

Источник: МК-Байкал.

Фото: ИЗВЕСТИЯ/В. Суворов

Показатели российских институтов и университетов в индексе научной цитируемости снижаются. Такие данные, приводятся в специальной национальной информационно-аналитической системе – Российский индекс научного цитирования (РИНЦ). По этим показателям Министерство образования и науки, а также российские вузы оценивают свои показатели по одному из основных критериев для определения эффективности ВУЗов. Согласно информации, которая есть в распоряжении «Известий», большинство ведущих вузов за 2013 год почти в 1,5–3 раза снизили свои показатели цитируемости по сравнению с 2012-ым.

В связи с полученными показателями депутаты Госдумы намерены обратиться в Генпрокуратуру с просьбой разобраться с плохими показателями работы вузов, а также инициировать прокурорскую проверку правильности подсчета этих индикаторов.

Снижение показателей наблюдается даже у ведущих высших учебных заведений. Например, Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова в сравнении с прошлым годом «просел» по данным показателям на 24% (11 588 публикаций в 2012 году, 8746 в 2013-м), Московский государственный институт международных отношений МИД России — на 32% (1585 публикаций в 2012 году, 1089 в 2013-м).

Отметим, что цитируемость научных статей непосредственно влияет на конкурентоспособность вузов. В данный показатель входят: общее число публикаций за год, число статей в журналах, в том числе входящих в Web of Science или Scopus (международные поисковые базы), число статей в журналах, входящих в перечень Высшей аттестационной комиссии (ВАК), число монографий и патентов, публикаций с учетом зарубежных организаций, число цитирований за год. Индекс цитирования является одним из самых распространенных наукометрических показателей и применяется (для формальной оценки) в научных и бюрократических кругах многих стран.

Получить комментарий от ведомства Дмитрия Ливанова «Известиям» не удалось.

Член докторского совета Института социологии РАН, представитель комитета Госдумы по науке и наукоемким технологиям Сергей Васильцов заявил «Известиям», что падение показателей происходит из-за общих проблем в российской науке.

Депутат Владимир Бурматов («Единая Россия») считает, что потеря показателей научной цитируемости ведущими вузами прежде всего связана с системными проблемами Министерства образования.

— Я вижу здесь несколько вариантов: у нас либо действительно просела наука в вузах, и тогда главу ведомства надо увольнять, потому что государство вкладывает миллиарды рублей, чтобы вузы попали в рейтинги ведущих мировых университетов, — рассказывает он. — Может быть, эти показатели подсчитали неправильно, как и перед прошлым мониторингом, когда неправильно оценили коэффициент трудоустройства. Если это будет доказано, то мониторинг надо будет отложить до более верных перерасчетов.

Депутат добавил, что подготовил запрос в Генпрокуратуру с просьбой провести проверку порядка расчета показателя индекса упоминаемости.

— Этим займется прокуратура. Возможно, попросим специалистов Российской государственной библиотеки подключиться, чтобы не допустить того, что вузам стали незаслуженно снижать данные показатели и использовать этот факт как инструмент давления в ходе мониторинга эффективности вузов, — сказал Бурматов.

Член комитета Госдумы по вопросам собственности Владимир Родин пояснил «Известиям», что по данному показателю вузы России традиционно уступают ведущим мировым университетам.

— Индекс упоминаемости не может служить показателем эффективности вуза. Это вообще один из самых критикуемых показателей, оценка МГУ по этому показателю уступает всем ведущим вузам различных государств. Я думаю, что одна из причин снижения индекса в том, что в наше время резко сокращается научная деятельность. Когда тебя сливают с другим вузам по непонятным основаниям и на непонятных условиях и ты озабочен поиском места, думаешь о трудоустройстве, о спасении своего существования, обеспечения, конечно, в такие моменты не до науки, — убежден он.

Идея оценивать российские вузы через рейтинги цитируемости научных работ появилась еще в 2009 году. Тогда еще президент Дмитрий Медведев выразил сожаление по поводу того, что крупнейшие образовательные центры России — Московский и Санкт-Петербургский госуниверситеты — «занимают далеко не лучшие места» в международных рейтингах высших учебных заведений.

Ректор МГТУ имени Баумана Анатолий Александров заявил «Известиям», что в их учебном заведении специалисты тщательно отслеживают научную цитируемость и стимулируют наиболее талантливых авторов.

— Почему все остальные вузы просели, мне понятно. Раньше у нас такого внимания этому параметру не уделялось. Для западных ученых научная цитируемость — это единственный способ показать результаты своего труда, — говорит он. — Сейчас этому и у нас стали уделять серьезное внимание. У нас выходит 3,5 тыс. статей в год.

Профессор, президент АНО «Научно-исследовательский институт истории, экономики и права» Игорь Турицын предположил, что причина снижения показателей цитируемости может быть связана с методическими приемами, которые использует Минобрнауки.

— Неясной остается ситуация с ваковскими журналами. Их сначала должны были перерегистрировать к началу года, потом это отложили, и люди путаются, куда отправлять публикации. Сейчас всех переориентировали на заграничные публикации. — говорит Турицын. — Очевидно, что если просто брать систему приоритетов, то одна публикация в зарубежных журналах из признанных министерством весит больше, чем десяток наших. Все бросили силы на зарубеж и подзабросили публикационную активность в нашей стране. Появились фирмы, которые размещают статьи в зарубежных журналах за приличную плату. Если же публиковаться у нас, то это не будет учтено должным образом.

Читать полностью: Известия.

Библиометрия – важный исследовательский инструмент и подсобное средство оценивания. Сводить к ней оценку – убийственно: науку разрушает смещение критерия с содержательных вещей на формальные. Не говоря о неразрешимых, по-видимому (особенно – в условиях манипулирования), проблемах неоднородности научных направлений и журналов.

Цель данной заметки – опубликовать недоступные (или труднодоступные) в сети документы, связанные с экспертным подходом к оцениванию ученых и научных организаций.

А именно, к заметке приложены части перевода на русский язык документа «Panel criteria and working methods» английской системы аттестации REF-2014, которую я упоминал в своей статье в «Троицком варианте» от 25 февраля. Перевод был организован при содействии сотрудников Математического института им. В.А. Стеклова РАН, Санкт-Петербургского отделения Математического института им. В.А. Стеклова РАН, Института системного программирования РАН, Института проблем передачи информации РАН и Института русского языка РАН. Поскольку переводчиков было несколько, терминология не всегда согласована.

Кроме того, приложен документ «Российская экспертная инфраструктура для оценки результатов деятельности научных организаций» – Заявление Совета по оценке результативности деятельности научных организаций Отделения математических наук  РАН.

В связи с этим упомяну также сборник «Игра в цыфирь» (М.: МЦНМО, 2011) и спецвыпуск «Наукометрия и экспертиза в управлении наукой» журнала «Управление большими системами» (М.: ИПУ РАН, 2013). А также – Постановление Бюро Отделения математических наук РАН «О наукометрических методах оценки научной деятельности (мировой опыт)» и Заявление совета молодых ученых и специалистов Математического института им. В.А. Стеклова РАН «О библиометрической оценке в математике».

Приложения

• ref1pages_1_18
• ref2razdel_2b_rus
• ref3chast_c_perevod
• ref4_fragmenty_rusvyzhimka_po_bibliometrii
• ref5_annexesabc_rus
• ref6_annexd_rus
• ref7_annexesef_rus
• zayavlenie_soveta_omn_26_11_13-1

Источник: Общество научных работников

О попытке выполнить данное не нам поручение

Одним из поручений [1] по итогам заседания Совета по науке и обра­зованию, состоявшегося 20 декабря 2013   года [2], было «представить предложения по установлению по­вышенной оплаты труда отдельным категориям научных работников, до­стигших высоких результатов в на­учной деятельности. Срок — 1 мая 2014   года. Ответственные: Медве­дев Д.А., Фортов В.Е.»

Еще в январе несколько членов ОНР, включая автора этих строк, по­пытались что-то предложить на сей счет. Первой мыслью было взять за отправную точку предложение Сове­та ОНР лета 2012 года [3]. Оно сво­дилось к следующему: на первом этапе поддержать стипендиями по 30 тыс. руб. в месяц сотрудников го­сударственных научных учреждений, опубликовавших за последние 3 года не менее порогового числа статей в журналах и материалах конферен­ций, индексируемых Web of Science.

Расчет тогда показал, что 10 тыс. стипендий получится, если установить порог на уровне примерно 6 статей и из бюджета брать 3,6 млрд руб. в год. Предлагалось также через год про­вести второй этап на основе более детального анализа заявок (заявки ожидались от ученых, за три года опу­бликовавших не менее трех статей, индексируемых WoS). Здесь можно было бы учесть разброс публикацион­ной активности по областям, импакт- факторы журналов и т.п. и выделить еще 10 тыс. стандартных стипендий (30 тыс. руб. в месяц), а также 2 тыс. повышенных стипендий (60 тыс. руб. в месяц) для ученых, имеющих значи­тельное число публикаций в наибо­лее авторитетных высокоимпактных журналах. Финансирование второго этапа (с учетом первого) потребова­ло бы около 8 млрд руб. в год.

При обсуждении этой идеи в ян­варе 2014 года было высказано опа­сение, что второй этап может пасть жертвой начальственного произвола или общей нестабильности, поэтому желательна дифференциация по об­ластям уже на первом этапе — иначе среди его победителей гуманитари­ев почти не будет, а с «коврижками» уйдут в основном биологи, физики и химики. Как не обидеть предста­вителей гуманитарных и социаль­ных наук? Было предложено учесть для них также публикации в журналах, индексируемых Scopus, и в ряде журналов РИНЦ.

Но как выбрать журналы РИНЦ — по импакт-фактору? Тут же были приведе­ны примеры солидных гуманитарных журналов, имеющих очень низкий импакт-фактор РИНЦ, и журналов далеко не солидных, имеющих довольно высо­кий накрученный импакт РИНЦ (в тех же областях). Стало ясно, что журналы РИНЦ надо отбирать экспертно. Однако проведение корректной экспертизы — дело сложное. Ведь многие потенци­альные эксперты входят в редколле­гии различных журналов, а это чревато конфликтом интересов. Другая пробле­ма — в том, что в ряде областей нельзя судить лишь по статьям, так как важны монографии и другие результаты на­учной деятельности. А отбраковывать монографии еще труднее, чем журналы.

В общем, попытка выстроить сба­лансированное универсальное пред­ложение на основе библиометри- ческого подхода натолкнулась на серьезные трудности.

Об эскизе комплексного подхода

Не могли мы забыть и о том, что против библиометрического мери­ла успехов всегда восстают не толь­ко гуманитарии (среди которых осо­бенно решительны философы [4]), но и математики. Причем они не сидят сложа руки, а уже формируют экс­пертные структуры. Так, в декабре 2013 года при Отделении математи­ческих наук РАН был создан Эксперт­ный совет по оценке результативно­сти научных организаций.

В цели Совета входит создание экспертных комиссий для решения конкретных задач, среди которых и оценка успешности отдельных уче­ных. При работе таких комиссий ма­тематики предлагают использовать лучшие черты вводимой сейчас в Великобритании системы аттестации ученых Research Excellence Frame­work (REF) — 2014. В этой системе, ко­торую мы обсудим в последнем раз­деле статьи, учет библиометрических показателей строго ограничен, а для многих наук исключен полностью.

Совершенно очевидно, что навя­зывать библиометрию в тех областях, где ученые не только в один голос заявляют о ее неприемлемости, но и сами создают экспертные структуры, неправильно. Поэтому предложение может быть примерно следующим.

1. Разделить общий премиальный фонд между областями пропорцио­нально количеству научных кадров.

2. Выработать рекомендации по числу уровней стипендии (1, 2 или 3 уровня), величине стипендии каж­дого уровня и процентному соотно­шению количеств премируемых сти­пендиями каждого уровня. Есть резон (хотя и не железный) в равномерно­сти этих значений по областям. А про­ще всего, если уровень один.

3. Каждое профильное Отделение РАН (помним, что ответственный за поручение — В.Е. Фортов) совместно с представителями институтов фор­мирует Конкурсный совет. В тех об­ластях, где имеется Корпус экспер­тов [5], его представители должны составлять не менее 2/3 Совета. Имеет смысл не включать в Совет и его ко­миссии директоров институтов и их заместителей, а также других функ­ционеров, чтобы он не стал инстру­ментом лоббирования.

Каждый Конкурсный совет делает одно из двух: либо вырабатывает на­укометрический критерий присужде­ния стипендии каждого уровня, либо формирует комиссии для экспертно­го присуждения стипендий и выраба­тывает детальный регламент работы этих комиссий. Прообразы некоторых элементов регламента можно найти в документе «Panel criteria and work­ing methods» [6] английской систе­мы аттестации REF-2014. Но нужно учитывать, что это система оценки подразделений, а не отдельных ис­следователей. Как и система [7], не­давно предложенная Комиссией общественного контроля за ходом и результатами реформ в сфере нау­ки; ее имеет смысл использовать в не меньшей степени.

4. Принципиально, чтобы Конкурс­ные советы и экспертные комиссии пользовались доверием научного со­общества. Поэтому наилучший способ формирования их — выборы, гаран­тирующие представительство как РАН, так и научных сотрудников, не имею­щих академических званий. Процеду­ры выдвижения кандидатов, выборов, а также регламент экспертных комис­сий должны быть одобрены профес­сиональной Конференцией научных сотрудников. Такой подход обеспечит решениям легитимность.

Есть ли проход между Сциллой и Харибдой?

Подход, описанный в предыдущем разделе, я предложил тогда коллегам, но поддержки их не получил. Потому что, при всех пороках библиометрии, вовлечение в принятие решений та­кой [экс-]«феодальной» структуры, как РАН, представлялось им еще более по­рочным. Даже если требовать одобре­ния всех принципиальных решений научным сообществом. Ведь в искус­стве взять хорошую идею (например, идею демократии), оставить от нее пу­стую форму и наполнить ее противо­положным (скажем, антидемократи­ческим) содержанием отечественным умельцам нет равных. Единственное, с чем этот номер, возможно, не прой­дет, — простой формальный критерий.

Нужно отметить, правда, что кол­леги — в основном естественники, т.е. представители областей, где корре­ляция библиометрических показа­телей и реальных успехов имеет не­плохой уровень значимости.

Самое плохое, однако, даже не в том, что есть иные области, а в том, что формальные критерии разрушают научную мотивацию. Премирование за число статей провоцирует salami slicing [8]: автор производит small­est publishable units, раскидывает их по реферируемым журналам и лег­ко обгоняет более сильного коллегу, для которого подобные уловки не­приемлемы. Однажды заболевший salami slicing’ом уже вряд ли когда- нибудь возьмется за трудные зада­чи, чреватые потерей скорости ро­ста количества публикаций. Зато он весьма преуспеет в минимизации их удельного качества, т.е. в производ­стве статей, вносящих в науку мини­мально возможный вклад.

Чтобы сохранялась здоровая мо­тивация, нужно, чтобы был возможен следующий сценарий. По результа­там аттестации эксперты заявляют, что ученый X, за 2 года опублико­вавший 1 статью, сделал в ней нечто, имеющее все шансы войти в учебни­ки. И его стоит выдвинуть на премию, а также подумать, как помочь ему развить перспективную идею. А уче­ный Y, опубликовавший 8 «слайсов», пожалуй, соответствует занимаемой должности, но не более того. И он не ухудшил бы впечатление от своей ра­боты, если бы опубликовал всё это в 2-3 статьях.

Но чтобы такой сценарий был воз­можен, как минимум нужна экспертиза.

Немного о новой системе аттестации в Великобритании

Великобритания является, безус­ловно, одним из флагманов западно­го мира в отношении серьезности и продуманности научной политики. Тем интереснее для нас то, как там про­исходит научная аттестация. В этой краткой статье мы можем коснуться лишь нескольких ее особенностей.

Уходящая английская система оце­нивания, RAE (Research Assessment Exercise) [9, 10], главным критерием имела, нет, не количество публика­ций, а качество исследования; она, как и новая, была экспертной. Внедряе­мая сейчас система Research Excel­lence Framework (REF) [6] тоже весь­ма интересуется качеством, но 20% конечной оценки в ней составляет impact(не путать с импакт-фактором журналов), т.е. влияние, воздействие исследования на окружающий мир и, в частности, значение его для разви­тия науки. Ученых вопросы про im­pact раздражают, но налогоплатель­щики хотят знать, на что идут деньги.

Все научные дисциплины в REF можно разделить на те, где библио­метрия не используется при оцени­вании вообще, и те, где она исполь­зуется с большими ограничениями. К первым относятся математические, ин­женерные, гуманитарные, обществен­ные науки, менеджмент и др. Ко вто­рым — науки о жизни, о Земле, химия, физика, информатика и экономика.

«Используется с ограничениями» означает следующее: библиометрические показатели рассматриваются как одно из средств оценивания ка­чества, но не главное (primary) сред­ство. При этом отмечается, что количе­ство цитирований часто ненадежный показатель, например, в случаях при­кладных или свежих исследований.

Цитирования для большинства дис­циплин второго типа подсчитываются по Scopus; могут использоваться и специализированные базы данных, а для информатики — также Google Scholar; WoS ни разу не упоминается.

В целом речь идет о системе экс­пертного оценивания с детально и тщательно проработанными регла­ментами, отличающимися для разных областей знания. И вот что еще инте­ресно: ни для каких дисциплин при оценивании не должны учитывать­ся ни импакт-факторы журналов, ни какие-либо рейтинги журналов или издательств. Конечно, неявным обра­зом всё это учитывается, но в целом, пожалуй, REF несколько ограничи­вает использование библиометрии по сравнению с RAE.

В противоположность системам оценки, для которых чем больше пу­бликаций, тем лучше, в английской системе, как прежней, так и новой, ученый представляет за пятилетний отчетный период не более четырех публикаций! Но — с формулировкой вклада в науку, вносимого каждой из работ, — по сравнению с тем, «что было» [6,10]. Заметим, что при этом нарезание куска салями на 8 «слай­сов» пойдет скорее во вред:половина из них просто не будет учтена. Полез­ность ограничения числа рассматри­ваемых статей не раз отмечалась и в некоторых предложениях ОНР.

Наконец,производит сильное впечатление следующее: система REF разрабатывается с 2007 года. В 2008-2009 годах на базе несколь­ких университетов было проведено пилотное оценивание, результатом которого стал отказ от намечавшего­ся широкого использования библи­ометрии. В 2010 году планируемое введение системы было перенесено на год. Актуальный на сегодняшний день проект регламента опублико­ван в январе 2012 года. Далее поч­ти два года он обсуждался; собрано большое количество стандартизован­ных анкет с отзывами; типичный объ­ем заполненной анкеты — 10 стра­ниц. Оценивание по новой системе начинается в 2014 года; первые его результаты будут объявлены в кон­це года. Таким образом, прошло бо­лее семи лет от начала разработки до первых результатов. Причем это для системы, не принципиально но­вой, а развивающей существующую… Надо бы поучиться этой плавности и продуманности изменений!

Думаю, что было бы полезно переве­сти документ [6] на русский язык и оз­накомить с ним всех заинтересованных лиц в Минобрнауки, ФАНО, РАН, Сове­те по науке и образованию, институтах.

Конечно, Россия не Англия. Но если там считают ненадежным импакт-фактор по WoS, то как мы должны смотреть на импакт-фактор по РИНЦ? А глав­ный аргумент, из-за которого британ­цы построили и совершенствуют имен­но экспертную систему, мало зависит от местных условий. Он состоит в том, что наука — одна из самых содержа­тельных сущностей в мире, и сведение достижений ученых к цифири вводит их в сильный соблазн профанации.

Напоследок необходимо сделать одно замечание. Поручение об «уста­новлении повышенной оплаты труда отдельным категориям научных работ­ников, достигших высоких результа­тов» очень странно рассматривать в отрыве от будущих структуры штатов и системы окладов научных институ­тов, а с этим пока нет никакой ясности.

1. http://kremlin.ru/assignments/20065
2. http://kremlin.ru/transcripts/19865
3. http://onr-russia.ru/content/гранты-стипендии-03072012
4. http://ubs.mtas.ru/upload/library/UBS4426.pdf
5. http://expertcorps.ru/
6. http://www.ref.ac.uk/media/ref/content/pub/panelcriteriaandworkingmethods/01_12.pdf
7. http://rascommission.ru/index.php/documents/statements/63-otsenka
8. http://en.wikipedia.org/wiki/Least_publishable_unit
9. http://rae.ac.uk/
10. http://ubs.mtas.ru/upload/library/UBS4416.pdf

Источник: Троицкий вариант

• общее: ФАНО работает в соответствии с госпрограммами по развитию технологий и развитию образования. В соответствии с ними сформированы госзадания — это суть главные ориентиры.
• финансы: на 2014 всё распределено полностью, и будет выплачиваться поквартально, за I квартал выплаты прошли. Базовое финансирование определено на три года. Сметное планирование и штатное расписание в прошлом, теперь будет — «больше свободы». При этом замечено: «У хороших институтов субсидия на выполнение госзаданий составляет треть от общего бюджета».
• кадры: переподчинение институтов от РАН к ФАНО не является реорганизацией и поэтому все отношения с сотрудниками определяются Трудовым кодексом. Единого штатного расписания по факту нет и привести его к общему знаменателю для трёх экс-академий будет непросто. Премий (напр.пенсионных) ученым, «согласно законодательству», не предусмотрено. Цель руководителя учреждения — достижение среднего дохода как двукратного по экономике.
• аспирантура: сохраняется даже без сокращения на 10% как в ВУЗах.
• закупки: «44-й закон не стал легче 94-го», надо добиваться ускорения и облегчения.
• оборудование: денег меньше чем в прошлом году, тема трудная и тп.
• РАН: Окончательно взаимодействие с РАН будет определено, когда будет Устав и улажены прочие формальности. И я так и не понял у кого в итоге деньги на программы Президиума — у РАН или у ФАНО.
• научный аудит: чистые цифры наукометрии использоваться не будут. Нужны экспертные оценки. Методики экспертизы еще нет. Пока ясно, что тяжело сравнивать сельхозвузы с институтами РАН и медицинскими предприятиями. «Оценка по ситуации».
• жилье: на 2014 год деньги выделены по плану. В программу «Жилище» (по которой сертификаты) ФАНО только вступает. В 2014 программа Жилище заканчивается, вероятно будет новая программа или продление.
• взаимодействие: вскоре откроется сайт, куда будут приниматься предложения. Пока принимает их на свою почту.

В целом, впечатление Котюков производит позитивное и умеет говорить, не вызывая тревоги зала и лишних вопросов. Например, я спросил про есть ли доля от учреждений, подлежащая сокращению, он сказал, что работал в контрольно-ревизионной комиссии и знает, что все пугаются, когда едет ревизор, но ведь цель его не разрушение, а взглянуть со стороны, определить сильные и слабые стороны. В общем, про сокращение ни слова. Всё на позитиве)

Позволю свой краткий анализ: В 2014 году будут улаживать формальности и проведут экспертизу. Управление бюджетом всецело руках дирекции. Поэтому руководство должно быть/стать таким, чтобы решать поставленные задачи, из которых в явном виде озвучен «доход научного сотрудника как двукратный по экономике к 2017(или 2018?)», т.е. в основном за эти три года 2014-2016 имеющегося базового финансирования. В 2013 г. по РФ средняя зарплата около 27 т.р., то с учетом минимальной 10% инфляции двукратная средняя зарплата должна превысить 70 т.р. Результата можно добиться либо путем привлечения финансирования, двукратного к базовому (см.выше про «субсидия как треть»), либо путем сокращения штата до 1/3 сугубо на выполнение госзадания. Где-то между этими «либо» — золотая середина. Кажется, такие критерии будут более важны, чем прочие. Есть научные результаты — значит есть гранты — есть доход. Есть патенты, разработки — значит есть хоздоговора — есть доход. Нет ничего — значит сокращение. И доход не самоцель, но решение правительственной задачи о повышении зарплаты. Примерно такая схема, как мне кажется, и выявляет логику действий.
Пожалуй всё.

Если кто читает из Екатеринбурга, дополняйте, чего я не запомнил, не написал.

С уважением,
Андрей Ворох (Уральское отделение РАН)

Источник: Сеть координации институтов

Факультет был создан на базе Пущинского филиала МГУ, признанного неэффективным после нашумевшего мониторинга Минобра и со скандалом ликвидированного в 2013 году.

Как сообщается на сайте МГУ, факультет планирует готовить высококвалифицированные кадры в области биотехнологии, владеющие навыками получения, исследования и применения биотехнологических объектов (микроорганизмов, культур клеток растений и животных, биологически активных веществ) от разработки на лабораторном уровне до технологии масштаба производства.

Планируется, что первые 3 курса учебный процесс будет осуществляться в МГУ, а на 4 курсе бакалавриата и в магистратуре — в Пущино. Там студенты будут проходить спецпрактикум по биотехнологическим исследованиям и разработкам, выполнять выпускные квалификационные работы, участвовать в проектах по масштабированию биотехнологических производств для нужд страны.

Обучение на факультете будет осуществляться в виде интегрированной магистратуры по направлению подготовки «биология» (профиль «общая и прикладная биотехнология») с возможностью дальнейшего перехода на обучение по направлению «биотехнология». Срок освоения образовательной программы — 6 лет. Количество бюджетных мест в 2014 году — 20.

День открытых дверей биотехнологического факультета состоится 26 января 2014 года в 12.00 в 1-м учебном корпусе (Ленинские горы, д. 1, стр. 51) в ауд. П-8.

Подробнее о скандале с ликвидацией филиала см. на странице ИГ МГУ.
О новом факультете: официальный сайт МГУ.

Источник: страница ИГ МГУ.

Президенту РФ Путину В.В.

Копии:  Главе Правительства РФ Медведеву Д.А.
Министру образования и науки РФ Ливанову Д.В.
Руководителю ФАНО Котюкову М.М.

Глубокоуважаемый Владимир Владимирович!

Большую напряженность в коллективах институтов РАН вызывает поступающая информация о планируемой оценке результативности деятельности научных организаций и порядке ее проведения. Правительство РФ приняло постановление № 979 от 1 ноября 2013 г., в котором изложены базовый набор критериев, методика оценки, принципы выделения организаций, которые считаются утратившими научную деятельность и подлежащими ликвидации. На разных уровнях обсуждаются детали проведения процесса и возможности учета специфики разных областей науки.

Полностью признавая необходимость проведения регулярной оценки работы научных организаций, Профсоюз работников РАН считает необходимым изложить свою позицию по этому вопросу:

1. Оценка результативности любой организации не может быть оторвана от объемов выделяемого на ее работу финансирования. В связи с этим планируемое формирование минимальных значений показателей результативности для референтных групп российских научных организаций,  исходя из результатов деятельности научных организаций «экономически развитых стран», не может не вызвать серьезных возражений.

Это связано с тем, что уровень финансирования в зарубежных организациях (например, в пересчете на одного исследователя) в большинстве случаев в 3-4 раза выше, чем в России. В такой ситуации показывать одинаковые результаты достаточно сложно.

Таким образом, при оценке должны учитываться размеры получаемого финансирования, которое и для ряда организаций в России отличается иногда в разы и даже на порядок. К сожалению, эти моменты  в предлагаемых документах практически не отражены.

2. Особое беспокойство вызывает требование разделения деятельности научных организаций на три группы с использованием формального «правила о 25 процентах» от средних показателей в соответствующей референтной группе, и указание, что «число победителей не может превышать одной трети от общего числа участников, а по ряду направлений эта доля должна быть существенно меньше». Следование этим принципам  наверняка приведет к тому, что в третью группу попадут и вполне успешные организации. Это произойдет автоматически, например, в том случае, когда референтная группа будет сформирована в основном из сильных институтов.

Создается впечатление, что принятые правительством правила аттестации институтов нацелены на существенное уменьшение числа научных организаций и ученых в России. Такая установка, наверное, поможет выполнить указ Президента РФ о необходимости существенно увеличить зарплату ученым, но о решении других задач, а именно — по увеличению числа публикаций и, главное, — переходу России на инновационный путь развития, придется забыть.

3. По мнению Профсоюза в основе оценки научных организаций должно лежать качество выполнения ими профинансированных бюджетом государственных заданий. Институты РАН работают, выполняя утвержденную Правительством РФ  «Программу фундаментальных исследований государственных академий наук до 2020 года».

Именно за выполнение работ, указанных в этой программе,  институты  получают  финансирование (субсидии на выполнение госзадания), а сотрудники РАН – зарплату. В такой ситуации основными показателями при оценке работы академических организаций должны являться выполнение госзадания и индикаторов программы. Все остальные показатели могут носить только информационный характер и не должны являться поводом для принятия организационных решений.

Если правительство считает, что госзадание академическим организациям по каким-то причинам должно быть изменено, необходимо эти причины обозначить и провести соответствующую корректировку госзадания с выделением на новые цели дополнительного финансирования.

Глубокоуважаемый Владимир Владимирович, убедительно просим Вас обратить особое внимание на перечисленные недостатки и найти способ внесения изменений в порядок оценки результативности деятельности научных организаций.

Председатель Профсоюза работников РАН В.П. Калинушкин

Источник: сайт Профсоюза работников

«Эффективность». Сегодня это слово стало даже более популярным, чем «модернизация». Причем, иногда оно произносится с таким энтузиазмом и решимостью, что закрадывается мысль: то, что сделано до сего момента, никакого эффекта не имело.

Никто ничего хорошего до опьяняющего открытия «эффективности» ни в педагогике, ни в системе образования не создал.

Конференции и форумы теперь не обходятся без обсуждения темы «Кто такой эффективный педагог?» Правда, несмотря на то, что на постижение этой глубокой темы ушли килограммы бумаги и тысячи слов, точнее формулировки — «кто за короткое время показал высокий результат, тот и эффективный» — ещё никто не выдал. В связи с чем в мозгу обывателя сразу возникают неудобные вопросы: будет ли считаться эффективным педагогом тот, кто подготовил из всего класса быстро, но одного победителя олимпиады, а остальные, как были средненькие, так и идут по школьной жизни такими? Или, допустим, как сравнить эффективность педагога общеобразовательной школы и педагога дополнительного образования? У одного 30 человек в классе и половина из них – немотивированные на учебу, а у другого 15 человек, и все до смерти желают стать классными музыкантами или танцорами. А среди директоров школ кто будет эффективнее: тот, кто больше занимается материально-технической базой и быстро создает комфортные условия, или тот, кто уделяет особое долговременное внимание содержанию образовательного процесса?

Эффективность, как ни крути, упирается в результат. А как его проверить, если в образовании он может и не проявиться мгновенно, а только со временем? Особенно, если касаться духовно-нравственной сферы, развитие которой учителю вменяют в обязанность. Да и сами учителя, где бы не происходил диалог с общественностью, сеяние «разумного, доброго, вечного» определяют как задачу задач. Но эти «посевы» баллами не измеришь. Получается, если Вася Н. завтра стал лучшим математиком на городском конкурсе, его наставник – эффективный педагог, а, если Ваня Б. был «середнячком», но помогал без пафоса ближнему своему и потом вышел в жизнь порядочным человеком, его учитель – не эффективный? Как вообще можно «загнать» в баллы и цифры благодушие и милосердие, воспитанные педагогом?

А если эффективностью будет измеряться работа библиотекаря? Будет ли введен в расчет душевный разговор с тем же запущенным педагогически, но чрезвычайно пытливым Ваней Б.?

А где гарантия, что в нашей стране, где экономическая выгода становится доминирующей позицией государства, детей тоже не начнут делить на эффективных и не очень? Зачем учить ребенка, если у него нет «математической хватки» и в слове «эффективность» он делает кучу ошибок? Из-за него эффективный педагог лишится своего «эффективного» статуса, а заодно и стимулирующей выплаты. Таких детей с малолетства можно отправлять на подсобные работы. А куда отправлять неэффективных педагогов? На курсы повышения квалификации, семинары и вебинары? Но, опять же, войдя во вкус «баллов и галочек» и получая за это денежное вознаграждение, станет ли учитель прилагать усилия, заранее просчитав, какой вариант проигрышный (вспомним Ваню Б.)? Его ведь уже приучили мыслить согласно принципу эффективности.

Совершенно очевидно, что общество меняется. Когда все поголовно начинают оперировать экономическими терминами, и любое действие государства совершается с опорой на рыночные отношения, то альтруистическая нотка теряется в этом материальном хоре. Ей вообще не место в категориях «эффективный – неэффективный». Так будет ли эффективна эффективность? Неизвестно. Ясно только то, что главным эффектом очередного затеянного процесса станут Вася Н. и Ваня Б. через несколько лет после школы.

Источник: проект Stoprazval.ru со ссылкой на «Учительскую газету»

10 января 2014 г. 12:31

– Аскольд Игоревич, протесты ученых против реформы РАН для широкой общественности нередко подаются как протесты против отъема собственности. Снова «квартирный вопрос»?

— Ученых больше всего беспокоят отнюдь не вопросы собственности, как иногда это представляют СМИ с подачи властей, а вопросы самоуправления — как будут управляться институты, группы и исследователи. Сейчас же мы видим фактически лишь подчинение ученых чиновникам, не имеющим квалификации ни для того, чтобы разбираться, о чем идет речь, ни для того, чтобы руководить наукой. До сих пор в руководстве науки всегда были крупные ученые, даже функционеры были выходцами из академической среды, и ученые говорили с ними на одном языке.

Продолжение на сайте Новой Газеты

Автор: Наталья Шкуренок

«Чиновнику достанутся голые цифры, он холоднокровно отсечет те организации, которые попадут в пресловутые – 25%»

Математики – подобно французам:
независимо от того, что Вы говорите им,
они переводят это на их собственный язык,
и немедленно это означает что-то совершенно другое.
И.В. Гете

Уже достаточно давно в СО РАН проходили некие большие выборы, директоров, в академию и т.д. В некоторых моментах выборы были непростыми. Тогдашний председатель СО РАН предложил для ускорения процесса выбрать в счетную комиссию только математиков. Результаты выборов нужно утверждать, народ сидит, ждет. Час ждет, два ждет, три ждет. Звереет. Сотовых телефонов тогда не было. Что там в комиссии происходит неизвестно.

Через три часа выглядывает председатель счетной комиссии и просит еще подождать, т.к. члены комиссии еще к подсчетам не приступали, вырабатывают общий алгоритм, и возникла большая дискуссия. С тех пор в счетные комиссии СО РАН математиков стараются не выбирать. Все как в старинном университетском анекдоте – «Как говорил мой знакомый профессор математики: «математики бывают трех видов – те, кто умеют считать, и те, кто не умеют»».

Это к тому, что сказал глубокоуважаемый Эдуард Алексеевич по поводу сложностей подсчета «наукометрий» армией секретарей. Нормальный ученый секретарь любого естественно-научного института сделает это в одиночку за 15 минут. Хотя, возможно, хороший математик со временем забывает, как это складывать столбиком.

Другое дело, что предложенная схема оценки результативности институтов только внешне похожа на критерии «Георгиевской» программы, а, по сути – противоположна ей. Георгий Павлович всегда и везде утверждал и утверждает, что «научная единица» – это лаборатория, но никак не институт. Во-вторых, в программе МКБ дотошно «обнюхивают» каждую публикацию, чего в схеме МОН нет и в помине.

Приведу пример, достаточно жизненный. Некий коллектив (институт, лаборатория) за 5 лет опубликовала 30 своих работ в журналах со средним импакт-фактором 1, и цитированием 10, т.е. всего 300. В другом коллективе (условно не работающем совсем) 1 человек отдал некий образец чего-то западным коллегам, или сам уехал в продуктивную лабораторию, но из тех или иных соображений оставил вторым свой российский адрес и опубликовал статью в коллективе из 1000 человек (что сейчас не редкость), скажем, в Science, и эту статью процитировали по разу те же 1000 соавторов.

Так вот в схеме МОН эти два коллектива будут равны по суммарному импакт-фактору, и первый будет много хуже выглядеть по цитированию. По критериям же МКБ второй «коллектив» заведомо проиграет первому. И таких достаточно распространенных примеров можно привести множество. Берусь утверждать, что схема МОН при бездумном использовании ничего, кроме вреда принести не может и не только математикам, но и «молекулярным биологам» тоже. Здесь я солидарен с коллегой Гиршем.

Безусловно, я ЗА наукометрическую оценку. Отказ от нее сейчас для российской науки сродни с поголовным нашим присоединением к отказу Ренди Шекмана публиковаться в Science, Nature и Cell. Но оценивать нужно лаборатории и отделы, как максимум, а уж институты – по достойным сотрудникам и лабораториям, и никак не в численном выражении.

Важнейшие критерии, что сделала эта лаборатория и где опубликовалась. Есть журналы профессиональные, если лаборатория там публикуется, значит, она регулярно проходит самую высокую профессиональную оценку, существенно лучшую, чем мы можем организовать внутри страны. По крайней мере, такая оценка объективней, чем традиционно русская, типа объединения троих ученых по интересу, когда к позднему вечеру, уже после обсуждения вопроса о взаимном уважении, выясняется, что каждый из трех знаком как минимум с двумя гениями российской науки.

Рецензии в журналах с приличным импакт-фактором часто лишают нас многих иллюзий, что больно. Поэтому, наверное, многие и против измерения импактов, цитирований и хиршей, а те, кто не против, зачастую резко возражают против выяснения, что за этим стоит, по крайней мере, в отношении себя. Наукометрия – это не голые цифры, а вся информация о том, на чем они основаны. Типа – карты на стол, господа. А уж потом можно и подсвечником.

Чиновнику достанутся голые цифры, он холоднокровно отсечет те организации, которые попадут в пресловутые – 25%. А через 5 лет опять 25, и так до полного уничтожения российской науки. Вот это будет самое вредное. Наблюдал вокруг Вашингтона (Бетесда, Фредерик и т.д.) десяток институтов в принципе одного «молекулярно-биологического» профиля, в Калифорнии их еще больше.

Высочайшая конкуренция – благо для экспериментальной науки. А у нас предлагают чуть ли не собственными руками начать соскабливать тончайший хоть сколько-нибудь научный слой с России. Более «государственным» мне кажется путь по поддержке сильных, а не убийство «условно» и «цифирно» слабых. Но, наверное, убийство и тех и других и есть цель реформы. Боюсь, что в итоге страна окажется с наукой лишь в виде кандидатов, докторов и академиков неестественных наук, сконцентрированных во фракции правящей партии и подотчетном ей правительстве и одной на всех, многократно реплицированной диссертацией.

Прошу приведенные слова Гёте, не относить к нашим, безмерно уважаемым мною математикам, а с учетом наших реалий отнести ее к чиновникам правительства и аффилированных с ним структур, в обязанность которых вменили реформу российских академий.

Источник: Полит.ру.

Источник: сайт Российской академии наук

16 декабря 2013 г.

В Минобрнауки России 13 декабря прошло заседание Межведомственной комиссии по оценке эффективности деятельности российских вузов. Во время заседания принято решение по оптимизации или реорганизации вузов и филиалов, у которых выявлены признаки неэффективности.

В мониторинге вузов 2013 года приняли участие 934 вуза и 1478 филиалов. Признаки неэффективности выявлены у 166 вузов и 256 филиалов, из них государственных образовательных организаций и филиалов 38 и 85 соответственно.

Подробности на STRF.ru

Приятного прочтения!

Редакция saveras.

Можно думать, что многим будет интересно ознакомиться с записками Марка Азбеля. В них надо видеть нечто большее, чем инструкцию советскому ученому, уезжающему за границу. Во время решающих перемен в нашей стране для нас особенно важно осознание своего места и того, как мы станем наконец не островом, а частью мировой цивилизации. В этой цивилизации наука раньше других стала мировой, и нам надо научиться с ней взаимодействовать в новых условиях. Полагать, что это произойдет быстро и безболезненно — значит существенно упрощать ситуацию. Первое, что сейчас происходит в нашей науке,— это ее деидеологизация. Что касается учения о научном коммунизме или политэкономии социализма, то ввиду исчезновения предмета это происходит само собой. Однако идеологизацию можно увидеть и в том, что сказано еще апостолом Иоанном: «Сначала было слово»,- примате в нашем сознании теории над опытом. Азбель говорит об этом применительно к своей науке — теоретической физике. Однако подтверждение этому можно найти и в более широком контексте — и в том, как неверная теория общественного развития загнала страну в тупик, и в том, что шахматы стали преувеличенно значимой областью упражнений ума, и в том, что уже такие журналы, как «Квант», настойчиво демонстрировали нам с молодости превосходство теории над опытом, что наши институты экспериментальной физики все чаще возглавляются теоретиками. Я бы не хотел развивать эту мысль дальше, но можно думать, что нам следует поразмышлять над нашей социальной шкалой ценностей.

Сегодня активно формируется слой предпринимателей. Более того, из самой науки происходит отток коммерчески способных людей. Рождается класс, я хотел бы сказать, советских деловых людей. Однако мы до сих пор не осознаем значимости изобретателей и экспериментаторов. До сих пор их место в общественном сознании ущербно. Об этом, в частности, свидетельствует и Закон об изобретениях, и политика нашего Министерства финансов, систематически душившего налогами всех «куриц», способных нести «золотые яйца».

С другой стороны, отношение к науке как части культуры — это выражение национальной интеллектуальной традиции, которая так характерна для нашего миропонимания. Такая традиция имеет свою историческую ценность, и просто разменивать ее было бы весьма неосмотрительно. Сегодня, когда проявляется желание подчинить интересам рынка то, что никак не следует его законам — фундаментальную науку и культуру,— об этом особенно важно помнить. Быть может, нам важнее всего сохранить себя. Этот вопрос со всей остротой стоял и перед автором записок, и потому так ценен его опыт.

Я хорошо помню Марка как «ужасного ребенка» нашей теоретической физики, теперь же мы видим, как он пробует себя в роли «пророка», носителя житейской мудрости, полученной им в его нелегкой и богатой событиями жизни.

С. П. Капица,
доктор физико-математических наук
Москва

Памяти Ильи Привороцкого, доктора
физико-математических наук, приехав-
шего в Израиль в 1974 г. и покончивше-
го с собой во Флориде в 1980 г.

Недавно мои израильские коллеги с изумлением рассказали мне, что один из известнейших советских физиков, подавший заявление на выезд в Израиль, сообщил: по приезде в Израиль он готов возглавить здешние исследования по физике плазмы. Рассказывалось об этом, как, скажем, о согласии стать президентом Израиля.

После семи израильских лет реакция израильтян меня уже не удивляет. Понятна мне и та скромная гордость, с котором советский ученый с мировым именем соглашается возглавить израильскую физику плазмы. Он ведь и в самом деле — один из крупнейших ученых мира в этой области, автор книги, переведенной на многие языки, лауреат советской Государственной премии. Несомненно, израильтяне с удовольствием и удовлетворением примут его предложение. Не случайно же крупных советских ученых приглашали на работу сразу же после подачи заявлений на выезд, избирали почетными докторами, членами научных обществ Израиля. Когда в 1972—1974 гг. телефонная связь с Израилем работала почти безукоризненно, несколько физиков-отказников даже читали по телефону лекции израильским студентам и консультировали израильских коллег. Это было дорогое удовольствие: на четыре часа телефонных лекций тратилась месячная зарплата профессора. Но не зря ведь советские физики и математики столь высоко котируются во всем мире! Не зря ведь их приглашают делать доклады на крупнейших международных конференциях! Такие приглашения получали и ученые-отказники. На их московском семинаре побывало за время его существования больше зарубежных нобелевских лауреатов, чем на всех заседаниях советской Академии наук, вместе взятых. Семинар этот завоевал признание и поддержку известнейших ученых мира.

Все это казалось понятным и естественным — до той поры, пока советские ученые не начали эмигрировать в Израиль и Америку. А тогда стали обнаруживаться кое-какие странные факты. Дорогостоящие лекции и консультации по телефону никому не пригодились. Статьи ученых-эмигрантов с удивительным единодушием отвергались научными журналами. Раньше можно было списать это на трудности переписки с журналами и рецензентами, когда находишься в состоянии «глубокого отказа». Но вот, приехав в Израиль и будучи переполнен научными идеями, я в первый же год отправил в печать 12 статей. Отвергнуты из них были — 12 (?!). И отвергнуты по причинам, для меня не просто непостижимым, но звучавшим слабо прикрытым издевательством. Рецензии не содержали ни слова научной критики, научное содержание и ценность статьи даже не обсуждались — их заменяли смехотворные рассуждения о том, что статья написана непонятно и читателю будет недоступна. Словно это не читателя дело разобраться в статье?! А некоторые рецензии ну просто изумляли своей наглостью — рецензент откровенно признавался, что он статью не понял, о потому — печатать ее не следует. Пришлось переписать статьи, сделав их понятными хотя бы для рецензентов,— и тогда все они были безоговорочно приняты.

Аналогичная судьба постигла мои первые доклады на конференциях, семинарах, коллоквиумах. Во время каждого очередного выступления и после него в зале царило гробовое молчание. И это означало — лекция или доклад пропали зря, это означало — никто ничего не воспринял. Все вежливо улыбались, вежливо расходились, а в моей душе оставались глубокая обида и тягостная пустота.

Через несколько лет после эмиграции кое-кто из советских ученых начинал преуспевать. Любопытно, однако, что успех далеко не всегда совпадал с оценкой данного ученого в Советском Союзе. Нередко преуспевали «не те»: ученик, например, обгонял своего — более талантливого! — учителя. Видимо, на Западе дело было не только в таланте. В среде бывших советских ученых росли и множились глубокие обиды, тем более глубокие, что причины успехов и неудач оставались непонятыми, неразгаданными, непостигнутыми. Человек упорно работал, добивался результатов, писал статьи, даже публиковал их,— а университет почему-то упорно не желал оформлять его на постоянную ставку [1].

Я посвятил эту статью Илье Привороцкому — талантливому физику, которого я знал с его студенческих лет в Харькове, еврею, защитившему докторскую диссертацию в Институте физических проблем у Капицы и работавшему в престижнейшем советском Институте теоретических проблем имени Ландау. Приехав в Израиль, он устроился в хайфском Технионе на стипендию Сохнута (Еврейского Агентства). В рамках помощи новым иммигрантам Сохнут обычно платит иммигрантам-ученым зарплату в течение трех лет — при условии, что университет обещает «серьезно» (!) рассмотреть вопрос о принятии этого ученого затем на постоянную работу. Такая система, естественно, вызывает заинтересованность университетов в принятии на временную работу «даровых» ученых. Если оказывается, что для окончательного решения вопроса о постоянстве университету нужны «еще год-два», Сохнут нередко идет и на такое продление. Привороцкий не получил «постоянства» по истечении обычных трех лет. Он проработал еще два года на «продленной» сохнутовской стипендии, что было неприятно и даже немного унизительно. Пять лет спустя, непризнанный, оскорбленный и обиженный на Израиль, он уехал в Америку и начал работать в университете во Флориде. Я встретился с ним еще через год. Хорошо помню, с какой радостью он говорил, что в Америке, его оценили, что сейчас он подает на конкурс на постоянное место, что он это место получит и Бог с ним, что это место (эквивалентное доцентскому в СССР) ниже того, которое он имел в России и на которое претендовал в Израиле,— зато постоянное. Немного знакомый к тому времени с Западом, я попытался настроить его на менее уверенный лад. Мне это не удалось. А еще через пару месяцев я узнал, что он не получил не только постоянного места, но даже просто продления контракта — и в итоге оказался в пустоте (ибо в Америке Сохнута не существует).

Никто не знает, почему именно человек кончает с собой. Но факт остается фактом: Привороцкого нет, талантливый физик покончил самоубийством.

Это, конечно, крайний случай. Но примеров не столь трагичных можно привести множество. Я помню обиды другого бывшего советского физика, профессора Н. С. В СССР он входил во Всесоюзный совет Академии наук по тонким ферромагнитным пленкам. Приехав в Израиль, он выразил готовность возглавить институт по исследованию этих пленок (такого института в Израиле не было, и его следовало создать специально для Н. С ) . На худой конец, Н. С. готов был удовлетвориться должностью «полного профессора»—разумеется, с «постоянством». Предложение «постоянства», но в должности, эквивалентной доценту, или полного профессора, но поначалу без «постоянства» он воспринял как «типично израильское издевательство». Таким же «издевательством» прозвучало для него и предложение Тель-Авивского университета отложить менее актуальные ферромагнитные пленки и заняться тонкими пленками из полупроводников, которые нужны промышленности и более интересны сегодняшней науке. Полагая, что от крупного ученого нельзя требовать отказа от личных интересов во имя суетных, сиюминутных соображений, гордый Н. С. отправился в Америку. Не встретив ожидаемого «понимания» и там, он перебрался в Канаду, где в конце концов принял весьма нелестное предложение какой-то отнюдь не престижной фирмы. Тематику при этом все равно пришлось сменить — но ведь все-таки не в Израиле, а в Канаде, а это, согласитесь, как-то утешает.

Может быть, все дело в том, кто именно приезжает из СССР? КГБ нередко утверждал (а некоторые мои коллеги подтверждали), что подает на выезд тот, кто исчерпал себя как ученый и ищет иной славы и иных возможностей. Но в отношениях советских (и бывших советских) ученых с научным миром Запада есть и другие настораживающие моменты. Почему многие известнейшие советские ученые так регулярно жалуются, что их работы мало цитируются западными коллегами? Почему — спустя годы — их открытия порой переоткрываются а Америке? Почему те, кого больше всего цитируют в США, зачастую не те, кто пользуется наибольшей известностью в России? Но говорит ли все это о каком-то загадочном «несовпадении тональностей» науки по-советски и науки по-американски?

Во время одного из моих визитов в США произошло печальное событие: в России умер один из крупнейших советских физиков. Я предложил американским коллегам послать телеграмму соболезнования. В ответ я услышал: «А кто он такой?» Дело, замечу, происходило в одном из лучших американских научных центров — IBM.

После этого я отправился в библиотеку и стал листать «Индекс научного цитирования» (SCI) — журнал, где указываются все ссылки на ту или иную научную работу каждого автора. По числу ссылок на ту или иную работу можно оценить ее относительную научную значимость. Появился даже термин «научный бестселлер» — так называется статья, собравшая 100—150 ссылок на протяжении 10 лет. Будущая «нобелевская» статья собирает обычно свыше 1000 ссылок. Среднее же количество ссылок на неплохую статью — семь. Очень многие статьи вообще никогда не цитируются. Это означает, что они были написаны зря. Непризнанные гении утешают себя — их, мол, прочтут через 20—50 лет. Увы! Если статью не заметили в первые два-три года, то… Есть еще шансы, что результат статьи переоткроют со вреенем (если в нем было что-то значительное), но практически нет шансов, что статью перечтут. Старые журналы никто не перечитывает!

Итак, степень научного цитирования — один из наиболее объективных критериев реального вклада в науку. И вот я открываю SCI и обнаруживаю, что в этом отношении ситуация с советской наукой — катастрофическая. Хороший американский (или израильский) ученый получает, как правило, вдвоевтрое больше ссылок, чем крупный, а иногда и крупнейший советский ученый. А это означает, что воздействие на науку среднего американского физика оказывается подчас более значительным, чем крупного советского ученого [2].

Заинтригованный этим, я попытался проследить — в той области физики, где я мог судить профессионально,— всегда ли так было. Оказалось, что всего лишь 18 лет назад ситуация была более или менее «объективной»: цитирование бесспорных «корифеев» шло хотя и безусловно в пользу американцев, но с разницей не больше 50 %. Однако с годами эта разница непрерывно росла. За 1975—1981 гг. (согласно «Nature») цитирование советских журналов упало на 11 %, американских—возросло на 12%. Восемнадцать лет такого отставания привели к разрыву в цитировании в три раза.

Значит, дело не только, а иногда и не столько в степени таланта. Дело в чем-то ином. И в чем-то не случайном, не связанном с переездом советских ученых, не зависящем от того, кто и куда едет. Мои израильские коллеги в 1977 г. подтверждали этот вывод. «Конечно,— говорили они,— вы как ученый крупнее нас,— однако в очереди на приглашения в лучшие научные центры вы будете последним». И в течение первых двух-трех лет это абсолютно соответствовало действительности. Даже студенты, только что окончившие докторантуру (по советским меркам — свежеиспеченные кандидаты), подчас получали больше приглашений, чем маститые советские профессора.

Мысль эта пришла мне в голову при чтении книги Доры Штурман, в которой она описывает характер Троцкого. В этом характере мне вдруг почудилось что-то страшно знакомое. Где-то я уже читал нечто подобное… И вдруг я вспомнил: в западной биографии Эйнштейна!

В России мы привыкли к образу доброго, всепрощающего, всепонимающего, скромнейшего Эйнштейна. В жизни это был человек, плохо понимавший возможность чьей-либо правоты, кроме своей собственной; резкий и нетерпимый в споре; готовый прислушаться к мнению лишь немногих избранных. Узнав это, меньше удивляешься тому, что у Эйнштейна никогда не было настоящих учеников, что он не создал и не оставил школы. Характер Эйнштейна подозрительно напоминал характер другого известнейшего еврейского физика — величайшего советского теоретика Льва Ландау. (Но в России к диктатуре не привыкать, и Ландау сумел создать блистательную школу).

И вдруг величайшие евреи всех времен и народов, евреи, наложившие свою печать на развитие цивилизации, показались мне удивительно похожими друг на друга. Моисей, Маркс, Фрейд, Эйнштейн, Троцкий — все это люди одной всепоглощающей идеи. Люди, для которых Теория имела бесспорный приоритет перед Экспериментом. И если Эксперимент не согласовался с их Теорией, тем хуже было для Эксперимента. Их Теории всегда строились чисто умозрительно, далеко, почти бесконечно далеко от Эксперимента. Не случайно, создавая свою специальную (частную) теорию относительности, Эйнштейн (как недавно выяснилось) не знал основополагающего опыта Майкельсона (впервые экспериментально доказавшего неудовлетворительность ньютоновской физики [3]). А когда в 1922 году мир, и не только научный, затаив дыхание, ждал результатов проверки невероятного предсказания общей теории относительности — гравитационного притяжения света звездой! — был один лишь человек, которого это мало интересовало,— Эйнштейн. Он заранее знал, что результаты эксперимента не поколеблют его теорию. Столь же характерным было и то, что для Эйнштейна основную роль всегда играла общность, всеобъемлющесть, универсальность Теории. И такая Теория должна была строиться почти из ничего! Знания, что существует электрон, Эйнштейн полагал достаточным для построения всей теории элементарных частиц. Не случайно Эйнштейн оставил математику (где считал себя более талантливым, чем в физике). Он оставил ее потому, что не видел в ней проблемы, которая объединяла бы в сю математику и определяла все ее дальнейшее развитие.

Разными были таланты великих евреев, разными — последствия их деятельности. Однако подход их — от Теории к Эксперименту— был единым. Он оказался благотворным в случае Эйнштейна; губительным в случае Маркса и Троцкого; ведущим к великим поискам, великим открытиям и великим ошибкам в случае Фрейда; во многом определившим взлеты и падения еврейской судьбы в случае Моисея. Но у всех у них при этом было столь много общего, что об этом даже страшно думать. Настолько много, что в эту общность вписывается и еще один великий еврей — Христос. Не зря значительную часть евангелий пришлось «зачислить» в апокрифы: Христос этих евангелий слишком уж похож — нетерпимостью, суждениями и даже биографией — на профессиональных революционеров-большевиков. (Кстати, американский исследователь Д. Кармайкл утверждает, что Христос и был революционером, и распяли его за мятеж против Рима.) Но даже если оставить в стороне апокрифы, позабыть практическое «плохое» воплощение «хорошей» христианской идеи (правда, знакомо?) — крестовые походы, инквизицию и религиозные войны,— все же останется то, что так блистательно сформулировал Андрей Синявский: «Жить по-христиански нельзя, по-христиански можно только умереть». Иначе говоря, в данном случае Теория противоречит основному из Экспериментов — самому существованию Жизни. И автором этой Теории был еврей!

Хочу подчеркнуть: я не даю оценок, не ставлю «отметок» ни евреям, ни неевреям. Я всего лишь хочу обратить внимание на одну особенность еврейской мысли: Теория, Идея превыше всего, даже их опровержения самой Жизнью. Конечно, когда я говорю о еврействе, я вполне понимаю неизбежность исключений. Нация определяется генетически, статистически, психологическим складом, а не только фактом рождения. Я видел евреев, которые были по сути своей русскими, и русских, которые были по своему характеру евреями. Сами мои рассуждения тоже несут печать еврейской склонности к глобальному обобщению, к созданию «единой теории», даже в подгонке эксперимента под теорию. Несомненно также: мои спекуляции весьма спорны. А потому — вернемся от затянувшегося лирического отступления к эксперименту — к тому, что происходит в науке в СССР и на Западе.

В России вершину научной иерархии венчает фундаментальное Знание, то есть Теория и теоретики. Ниже располагаются экспериментаторы, почтительно взирающие на теоретиков снизу вверх. И уж только отпетые неудачники отправляются в прикладную науку и работают, скажем, в каком-нибудь институте огнеупоров или стали и сплавов.

Возможен ли такой подход на Западе, где основу основ составляет бизнес? И если даже отвлечься от материальных соображений… Западная наука восходит к Ньютону, а кредо Ньютона: «Гипотез не измышляю!» Именно этому кредо следовали великие Фарадей и Резерфорд. И потому в Америке
пирамиду науки венчают «прикладники», пониже толпятся экспериментаторы и уж вовсе у подножия пирамиды находятся теоретики, которые обслуживают экспериментаторов — делают то, что изволит и что велит Его Величество Эксперимент. Потому и роль теоретиков, как и всякой обслуги,— пошевеливаться и поживее перебегать туда, куда надобно. Впрочем, таковы должны быть и все остальные. Никому в американской физике не дозволено слишком замыкаться в «башне из слоновой кости».

А теперь сопоставим работу научных учреждений в СССР и на Западе. Характерной для России является чрезвычайно высокая концентрация ученых в одном месте. (Я каждый раз имею в виду физику, еще точнее — физику твердого тела; кажется мне, однако, что мои наблюдения типичны и даже не только для науки.) Количество крупных ученых, работающих в Москве, составляет, вероятно, 70 % общесоюзного. Доля ученых, сосредоточенных в Москве, Ленинграде, Харькове, Новосибирске, Киеве, приближается, пожалуй, к 90%, а может, и выше. Это означает, что наиболее значительные научные семинары и коллоквиумы посещает большинство физиков страны! В результате и на семинаре, основанном Ландау, можно было получить представление обо всем, что происходит в советской и мировой физике. Если советский физик в России делал интересную работу, ему достаточно было доложить ее на семинаре Ландау или на коллоквиуме Капицы. После этого все знали о существовании этой работы и все, кого она интересовала, могли лично связаться с автором, узнать все подробности, получить исчерпывающую информацию [4].

В результате то, как был построен доклад и насколько понятно написана
статья, оказывалось не столь уж важным. В сочетании с ограничениями на объем статьи, а сочетании с тем, что ни зарплата, ни положение автора от качества написания статьи не зависели, возникало своеобразное высокомерие по отношению к слушателю и читателю. «Хорошую статью все равно прочтут. Если дурак-читатель ее не понимает, тем хуже для него». Таков был подход автора, таков был подход рецензента. Докладывая у Ландау, я обращался лично к Ландау и убеждал в своих идеях именно его. Пара десятков лучших физиков страны в первых рядах, видя согласие с докладом великого Дау, напряженно постигали его содержание и изредка задавали вопросы. Полторы сотни остальных присутствовавших безмолвствовали. Свои статьи в СССР я писал сразу «набело», не затрудняясь даже перечитывать их.

Американские ученые разбросаны по градам и весям. Крупнейший научный центр — Гарвардский университет — имеет трех-четырех постоянных теоретиков в области физики твердого тела. Их коллеги на западном берегу находятся на расстоянии пяти часов лета и трех часов разницы в поясном времени. До коллег в Европе семь часов лета и шесть-семь часов разницы во
времени. Доложить работу сразу всем практически невозможно. В результате роль доклада на международной конференции, впечатление, которое было вынесено слушателями после доклада в крупном университете, возрастают неизмеримо. Качество написания статьи оказывается столь важным, что недооценка этого научной смерти подобна. Гигантское, поистине фантастическое «предложение» статей со стороны тысяч ученых, практическая невозможность прочесть даже малую толику публикуемых работ, и, следовательно, весьма невысокий «спрос» приводят к ситуации, типичной для западного рынка вообще: перепроизводствy «товаров» и необходимости завоевывать «покупателя».

Эта ситуация обостряется буквально с каждым месяцем. Один из американских физиков рассказывал мне, что всего 10—15 лет назад, когда крупнейший американский физический журнал «Physical Review» выходил раз в месяц в виде одного тома, он просматривал в журнале все статьи и прочитывал все статьи по своей специальности и все письма в редакцию (письма в редакцию — наиболее интересные, наиболее актуальные результаты, оформленные в виде небольшой статьи). Сегодня журнал выходит уже в шести (!) огромных томах каждый месяц, письма в редакцию — еженедельный томик — и потому: «Теперь я
просматриваю письма в редакцию и статьи по своей специальности, а некоторые из них, наиболее важные, читаю». Значит, когда взгляд читателя останавливается на статье, судьба ее решается буквально в первые минуты, необходимые, чтобы просмотреть резюме и выводы. Если в этот момент читатель потерян, он, может быть, потерян навсегда. Вот почему написание статьи все больше и больше становится на Западе почти таким же искусством, как телевизионная реклама. Нужно уже в резюме убедить читателя, что ему необходимо эту статью прочесть. Нужно изложить выводы так, чтобы он их сразу усвоил и сразу понял, как их можно применить в его работе. Каждый параграф, каждая глава должны строиться так, чтобы уже начало чтения давало основную информацию.

Такое написание статьи может отнять до 30% времени ученого. Но только при
этом условии его статьи будут читаться. Ни у кого на Западе нет времени заниматься расшифровкой статей, которые могут оказаться — а могут, с куда большей вероятностью, не оказаться — интересными. Думаю, именно поэтому цитируемость советских статей падает. Вал научной продукции удваивается сейчас каждые несколько лет, и статьи в советских журналах,— которые, как правило, написаны плохо,— все чаще остаются непрочитанными.

Аналогична на Западе ситуация с докладами. Доклад — это час, в течение которого приводятся не выкладки, не доказательства, а выводы, результаты и их место в общей системе знания. Приводятся для слушателя, как правило, не работающего в данной области, но желающего понять, как он может использовать новое знание в своей работе. Короче говоря — это опять в какойто мере реклама. И в ней не работает советский метод: от общего к частному (к тому же упоминаемому как бы между прочим). Американский метод предельно конкретен: от сугубо частного к общему, упоминаемому всего лишь между прочим.

Завоевание слушателя и читателя должно происходить в Америке непрерывно. В России с той минуты, как ученый попал в научный институт или университет, ему нужно хорошо «потрудиться», чтобы оттуда «вылететь». Практически, когда молодой кандидат наук поступает младшим научным сотрудником в хорошее место, его дальнейшая карьера почти обеспечена.

Путь американского ученого — разительно иной. Он поступает, например, в Гарвардский университет. Там он кончает первые три года обучения. Следующие годы он учится в Корнеллском университете, где получает докторат («кандидатскую»). «Стажировку» (постдокторат) проходит в университете Беркли. После этого он поступает на работу (я перечисляю лучшие места) в «Лаборатории Белла». Пройдет лет пять-шесть, прежде чем его работа будет оформлена как постоянная. В каждом новом месте, новой школе, среди новых учителей он должен снова и снова доказывать свою значимость! Но и после того, как он получит постоянную работу, его зарплата, его возможность роста, все, что связано с научной карьерой, будет до отставки — или до гробовой доски — зависеть от того, как он себя проявит. Он будет заново оцениваться на каждом докладе, на каждой конференции. Даже нобелевский лауреат знает, что после первого же
неудачного доклада поползет слушок: может, выдохся? А выдохся — это значит: все, больше не интересен. Как в спорте — свой класс надо подтверждать непрерывно. Ибо даже сама возможность заниматься наукой, то есть получение средств на нее — так называемых «грантов», зависит от того, чем занимается ученый, несколько это актуально, какие результаты он получает и как он их преподносит.

Мобильность — условие научного выживания на Западе. Хотя почти любая научная проблема стареет в течение короткого времени, в России тем не менее человек может заниматься одним и тем же вопросом и 10, и 20 лет, а подчас и всю жизнь. В СССР ученые шутят: «Мы делаем то, что можно, так, как нужно; в Америке делают то, что нужно, так, как можно». Они не подозревают, как много правды в этой шутке. В США студент, который делал докторат по теории элементарных частиц, может затем заняться прикладной физикой, и это никого не удивит. И наоборот, такая сугубо «земная» (и потому сверхбогатая) фирма, как IBM, тратит на чисто научные исследования больше, чем весь Израиль. В IBM, например, пытаются обнаружить «монополь Дирака» — элементарный носитель одного магнитного полюса. IBM поступает так не только потому, что это дает прекрасную рекламу, но и потому, что человек, поднявшийся до вершин научного эксперимента, незаменим в прикладной физике и технике. И потому также, что, например, Скотт Киркпатрик, изучая сугубо академический вопрос о поведении так называемых «спиновых стекол», внес очень важный вклад в конструирование компьютеров. В отличие от России, на Западе наука не разделена на непроницаемые отсеки. Мобильность приводит к невиданному в условиях России взаимодействию ученых: я знаю, что делать, ты знаешь, как делать, он знает, для чего это нужно, а еще кто-то знает, где это можно сделать,— давайте же объединимся и в течение двух недель сделаем прекрасную работу!

Я хорошо помню, как, совершая свою первую научную поездку по Америке, чувствовал, что вот-вот скончаюсь от переутомления. Меня привозили в университет в девять утра, где я встречался с ученым А. В 9.45 меня уже ждал ученый Б. В 10.30 — ученый В. Затем за ланчем мы разговаривали все вместе. Эта мясорубка продолжалась до пяти-шести вечера. Она была тем мучительней, что когда я только начинал всерьез обсуждение проблемы, уже надо было идти на следующую встречу. Я еще не знал тогда, как это много — 45 минут — для того, чтобы понять, целесообразно ли дальнейшее научное общение. Я еще не знал, что цель приезда—это интенсивнейшее взаимодействие. Когда во время этой первой поездки меня спросили — дело происходило в «Лабораториях Белл» — собираюсь ли я «взаимодействовать» с тамошними учеными, я гордо ответил: «Конечно, если их заинтересует биофизика, которой я занимаюсь сегодня, а не физика твердого тела, которой занимаются они и которой я занимался вчера». После такого ответа только что сделанное мне предложение — провести в «Лабораториях» неограниченное время, и чем больше, тем лучше — вдруг оказалось недействительным «из-за урезанного финансирования». Когда я усвоил урок, деньги тут же нашлись.

Подобный урок тем важнее усвоить, что в противном случае ты оказываешься за бортом мировой науки. Кто не «взаимодействует», кто не участвует в коллективной охоте на проблему, тот работает «в стол», то есть на научную свалку. К сожалению, именно такой оказалась судьба многих советских и бывших советских ученых. Попытки заниматься сугубо своей, уже устаревшей или еще не ставшей актуальной темой обречена на провал. Именно поэтому сегодня зазвучали имена, вчера еще не знакомые. Это имена тех, кто оказался на гребне сегодняшних научных интересов, и потому полученные ими результаты взволновали всех, работающих в данной области. Сегодня они — произнесем это слово — в моде. Их всюду жаждут видеть. Им готовы оплатить приезд на научную конференцию. Через несколько лет тема будет исчерпана и, если они вовремя ее не покинут, они будут забыты..

Непонимание механизма американской науки приводит к последствиям, в буквальном смысле трагическим. Как привыкли мы в России к знакомым, таким приятным словам: «Служенье Муз не терпит суеты…» Как свято мы верили, что суета и (произнесем и это слово) проституирование научной деятельности, эти «чего изволите?», «что требуется?», «что угодно?» — противопоказаны высокой науке! Мне и сегодня мила эта мысль, да смущают факты. На протяжении последних 30 лет своей жизни Эйнштейн так и не приблизился к решению задачи, поставленной им перед самим собой,— созданию единой теории поля. А спустя менее 35 лет после его смерти множество ученых, ни один из которых порознь не мог равняться талантом с Эйнштейном, коллективно подошли вплотную к полному решению этой задачи!

Я вынужден констатировать, что так же, как западный бизнес, не одержимый никакими идеалистическими соображениями, заваливает потребителя прекрасными товарами, так же и прагматическая, быть может даже не слишком симпатичная, западная наука с ошеломляющей скоростью решает задачи, сама возможность решения которых 10-20 лет назад и не снилась никому из нас. При этом западные ученые решают задачи в областях, казалось бы необычайно от них далеких. Крупнейший теоретик в области физики твердого тела, нобелевский лауреат Филипп Андерсон пишет статьи по теории биологической эволюции! Эта широта, мобильность, готовность взяться за любую интересную задачу, достичь в ней конкретных результатов, до отказа использовав современную научную технику (и прежде всего компьютеры), и обязательно довести решение до понимания и сознания специалистов (а не высокомерно отделаться написанием «высоколобой», но непонятной статьи) — в высшей степени характерная черта самых выдающихся западных ученых.

Я бы не хотел, чтобы мои слова прозвучали апофеозом американскому пути в науке [5]. Меньше всего мне симпатичны рассуждения о том, «что такое хорошо и что такое плохом. Я всего лишь рассказываю об особенностях этого пути. Именно так движется сегодня американская (и, значит, и израильская) наука. Этот путь можно принять, его можно отвергнуть, им, как Нью-Йорком, можно восхищаться или возмущаться; но в
современном прагматическом западном мире этот путь — и чем дальше, тем больше — оказывается единственно возможным, нравится нам это или не нравится.

Если бы мои коллеги из СССР, выехавшие в Израиль, в Америку, во Францию, спросили меня, что я могу им посоветовать, я сказал бы, пожалуй: если хотите остаться в науке, поймите, что это иная научная игра, чем та, к которой вы привыкли в России. Не жалейте ни сил, ни времени на то, чтобы выучить правила этой новой для вас игры. Чем больше времени вы «сэкономите» на обучении, тем больше потеряете потом. Каких бы результатов вы ни достигли, все научные отзывы на вас будут отрицательными.

В будущем, вероятно, различие между советской и американской наукой окажется предметом глубоких и внимательных исследований. Но понимание этого различия советскими и экс-советскими учеными мне представляется абсолютно необходимым уже сегодня, если они хотят внести серьезный вклад в сегодняшнюю мировую науку или сегодняшнюю культуру.

ВМЕСТО ПРИЛОЖЕНИЯ

Мне бы хотелось закончить несколькими конкретными рекомендациями тем кол-
легам, которые сегодня пытаются абсорбироваться в западной науке. Для начала возьмите SCI за последние годы и подсчитайте количество ссылок на ваши статьи в западных журналах. Сравните это с количеством ссылок на статьи тех, кого вы считаете рапными себе в научном отношении. Это
даст вам первое представление о вашей относительной ценности в западном научном мире. Чтобы уточнить оценку, полезно проверить, ссылаются ли на ваши работы крупнейшие ученые в данной области.

Если результат покажется вам глубоко несправедливым, то ради вашего же будущего благополучия осознайте, что именно такой он в глазах ваших западных коллег и все дальнейшее зависит только от вас самих.

Следующий шаг — задайте себе вопрос: насколько область, в которой я работаю, представляет сегодня интерес для науки вообще и для того коллектива, где я работаю? И если вы заключите, что тема устарела, то, как это ни тяжело, бросьте ее, найдите другую, которая будет интересовать не только вас. Наука на Западе, как правило, коллективный процесс.

(Кстати: способность вписаться в научный коллектив — важнейший и обязательный вопрос при рекомендации на любую должность на «индивидуалистическом» Западе.) И если сегодня в моде баскетбол, то средний баскетболист ценится выше, чем хороший футболист, а прекрасный
игрок в лапту и вовсе никому не нужен.

Если ваша тема интересна и актуальна, но на вас тем не менее ссылаются мало — значит, ваши статьи написаны плохо. Не пожалейте времени на то, чтобы сделать их понятными даже студенту. На телевизионном диспуте Рейган и Мондейл имели по две минуты для ответа на вопрос, по одной (!) — для возражения оппоненту и по четыре — для заключительного выступления; регламент— свидетельствую, сам видел! — выдерживался жестко: президента прерывали на полуслове. Научитесь и вы за 60 секунд завоевывать читателя или слушателя. Научитесь на полустранице объяснить «невежественному» (я подчеркиваю — невежественному, незаинтересованному в ваших результатах) читателю, что такого вы сделали, что оправдало бы время, затраченное им на чтение вашей статьи. Переписывайте и переписывайте ваши статьи, пока они не станут понятными.

Если вы получаете рецензии, которые удивляют вас своей глупостью и непониманием, вспомните — рецензент всего лишь моделирует несколько улучшенного читателя. Как и средний читатель, он тоже не желает тратить на вас свое время, но зато тему он знает, как правило, куда лучше, чем средний читатель. Своим непониманием он сигнализирует вам: ваши статьи пишутся зря! А потому лучше написать одну статью, которую прочтут, поймут и будут использовать, чем пять, которые незаслуженно, но неизбежно пойдут на научную свалку.

Если вы сделали доклад и не услышали после него вопросов — лучше бы вам его не делать. Ибо несделанный доклад лучше доклада провалившегося. Если вас не приглашают делать доклады — значит, ваша репутация пожирателя чужого времени прочно установилась. Знаю по собственному опыту: научиться писать и докладывать «по-западному» очень трудно. Покидая Россию, я полагал, что на это потребуются часы; спустя полгода я думал, что окажется достаточно трех лет; сегодня я все еще учусь. Вот несколько правил, которые я уже усвоил. Статья должна строиться так же, как в газете: информативное заглавие; суть, излагаемая в первом же абзаце; основные факты, излагаемые в нескольких следующих абзацах; отдельные небольшие главки, посвященные частным, менее значительным деталям; обязательные четкие выводы из главок и статьи в целом; никаких «конспектов на будущее», столь модных в советских статьях — если есть несколько вещей, о которых хочется сказать, значит, нужно написать несколько статей, ибо основное правило таково: одна статья — одно научное утверждение — одна мысль; один доклад — одно научное утверждение — одна научная мысль; если мыслей в статье три, то потеряются все три.

И последний совет — сугубое внимание к эксперименту. Теория на Западе имеет смысл лишь постольку, поскольку ее можно проверить экспериментом. Один из известных советских теоретиков, член-корреспондент Академии наук СССР Г. на международной конференции величественно поправил молодого английского экспериментатора: «В теории Мотта не бывает квадратного корня из температуры, в одномерном случае температура входит только в первой степени». Эта история дошла до меня в США как научный анекдот. Уважаемый
теоретик был совершенно прав, но только — теоретически. Действительно в бесконечно больших одномерных системах этого «никогда не бывает»; однако в тех конкретных образцах, с которыми имел дело экспериментатор, только это и встречается. Конференция происходила в Европе, теоретик был из Москвы, а я об этом услышал в Америке от английского физика.

Бесспорно, переучиваться на западный стиль трудно, скучно и не так уж приятно. Но — «надо, Федя!» И я желаю вам на этом пути успеха — так же, как желаю его самому себе.

Марк Азбель

Примечания:
[1] На Западе спустя пять-семь лет после окончания университета ученый, если он хорошо проявил себя, получает так называемое «постоянство», то есть постоянную работу (нечто вроде того, что мы имели о России), с которой выгнать ого — без особых оснований — уже нельзя. В отличие от этого работа не постоянная или по контракту — это работа но строго обусловленный промежуток времени (например, на
год-два), по истечении которого контракт либо продлевается, либо прерывается, и человек вынужден
искать новое место.

[2] Журнал «Nature» (26.4.1984) подтверждает: «Статьи из лучших советских журналов цитируются в 13 раз реже, чем из соответствующих американских».

[3] Этот опыт, если угодно, продемонстрировал, что и всемогуществу положен предел. Вообразим себе супермена, который мчится за супершпионом со скоростью свата. Вот он вскочил на суперэскалатор, который тоже движется со световой скоростью, и побежал по нему, надеясь ускорить погоню. Глупый супермен! Он зря тратит суперсипы. Все равно приближается он к супершпиону все с той же световой, а не суперсветовой скоростью. Так вот, Эйнштейн теоретически предсказал этот парадокс, не зная, что Майкельсон экспериментально его обнаружил.

[4] Может показаться, что советская система гораздо эффективнее, поскольку позволяет ученым гораздо проще и быстрее общаться друг с другом. В действительности она приводит к высокой мере единообразия — и в научном подходе, и в выборе научной проблемы. На Западе многообразие — буквально закон. Хороший университет, как правило, не примет в докторантуру собственного выпускника, чтобы ученик но оказался слишком похожим а научном отношении на своего учителя. Считается абсолютно обязательным для будущего ученого побывать в плавильном котле десятка разных научных школ, ибо лишь повидав великое многообразие стилей, он выработает свой путь в науке, а попутно избавится от чрезмерного пиетета перед каждым из носителей разных стилей. При том, что для связи с любым местом западного мира достаточно снять телефонную трубку и набрать (за счет своего университета) довольно длинный номер, новости распространяются здесь буквально со световой скоростью. Конечно, при условии, что они заслуживают такой скорости!

[5] Я мог бы, например, привести множество отрицательных последствий американского пути. Конкуренции и перегрузки ведут к нередкой поверхностности, а подчас и злобности американских «закрытых» научных рецензий. (В этом отношении европейцы сдержаннее и объективнее, советские же рецензии и рецензионная политика (в таких журналах, как ЖЭТФ и «Письма в ЖЭТФ») могли бы служить образцом научной добросовестности.) Впопыхах а США могут и проглядеть крупное открытие, если оно оказалось в стороне от столбовой дороги (но тогда — ненадолго: как ноющий зуб, оно не даст себя забыть и спустя два-три года начнет новую дорогу). Отбор основных («приглашенных») докладов на крупные конференции и съезды Американского физического общества подчас напоминает выборы в советскую Академию наук: попадают только достойные, но не все достойные попадают. В погоне за престижем (а в конечном счете финансированием) научные учреждения ведут настоящие политические баталии: кто больше даст таких докладчиков. И так далее…

Источник: журнал «Природа»

Фото: минобрнауки.рф

Для этого Минобрнауки подготовило изменения к приказу 2009 года «Об оценке результативности деятельности научных организаций, выполняющих научно-исследовательские, опытно-конструкторские и технологические работы гражданского назначения».

Проводить мониторинг и составлять рейтинги предлагается не раз в пять лет, как это было раньше, а ежегодно. По результатам этой работы организации поделят на три категории: «научные организации-лидеры», «стабильные научные организации, демонстрирующие удовлетворительную результативность» и «научные организации, утратившие научный профиль и перспективы развития». Кроме того, каждые пять лет подведомственные министерству учреждения будет посещать межведомственная комиссия.

По всей видимости, руководство Министерства образования и науки учло критику, вызванную «сравнением творческих вузов с техническими». На сей раз от единого набора критериев для оценки учреждений решено отказаться. Вместо этого сравнивать будут институты схожего профиля, объединяя их в «референтные группы». Предполагается, что методы оценки и «показатели результативности» в каждой группе будут свои.

Григорий Зацман, старший аналитик Российского индекса научного цитирования, в интервью «Полит.ру» так прокомментировал эту инициативу Минобрнауки.

«Когда мы говорим о методиках оценки организаций, выполняющих научно-исследовательские, опытно-конструкторские и технологические работы, то важно понимать, что здесь невозможен такой же подход, как в других областях человеческой деятельности, — допустим, как в экономике. Здесь нет однозначных показателей роста или падения; сама по себе сфера науки настолько сложна и многогранна, что опыт и Европейского Союза, и Соединенных Штатов убеждает в необходимости совершенно особых инструментов оценки.

Сложившиеся мировые методики сейчас работают с тремя видами результатов научной деятельности — это так называемые outputs, outcomes и impacts. Outputs — это то, с чем Минобрнауки в принципе уже работало: показатели публикационной активности, результаты в виде объектов интеллектуальной собственности (патенты, полезные модели), outcomes – это «отложенный» эффект от результатов outputs, когда дается оценка содержания публикаций, качественная прежде всего. Есть непосредственный результат, а есть отсроченный, и вот impacts — это уже долгосрочный результат в социально-экономической сфере, в общественной — то, что имеет прямое отношение к развитию страны.

Вот что касается двух последних групп — с ними, к сожалению, пока вообще работа по сути не велась и эти показатели никаким образом в Минобнауки не затрагивались — понятно, недостаточно специалистов, хотя если говорить о Штатах, то подобное разделение результатов там принято с 1993 года, а в ЕС, несмотря на их корректировки этих групп — с конца 2000-х. Важно также не забывать о недавнем опыте оценки МОНом эффективности деятельности вузов, — где, на мой взгляд, было несколько серьезных упущений.

Например, недостаточно были учтены направления деятельности вузов, отчего сильно пострадали педагогические вузы — которые в итоге вместе с вузами сельскохозяйственными почти по всем регионам попали в категорию неэффективных. Что уж говорить о творческих вузах, к которым просто неприменимы некоторые критерии, заложенные в тот мониторинг. Очень бы не хотелось повторения этих ошибок в нынешнем мониторинге.

Есть научные работы, разработки, публикации в этой области — и при желании можно ими воспользоваться, тем более, что сейчас сложилась такая ситуация, которая действительно позволяет изменить ситуацию с мониторингом, — основав его на глубоком анализе происходящего, с привлечением экспертов. Причем это вполне реально, даже несмотря на все проблемы с экспертизой в России, у нас отбор экспертов происходит по непрозрачным критериям (как недавно сказал Константин Сонин (РЭШ), «в российской экспертизе главная проблема не с ангажированностью экспертов – эксперт будет скорее дураком, чем жуликом»).

Вопрос не в том, какая структура будет проводить мониторинг, а именно в том, каких специалистов привлекут к этому процессу. Внутренняя ли это комиссия РАН или выбранные министерством исполнители — главное, чтобы точкой отсчета стал профессиональный опыт привлеченных специалистов и экспертов. Их можно найти и в России, и за рубежом, они участвуют и в международных конференциях, публикуются в профильных научных журналах, их деятельность не скрыта.

Сейчас, на мой взгляд, подходящий момент для того, чтобы переломить ситуацию в этой области. Ситуация в Российской академии наук сдвинулась с мертвой точки, планируется реформа и избранный президент РАН готов к диалогу — самое время заняться не сведением счетов, а созданием профессиональной команды совместными силами РАН и Министерства. Звучит это, наверное, немного наивно, но другого сценария с позитивным для страны исходом пока не видно», — считает Григорий Зацман.

В свою очередь, Ирина Дежина, доктор экономических наук, заведующая сектором экономики науки и инноваций Института мировой экономики и международных отношений РАН, отметила ряд пробелов, допущенных при подготовке приказа Минобонауки.

«Из текста проекта следует, что вводится три новшества в оценке – ее вневедомственный характер, составление референтных групп институтов, а также изменение периодичности сбора данных. По всем трем пунктам есть недоговоренность. Вневедомственный характер оценки будет достигаться, как следует из документа, благодаря созданию Межведомственной комиссии по оценке результативности научных организаций. На нее возложено немало задач, включая определение минимальных значений показателей – что очень важно и во многом определяет результаты оценки. Поэтому отсутствие в тексте описания хотя бы принципов формирования такой комиссии и критериев отбора в нее персоналий – это существенный пробел.

Второй аспект – референтные группы и в целом принципы проведения оценки. Последнее можно понять, только прочитав пояснительную записку к проекту – из нее следует, что возможно привлечение экспертного сообщества, хотя, судя по контексту, оценка будет сугубо количественной по некому набору из 25-30 показателей. В связи с этим непонятно – будет ли сочетаться количественная и качественная оценка или нет? Если качественная оценка предусмотрена, то какая – только на этапе составления референтных групп или где-то еще?

При этом формирование референтных групп действительно требует тщательного экспертного подхода, поскольку сделать сопоставимыми области знаний, да еще и учесть характер проводимых работ, и при необходимости – «источники и механизмы финансирования, а также организационно-правовую форму научных организаций» — это очень непросто. Проект по формированию «Корпуса экспертов» – отличный пример того, насколько кропотливой является работа по классификации областей и подобластей знаний. Поэтому критерии отбора экспертов тоже должны быть как-то обозначены, в то время как, повторюсь, самого слова «эксперт» и его производных в проекте постановления вообще нет.

Третий аспект – периодичность оценки. Теперь данные будут собираться ежегодно, и это названо мониторингом, а оценка проводиться раз в пять лет. Насколько отличаются данные, собираемые ежегодно, от тех, по которым будет проводиться оценка раз в пять лет? Или они совпадают? Здесь можно строить предположения, но ясности в тексте нет. Дискуссионным является и сам вопрос о периодичности – будут ли собираемые сведения действительно использоваться ежегодно, или это еще одна нагрузка на организации?

До сих пор по разным аспектам научной жизни происходило утяжеление систем оценки и разного рода форм и метрик, но при этом серьезные решения об изменениях принимаются, судя по всему, в том числе и по недавнему проекту реформирования государственных академий, совсем по иным параметрам. Мониторинг и оценка – это всегда дорого стоит, и в пояснительной записке нет обоснования целесообразности роста таких затрат. Более того, сказано, что все эти процедуры не потребуют дополнительных бюджетных расходов. Значит, это будет чья-то дополнительная бесплатная работа или произойдет перераспределение имеющихся средств?

Таким образом, пока при чтении проекта возникает слишком много серьезных вопросов, и при этом изумляет внимание к некоторым мелочам – например, в тексте можно найти слова о необходимости «усиленной квалифицированной электронной подписи» при оформлении документов по оценке. Не раскрыты важные аспекты, а некоторым бюрократическим моментам придано особое значение», – заключила Дежина.

Петр Своекоштный

Источник: ПОЛИТ.ру.